Текст книги "Оттепель (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

Глава 37
Задание

Королёв приехал в Кремль двадцать восьмого сентября, в четыре часа дня. Вызов пришёл накануне вечером, через директора завода в Химках: завтра, шестнадцать ноль-ноль, с собой Глушко. Тема – при встрече. Королёв не задавал вопросов: по телефону не задают. Сталин вызывал его дважды за всё время, и оба раза тема при встрече оказывалась такой, что хорошо, что по телефону не сказали.

Глушко ехал с ним в одной машине, полуторке с брезентовым верхом, которая была закреплена за заводом и которая пахла бензином и кислотой, потому что на ней же возили канистры на испытательную площадку в Софрино. Глушко сидел молча, руки на коленях, и руки были в ожогах, как всегда, и в тусклом свете, проникавшем сквозь брезент, ожоги казались темнее, чем были.

– Как думаешь, зачем? – спросил Королёв, когда машина проехала Белорусский вокзал.

– Не знаю, – сказал Глушко. – Но если бы хотели закрыть программу, не вызывали бы двоих.

Это была логика двигателиста: если машину разбирают, снимают одну деталь за другой, а не тащат всю на стенд. Королёв усмехнулся и больше не спрашивал.

В приёмной их не держали. Поскрёбышев кивнул: проходите. Кабинет, стол, карта. Сталин за столом, в кителе. На столе, кроме обычных папок, лежал развёрнутый лист – карта Финского залива, крупного масштаба, с островами, с глубинами, с отметками фарватеров.

– Садитесь, – сказал Сталин. – Сергей Павлович, скажите мне одну вещь. Изделие двести двенадцатое. Сколько единиц готово.

– Шесть, – сказал Королёв. – Три прошли приёмочные испытания, три на доводке. К концу сентября будут все шесть.

– На какую дальность оно летает?

– По паспорту двести десять. По испытаниям от ста девяноста до двухсот тридцати, зависит от ветра, температуры и топливных клапанов.

– А точность?

– Круговое вероятное отклонение два – два с половиной километра на дальности двести. На меньшей дальности точнее: на ста пятидесяти километрах – полтора километра.

Сталин выслушал. Потом повернул карту Финского залива так, чтобы Королёв и Глушко видели её одинаково, и пальцем указал на точку в восточной части залива.

– Лавенсаари. Наш остров, гарнизон, аэродром. Знаете?

– Знаю, – сказал Королёв. – Королёвская батарея стотридцаток, полк морской пехоты. Скалистый, северо-западный мыс открыт в сторону моря.

– Отсюда, – сказал Сталин и провёл пальцем от Лавенсаари на северо-запад, к берегу Финляндии, – до Хельсинки сто пятьдесят – сто шестьдесят километров. Порт Хельсинки. Военно-морская база Катаянокка.

Палец остановился. Королёв смотрел на карту. Глушко смотрел на Королёва.

– Три изделия, – сказал Сталин. – По порту. Октябрь.

Тишина. Не долгая – три секунды. Но три секунды, в которые Королёв перестал быть конструктором, думающим о дальности и отклонении, и стал человеком, который понял, что его машину сейчас используют не на полигоне и не на испытании, а на войне, и что цель – не мишень в подмосковном лесу, а город с людьми.

– Порт, – повторил Королёв.

– Порт. Грузовые причалы, военно-морская база. Не жилые кварталы. Но я не могу вам гарантировать, что все три лягут в порт, и вы не можете мне этого гарантировать, потому что отклонение два километра, и два километра от порта – это город. Я это понимаю. Вы должны это понимать тоже.

Королёв кивнул. Не быстро и не медленно – так кивают, когда принимают сказанное не как приказ, а как факт, который нужно вместить и с которым нужно работать.

– Зачем, – сказал он. Не «зачем бомбить Хельсинки» – «зачем именно так, именно сейчас, именно тремя».

Сталин ответил. И ответ был не военным, а политическим, и Королёв слушал его с тем вниманием, с каким инженер слушает задачу, условия которой лежат за пределами его чертежа, но без которых чертёж не имеет смысла.

– Финляндия воюет на стороне Германии. Пока воюет – мы держим на Карельском фронте пятнадцать дивизий, которые нужны на других направлениях. Переговоры через Стокгольм идут с этого месяца. Молотов предложил условия: граница тридцать девятого года, нейтралитет. Маннергейм тянет, потому что рассчитывает на Бека. Рассчитывать перестанет, когда увидит, что мы можем ударить по его столице, а он не может этому помешать. Три изделия по порту – не бомбардировка. Это аргумент. Маннергейм – старый солдат, он читает аргументы лучше, чем ноты. Три взрыва в четыре утра, и его ПВО не обнаружит ни одного, – это аргумент, после которого нота из Стокгольма будет выглядеть иначе.

– Понял, – сказал Королёв.

– Валентин Петрович, – сказал Сталин, повернувшись к Глушко. – Доставка. Изделия на Лавенсаари. Что нужно.

Глушко ответил сразу, без паузы и без бумаги: цифры он держал в голове, как хирург держит в голове группу крови пациента.

