Текст книги "Оттепель (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 24
Берег

Когда земля качнулась, Сёмин вцепился в бруствер обеими руками. Показалось: обвал, сейчас траншея сложится и накроет. Но рушилась не земля. Били орудия. Через секунду после первого удара пришёл звук, низкий и сплошной, без пауз, без отдельных выстрелов: стена грохота, у которой не было ни начала, ни конца, ни направления. Стена стояла и не падала. Дрожал воздух, дрожали щёки, зубы вибрировали в челюсти.

Сёмин стоял, прижавшись спиной к стенке траншеи, держал карабин и не слышал ничего, кроме грохота. Грохот был уже не звуком. Он стоял в воздухе сплошной массой, давил на грудь и на перепонки. В нём можно было дышать, но не думать: мысль требует тишины, а тишины не было.

Через сорок минут стихло. Не сразу: сначала дальние батареи перенесли огонь в глубину, грохот стал тоньше и реже, между ударами легли паузы, и в паузах встала тишина, странная, ватная; уши ещё гудели от того, что было, и не слышали того, что будет.

– Вперёд, – сказал Краснов.

Голос ротного дошёл не словом, а движением: Краснов шёл по траншее, за ним шли люди, и Сёмин пошёл тоже. Когда идут все, идёшь и ты, не от храбрости, а оттого, что несёт поток.

Из траншеи, ходом сообщения, вниз, к берегу. Ход кончился у промоины. Дальше открытое место: двадцать метров до воды, песок, ил, примятая трава. На берегу лежали лодки, плоскодонные, деревянные, разложенные ночью сапёрами. По десять человек на лодку. Лопатин скомандовал:

– Третье отделение, четвёртая лодка. Бегом.

Они бежали. Двадцать метров до воды, по песку, проседавшему под сапогами; Сёмин бежал третьим, за Тимохиным и Бережным, следом Касатонов, Васькин, Лопатин. Лодка лежала днищем вверх. Перевернули. Столкнули в воду. Залезли кто через борт, кто с кормы. Лодка осела, вода была холодная, ноги промокли сразу: на дне лодки стояла вода.

Гребли. Двое вёслами, остальные руками, досками, чем попало. До того берега восемьдесят метров. Течение сносило влево, лодка шла дугой, и берег приближался медленнее, чем хотелось.

На сороковом метре начался огонь.

Не залп и не очередь. Одиночный выстрел, далёкий, справа и сверху. Потом второй. Третий. Потом пулемёт: длинная очередь, пули легли по воде, вода вскипела мелкими белыми фонтанчиками. Фонтанчики шли линией, линия шла к лодке, и Сёмин подумал: сейчас. Но линия прошла мимо, левее, и ударила в лодку, что шла в тридцати метрах. Оттуда закричали, лодка осела, люди посыпались в воду.

– Греби! – крикнул Лопатин.

Гребли. Пулемёт хлестнул снова. Снова мимо, снова по соседней лодке. Сёмин, пригнувшись за бортом, грёб доской; доска черпала воду, толку от неё было мало, но он грёб. Грести значило двигаться. Стоять под пулемётом значило умереть.

Берег. Западный. Обрыв высотой метра четыре. Глина, мокрая, скользкая, в корнях и камнях. Лодка ткнулась носом в ил. Сёмин перемахнул через борт, встал по колено в воде, побежал к обрыву. Рядом бежали Тимохин, Касатонов, Бережной, Лопатин.

Васькина не было.

Сёмин обернулся. Васькин лежал на дне лодки лицом вниз, и вода под ним была красная. Пуля вошла в спину между лопатками, когда он пригибался. Он не закричал и не застонал. Просто лёг. Руки, минуту назад державшие трёхлинейку, лежали по бокам тела ладонями вверх, и на ладонях стояла вода.

– Сёмин! – крикнул Лопатин. – К обрыву!

Сёмин побежал к обрыву.

Под обрывом было укрытие. Пулемёт садил сверху, с высоты девяносто три, но обрыв давал мёртвую зону, и в ней, прижавшись к глине, лежали и сидели человек сорок, из разных взводов, перемешанные, мокрые, с оружием. Среди них ротный, Краснов: лежал на боку и кричал в телефонную трубку, и провод от трубки уходил в воду, через реку, на тот берег.

Пулемёт бил длинными очередями, с паузами на перезарядку. Очередь длилась секунд семь-восемь. Между очередями пауза в три-четыре секунды. Краснов считал паузы, лёжа у обрыва, и Сёмин видел, как шевелятся его губы: раз, два, три, четыре. Снова очередь. Снова пауза. Раз, два, три, четыре.

Лодки продолжали идти. Не все: часть перевернуло, часть пробило. Но те, что шли, доходили до берега; люди вылезали, бежали к обрыву, и число живых под обрывом росло.

На четвёртой паузе Краснов крикнул:

– Вверх! Все! Быстро!

Сёмин полез. Вверх по обрыву, по глине, цепляясь за корни, за камни, за траву. Карабин бил по спине, скользили колени, скользили руки; рядом лез Тимохин, рядом Бережной. Пулемёт ударил снова, но очередь прошла высоко, над головами: угол обстрела не позволял бить по склону. Сёмин перевалил через край, упал в траву. Перед ним была ровная земля, а в пятидесяти метрах лежала немецкая траншея, первая линия: бруствер, колья, проволока в один ряд.

Пятьдесят метров. Семь секунд бега. Пулемёт молотил, но по берегу, по следующей волне, что лезла вверх; те, кто был уже наверху, оказались в мёртвой зоне между обрывом и первой траншеей.

Сёмин вскочил. Побежал. Проволока в один ряд, на кольях. Перепрыгнул, зацепился полой гимнастёрки, рванул, порвал, перевалился. Траншея: прыгнул вниз, на дно, глубина по грудь. Пусто. Немцы ушли из первой траншеи во время артподготовки, отошли ко второй: первую отдают, вторую держат.

Рядом спрыгнул Тимохин, за ним Бережной, за ними ещё двое из чужого отделения. Лопатин не спрыгнул: перевалил через край и сел на бруствер, держась за левую руку. Рука в крови от локтя до кисти. Осколок миномётный, не пулемётный: мина легла слева, когда они бежали.

– Лопатин, – сказал Сёмин.

– Нормально. Кость цела. Перевяжи.

Сёмин достал из кармана индивидуальный пакет. Бинт, ватная подушечка, булавка. Перевязал Лопатину руку быстро, неаккуратно, как умел. Бинт промок сразу, но кровь замедлилась.

– Держит, – сказал Лопатин. Взял автомат в правую руку. Левая висела.

Касатонов спрыгнул в траншею. Огляделся. Пулемёт с высоты девяносто три работал по-прежнему, но теперь по берегу и по обрыву, не по траншее: траншея лежала ниже линии огня. Касатонов прошёл вправо, нашёл стрелковую ячейку, где бруствер вставал чуть выше и открывался сектор на высоту. Сел. Положил винтовку на край. Посмотрел в прицел.

– Двести пятьдесят, – сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. – Амбразура видна. Попробую.

Выстрел. Пулемёт не замолчал.

Второй выстрел. Пулемёт смолк на три секунды, потом снова.

– Попал, – сказал Касатонов. – Второй номер сменил.

Третий выстрел. Шесть секунд тишины. Касатонов нащупал такт: стрелял, едва дот начинал очередь, и тот захлёбывался на три-четыре секунды. Этих секунд хватало тем, кто полз по обрыву.

Но совсем дот не умолкал. Каждая пуля Касатонова убивала пулемётчика, и на место садился следующий: людей в доте хватало. Снайпер мог держать дот на привязи. Перебить его в одиночку не мог.

Краснов пришёл по траншее через пять минут. Спокойный. Телефон в руке, провод за ним.

– Гаубица идёт, – сказал он. – Прямая наводка. Ждём.

Ждали. Час. Полтора. Касатонов стрелял, не давая пулемёту работать без перерыва, и каждый выстрел покупал три-четыре секунды тишины. Сёмин сидел на дне траншеи, прислонившись к стенке, карабин на коленях. Смотрел на карабин. Карабин был мокрый, в глине, но затвор чистый: Сёмин протёр его рукавом. Магазин полный, десять патронов ждали. Сёмин ждал вместе с ними.

Рядом сидел Бережной. Молчал. Лицо серое. Руки на автомате, не дрожали. Но губы он сжал так, что белели.

В тринадцать десять ударило. Тяжело, не как миномёт и не как полевая пушка: густо, глубоко, так, что вздрогнули стенки траншеи. Гаубица. Стопятидесятидвухмиллиметровая. Прямая наводка. По высоте.

Второй удар.

Третий.

Пулемёт замолчал.

Тишина. Настоящая. Без очередей, без свиста, без ударов. Только далёкая канонада на правом фланге, где шла другая дивизия, другой бой, другая арифметика.