– Три изделия. Каждое – ящик шесть метров на полтора. Вес тысяча сто килограммов. Перевозка морем, тральщиком или транспортом, от Кронштадта. Фарватер через минные поля – нужен опытный командир, который ходил на Лавенсаари раньше. Кислоту везти отдельно, не в баках изделий: на волне плещет, разъедает уплотнители. Заправка на месте, перед пуском. Заправлять буду сам.

– Сколько времени от доставки до готовности к пуску.

– Двое суток. Первые сутки – сборка рам на площадке. Нужен твёрдый грунт, скала лучше всего, бетон – если есть сапёры. Вторые сутки – заправка, проверка автопилотов, выставление азимутов. Иванцов считает азимут, ему нужны точные координаты точки пуска и точки цели. Координаты Лавенсаари у меня есть, координаты порта Хельсинки – нужны от штаба флота.

– Получите, – сказал Сталин. – Координаты, командира тральщика, сапёров для площадки. Василевский координирует. Об этом знают пять человек: я, Василевский, Молотов и вы двое. Командир тральщика не знает, что везёт. Гарнизон Лавенсаари не знает, зачем вы приехали. Шифровка командиру гарнизона будет из трёх слов: «Содействовать. Не спрашивать.»

Королёв слушал и считал. Не на бумаге – в голове. Сто пятьдесят пять километров от северо-западного мыса Лавенсаари до порта Хельсинки. Азимут – примерно триста десять – триста пятнадцать градусов, Иванцов уточнит. Скорость изделия на маршевом участке – шестьсот двадцать километров в час. Время полёта – пятнадцать минут. Три изделия с интервалом в две минуты. Через двадцать минут после первого пуска всё будет кончено, и на площадке останутся пустые рамы, а в Хельсинки – три воронки. Или две, если одно собьётся с курса. Или ни одной, если гироскопы откажут.

– Какова вероятность, что все три попадут в порт? – спросил Сталин.

– Порт Хельсинки – два на три километра, если считать с базой Катаянокка. Отклонение на ста пятидесяти пяти километрах – полтора километра. При трёх пусках вероятность хотя бы одного попадания в порт – выше девяноста процентов. Вероятность всех трёх в порт – чуть больше половины. Одно или два могут лечь с перелётом или недолётом, и тогда это город.

– Я это знаю, – сказал Сталин. – Я спросил не для того, чтобы вы меня успокоили, а для того, чтобы цифра была названа. Чуть больше половины – это значит, что почти в каждом втором случае хотя бы один снаряд попадёт в жилой квартал.

– Да.

– Решение моё, – сказал Сталин. – Ответственность моя. Ваша задача – техническая: доставить, собрать, заправить, запустить. Точность – максимальная, какую можете обеспечить. Иванцов пусть проверит азимут трижды.

– Он и так проверяет трижды, – сказал Королёв. – А потом проверяет, правильно ли проверял.

Сталин не улыбнулся.

– Значит, пусть проверит и это тоже.

– Теперь о сроках, – сказал Сталин. – Конец октября. Двадцатые числа. Точную дату согласуете с Василевским – зависит от погоды на заливе и от графика конвоев на Лавенсаари. Пуск – ночью, до рассвета. Темнота нужна не вам, а гарнизону: после пуска остров может быть обстрелян финскими батареями с северного берега, и эвакуация группы должна быть завершена до того, как финны пристреляются.

– Группа, – сказал Королёв. – Я, Глушко, Иванцов, один техник. Четверо.

– Четверо, – подтвердил Сталин. – И двадцать сапёров для площадки, их выделит командир гарнизона. Итого двадцать четыре человека, которые будут знать, что произошло. Из них двадцать сапёров не будут знать зачем.

Королёв сидел неподвижно, с папкой на коленях, и в папке лежали чертежи, которые он взял на случай, если разговор пойдёт о конструкции, но разговор пошёл не о конструкции, а о войне, и чертежи остались в папке.

– Есть вопросы, – сказал Сталин.

– Один, – сказал Королёв. – После Хельсинки. Если Маннергейм подпишет. Что дальше с программой? Серия двести двенадцатого – продолжается?

– Продолжается. Два изделия в неделю. К весне – тридцать единиц. Куда и зачем – решу, когда будет карта весны. Программу не закрываю, Сергей Павлович. Хельсинки – начало, не конец.

Королёв встал. Глушко тоже. У двери Королёв обернулся.

– Товарищ Сталин. Попадём.

– Попадите, – сказал Сталин.

Они вышли. В коридоре Глушко сказал негромко:

– Кислоту в канистрах через залив не повезу. Нужны стеклянные бутыли, двадцатилитровые, оплетённые. На волне канистры текут через уплотнитель. Достану на заводе.

Королёв кивнул. Они вышли во двор, сели в полуторку, и полуторка тронулась, и Москва за бортом была сентябрьская, с жёлтыми листьями на бульварах, с трамваями, с людьми в пальто, которые шли по тротуарам и не знали ничего ни о Лавенсаари, ни об изделии 212, ни о том, что решилось за последний час на втором этаже кремлёвского корпуса.

Сталин между тем снял трубку и попросил Молотова.

– Вячеслав Михайлович. По Стокгольму. Маннергейм получит наш аргумент через месяц. После этого повторите предложение на тех же условиях.

Следующая книга /work/594599