– Вперёд! – крикнул Краснов из-за поворота траншеи.

Сёмин встал. Вылез из траншеи. Побежал.

Двести метров до второй линии. На этот раз не один: рядом Тимохин, рядом Бережной, слева люди из первого взвода, справа из третьего. Рота шла цепью, пригнувшись; Сёмин бежал в цепи с карабином в руках и видел вторую траншею: бруствер, проволоку, движение за бруствером, каски. Оттуда стреляли, пули шли навстречу, воздух трещал.

Сёмин упал. Не оттого, что попали, а оттого, что так учили: упал, прицелился, выстрелил. Карабин к плечу, на мушке каска над бруствером, дистанция сто пятьдесят метров. Выстрел. Каска исчезла. Попал или нет, неизвестно. Второй выстрел, по другой каске. Третий. Четвёртый. Десять патронов; перезарядка, обойма из подсумка. Ещё десять.

Рядом Тимохин бил из автомата короткими, по три патрона. Бережной тоже. Касатонов откуда-то сзади, из первой траншеи, стрелял из винтовки, и каждый его выстрел снимал каску.

Цепь поднялась. Побежали. Сто метров. Пятьдесят. Тимохин бросил гранату. Перелетела через бруствер, взрыв, крик. Сёмин через проволоку, через бруствер, вниз, в траншею. На дне немец, живой, с автоматом. Они оказались друг против друга: двое в траншее шириной в метр, на расстоянии вытянутой руки.

Оба замерли. Секунда, в которую ни один не двинулся. Немец потянулся к автомату на ремне. Это движение и сломало ступор. Сёмин ударил. Не в подбородок, куда попало: приклад пошёл вбок, скользнул по каске, съехал, врезался в плечо и ключицу. Удар вышел неловкий, как у человека, который бьёт впервые в жизни. Но в него лёг весь вес карабина и всё, что было в Сёмине. Немца отбросило к стенке траншеи, он ударился спиной, осел. Автомат выпал. Немец сидел у стенки, живой, с перекошенным лицом, держась за плечо. А Сёмин стоял над ним, дышал ртом, и руки не держали карабин: ствол ходил вверх-вниз, и он не мог его остановить.

– Сёмин! – крикнул Лопатин откуда-то слева, из-за поворота. – Живой?

– Живой.

– Иди сюда. Траншея наша.

Сёмин перешагнул через немца. Тот сидел у стенки и не двигался. За поворотом был Лопатин, с одной рукой, с автоматом в правой; рядом Тимохин, Бережной, двое из чужого отделения.

– Касатонов?

– Здесь. – Касатонов подошёл по траншее с другой стороны. Винтовка на плече. – Семь штук, – сказал он. Не хвастаясь. Отчитываясь.

Краснов прошёл по траншее от конца до конца. Шёл медленно, считая головы. У каждого поворота останавливался, смотрел: кто сидит, кто лежит, кто перевязывает, кто не шевелится. Дошёл до конца, вернулся.

– Лопатин. Сколько в третьем.

– Четверо. Я, Сёмин, Тимохин, Касатонов. Бережной – из второго, но он с нами.

– Васькин?

– В лодке.

Краснов кивнул. Не записал: записывать будут потом. Прошёл дальше, к следующему отделению. Через десять минут вернулся к началу траншеи и сказал Лопатину:

– Семьдесят три.

И пошёл к телефону.

Сёмин сел на дно траншеи. Немецкой. На западном берегу. На том берегу. Две недели он смотрел на него из ячейки, и берег казался далёким. А он оказался – вот, под ним.

– Закрепиться, – сказал Краснов, вернувшись. – Ждём подкрепление. Двадцать девятая мотострелковая переправляется. К вечеру будут.

Через час пришло подкрепление: первый взвод двадцать девятой, тридцать человек. С ними боеприпасы, вода, перевязочный материал. Фельдшер перевязал Лопатину руку заново, чисто и плотно, с шиной из дощечки.

– Кость цела, – подтвердил фельдшер. – Мясо порвало. Заживёт. В госпиталь бы.

– Потом, – сказал Лопатин.

– Потом так потом.

Фельдшер пошёл дальше, к следующему раненому. Лопатин остался.

К вечеру то, что осталось от роты, держало вторую линию. Впереди, в двухстах метрах, была третья, немецкая, из неё постреливали, а за ней тыл, дорога. По дороге где-то шёл Нечаев со своими танками, где-то шла двадцать девятая мотострелковая, и кольцо то ли замыкалось, то ли нет, и Сёмин об этом не знал. Он знал только свою траншею, свой карабин, четыре патрона в магазине, Лопатина рядом, Касатонова за поворотом и Тимохина, который спал, прислонившись к стенке, с автоматом на коленях. Спал крепко, как спят люди, не спавшие двое суток, которым уже всё равно, стреляют вокруг или нет.

Сёмин не спал. Сидел и смотрел на восточный берег, с которого пришёл утром.

Берег темнел вдали, и на нём горели огни, и огни были свои. Между Сёминым и огнями лежала река, которую он перешёл. Река осталась за спиной, а не перед глазами.

Он был на том берегу. Живой.

Глава 25
Пороги

Лейтенант Чумак знал про Днепр три вещи: ширину, глубину, течение. Остальное было обстоятельствами: берега, немцы, артиллерия, погода, война. Ширина, глубина и течение были фактами. С фактами Чумак работал, обстоятельства терпел.

Он был из Днепропетровска и Днепр знал с детства. Не этот, запорожский, а тот, городской, широкий, по которому летом ходили пароходы и на берегу которого он научился плавать в семь лет. В понтонную роту попал по распределению из училища, остался, потому что понравилось. Понтоны были честной работой: железо, вода, расчёт. Посчитаешь правильно – мост стоит. Ошибёшься – мост тонет, и люди на мосту тонут тоже, и виноват ты, точно ты, потому что мост это математика, а математика не врёт.

Четвёртого июля, в пять часов сорок минут утра, Чумак стоял по колено в воде у восточного берега Днепра и держал за борт десантную лодку.

Перед ним лежала река, семьсот метров от берега до берега, и в предрассветных сумерках она казалась не водой, а пустотой, тёмной и движущейся, с белыми полосами пены там, где из этой пустоты торчали камни. Пороги. Плотину ДнепроГЭС Сталин в сентябре сорок первого взрывать запретил, и сапёры отступили, не закончив минирования. Плотина простояла зиму и весну, но в мае сорок второго немецкая авиация нанесла три удара по её телу: бомбили как оборонительную меру, чтобы понизить уровень воды и затруднить переправу. Бетон дал трещины, вода нашла дорогу, к июню уровень упал на четыре метра, и пороги, двадцать лет лежавшие на дне водохранилища, поднялись. Гряды камней, через которые не пройдёт ни лодка, ни понтон. Между грядами проходы. Четыре. Мост можно поставить только через второй, самый широкий.

Рядом с Чумаком стоял старшина Ковальчук, бывший речник с Припяти, который до войны водил баржи и знал воду так, как городской человек знает асфальт: по звуку, по запаху, по тому, как ведёт себя волна у борта. Он держал вторую лодку и тихо, ровно, не повышая голоса, матерился негромким речным матом, в котором не было ни злости, ни раздражения, один ритм, как у молитвы. Чумак за год привык: пока Ковальчук матерится, всё в порядке. Замолчит – значит, что-то не так.

Лодка была ДСЛ: десантная складная, фанерная, на десять человек с грузом. Рядом ещё одиннадцать таких же, в каждой по десять бойцов передового отряда, мокрые, молчаливые, с оружием, с вещмешками. Темнота стояла полная: луны нет, облака, фонарей нет. Ориентироваться можно было только по звуку воды и по белым камням на берегу, которые сапёры пометили известью ещё вчера.

– Течение усилилось, – сказал Ковальчук, на секунду прервав мат.

– Вижу.

– С вечера прибыло. Сантиметров пять.

Пять сантиметров подъёма прибавляли течению процентов десять-пятнадцать. Снос будет сильнее, чем Чумак вычислил вчера.

– Пройди по лодкам. Скажи каждому старшему: угол больше на три градуса вправо. Если несёт – не бороться, а доворачивать. Лучше выйти на пятьдесят метров ниже, чем перевернуться.

– Понял.

Ковальчук пошёл вдоль берега, от лодки к лодке, и мат его, удаляясь, делался тише, тонул в плеске воды. Чумак остался.

В шесть ноль-ноль ударили орудия.

Здесь артподготовка звучала иначе, чем у Орши: дальше, глуше. Батареи стояли в шести километрах от берега, в балках, замаскированные, и звук приходил ослабленным. Но на том берегу, в семистах метрах, было видно: вспышки, столбы земли, дым. Немецкие позиции держали две роты пехоты и четыре пулемёта. Они принимали на себя то, что Кирпонос копил полгода.

Десять минут. Артиллерия перенесла огонь глубже.

– На воду! – крикнул Чумак.

Двенадцать лодок разом оттолкнулись от берега. Гребцы, по двое в каждой, ударили вёслами. Лодки пошли.

Чумак сидел в первой лодке, на носу, с компасом и с фонариком. Фонарик не зажигал: на крайний случай, если потеряется ориентир. Ориентиром служил белый камень на западном берегу, в темноте бледное пятно, точно напротив второго прохода между порогами. Чумак смотрел на камень и правил курс голосом:

– Правее. Ещё. Держи.

Течение тянуло влево. Первое из трёх. Лодка шла боком, как краб: каждый гребок двигал её вперёд на полтора метра и сносил влево на полметра. Чумак считал в уме: при таком сносе дуга около трёхсот пятидесяти метров, при скорости гребли два метра в секунду это семь с половиной минут. Если гребцы не устанут. Если течение не усилится. Если не вынесет на порог.

На третьей минуте пришли пороги. Чумак услышал их раньше, чем увидел: шум воды, не ровный, а рваный, с всплесками, с ударами, и в темноте, впереди и слева, белое: пена на камнях. Проход правее. Камень-ориентир прямо по курсу.

– Правее! Сильнее правым!

Гребцы навалились. Лодка развернулась носом правее. Порог прошёл слева, в десяти метрах: шум, пена. За ними тишина следующего плёса. Между грядами течение ослабло, лодка пошла прямее, и камень на том берегу стал ближе.

Шестая минута. Второе. Глубина: дно мелькнуло под лодкой, светлые камни, весло скребнуло по чему-то твёрдому, гребец чертыхнулся. Полтора метра. На выходе из прохода было мелко: сядь лодка, пришлось бы тащить вручную.

– Левее, глубже! – крикнул Чумак.

Лодка отвернула от мели. Пошла к берегу последние сто метров.

Восьмая минута. Третье. Ширина: пятьдесят метров до берега.

Берег. Чумак выбрался первым. Песок, камни, осока. Тихо. Сзади плеск: подходили остальные лодки, одна за другой, люди выбирались, на берегу становилось людно. Всё молча, без крика, без команд, только хлюпанье воды и тяжёлое дыхание.

Первый выстрел раздался через четыре минуты после высадки. Одиночный, винтовочный, справа, с позиции, которую артиллерия не достала. Пуля ушла в воду. Второй тоже мимо. Третий попал: кто-то упал и сказал короткое, сквозь зубы.

Командир передового отряда, капитан Дзюба, скомандовал:

– Первая рота – на высотку. Вторая – вправо, по берегу. Третья – в резерве, у лодок. Сапёры – ко мне.

Чумак подошёл.

– Лейтенант. Плацдарм будет через час. Мост когда?

– Понтоны на том берегу. Переброска – на лодках, по частям. Первая секция – через сорок минут после начала. Полный мост – четыре часа. Если не будут бить по реке.

– Будут. Батарея в полутора километрах, артиллерия её не сняла. Начнёт работать, как рассветёт.

– Тогда – под огнём. Пять-шесть часов.

– Начинай.

Чумак вернулся к берегу. Ковальчук уже разворачивал лодки обратно, за первой партией понтонных секций: они ждали на восточном берегу, сложенные штабелями, под маскировочной сетью. Мат стих. Ковальчук работал молча, и Чумак это отметил, посмотрел внимательнее: лодки садились ниже обычного, течение прибыло ещё.

– Ковальчук. Первый рейс – две секции. Полегче, чтобы не сидеть по борта. Второй – три. Дальше – по обстановке.

– Понял.

Ковальчук сел в лодку. Гребцы ударили вёслами. Лодка пошла обратно, в темноту, через пороги, против течения, медленнее и тяжелее. Против течения всегда тяжелее.

Чумак ждал у воды на западном берегу. За спиной стреляли: Дзюба с первой ротой брал высотку. Стрельба была негустая, короткая, с паузами. По ней Чумак понимал: сопротивление слабое, высотку возьмут быстро.

Начало светать. Небо на востоке стало серым, потом розовым, и Днепр проступил из темноты, широкий, серый. Пороги наконец стали видны: камни торчали из воды в ста метрах правее того места, где прошли лодки. Между камнями кипела вода. Вынеси туда лодку, и она перевернулась бы за секунду, и люди в шинелях и сапогах, с автоматами, ушли бы на дно: плавать в сапогах и с автоматом умеют немногие, а в пороге не умеет никто.

Но лодки прошли. Все двенадцать. Потеря одна, уже на обратном пути: пустая лодка, без людей, перевернулась на пороге. Гребцы выплыли.

В семь тридцать батарея, о которой говорил Дзюба, ожила. Первый снаряд лёг в воду в ста метрах от берега: столб воды, грохот, и по всему берегу люди вжались в землю. Второй ближе, пятьдесят метров. Третий на берегу, в двадцати метрах от Чумака. Осколки прошли над головой, один ударил в штабель понтонных секций с первого рейса, секция лопнула по шву, и Чумак увидел, как из неё потекла вода, хотя она ещё не стояла на воде.

– Повреждённую – в сторону, – сказал он сапёру. – Заменим.

Артиллерия молотила пятнадцать минут. Потом смолкла: свои контрбатарейщики нащупали и накрыли. Чумак пролежал эти пятнадцать минут в воронке и считал секции: привезено восемь, повреждена одна, годных семь. Для моста нужно сорок пять. Пять рейсов по восемь-девять секций. На каждый рейс с погрузкой и разгрузкой уходил час. Пять часов, если батарея молчит. Шесть-семь, если начнёт снова.

Чумак встал. Отряхнул глину с коленей. Пошёл к воде, где Ковальчук уже разгружал второй рейс: три секции, тяжёлые, железные. Четверо сапёров тащили каждую по песку к месту сборки, на ровную площадку, расчищенную ночью. Там двое с ключами уже соединяли первые две секции. Замок встал, Чумак проверил: затянут, без люфта.

Мост рос медленно. Секция за секцией, замок за замком. Каждая секция давала шесть метров, и каждые шесть метров стоили рейса лодки через пороги, с двумястами килограммами железа на борту.

К полудню двадцать четыре секции стояли на месте, мост дотянулся до прохода между порогами. Между грядами течение было слабее, полтора метра в секунду вместо трёх на открытой воде; понтоны стояли ровнее, тросы не гудели так, как на первых секциях в основном русле. Но один трос всё-таки лопнул, секцию повело. Чумак влез в воду по пояс, упёрся ногами в камни на дне, ухватил трос, не давая секции уйти. Течение тянуло не рывком, а ровно, с той тупой настойчивостью, с какой вода тянет всё, что в ней стоит. Бороться с ней нельзя, можно только держать, упираясь и зная, что долго не выстоишь.

Вода была холодная. Пальцы на тросе немели. Ковальчук, увидев, бросился к лодке, прихватил запасной трос, подплыл, завёл новый, затянул. Пять минут. Всё это время Чумак молчал: слова были лишние, руки держали, ноги стояли. Ковальчук затянул замок, крикнул «Готово!». Чумак разжал пальцы, вылез, сел на берег. Кисти не слушались, сводило от холода и оттого, что держал на пределе; он сидел и ждал, пока отпустит, потому что через двадцать минут лезть в воду снова, ставить следующую секцию.

Ковальчук подошёл. Присел рядом. Молчал. Не матерился. Чумак это заметил.

– Что.

– Ничего. Трос был гнилой. Второй такой же – от третьего рейса. Проверю все.

– Проверь.

Ковальчук ушёл. Через минуту издалека снова донёсся ровный негромкий мат. Норма.

Батарея ожила в два часа дня. На этот раз прицельнее: снаряды ложились по мосту. Один попал в четырнадцатую секцию, секция разломилась, два понтона ушли вниз по течению, крутясь в водоворотах. Мост разорвался: провал в двенадцать метров. Чумак смотрел на провал и считал: секция на замену, ремонт стыка, два часа. Минус две секции: два лишних рейса.

– Ковальчук. Два рейса, срочно. Замена четырнадцатой и пятнадцатой.

– Есть.

Ковальчук ушёл к лодкам. Чумак остался у моста. Батарея смолкла: снова контрбатарейщики. Сколько у неё ещё снарядов, неизвестно. Сколько раз контрбатарейщики успеют её подавить, тоже неизвестно. Мост надо достроить до темноты: ночью по нему пойдут танки, а танки ночью по недостроенному мосту не ходят.

Чумак работал. Секция за секцией, замок за замком, трос за тросом. Руки в ссадинах, колени в синяках от ударов о понтоны, спина мокрая от воды и пота. Ковальчук работал рядом. Слов между ними не было, и не нужно: каждый знал своё. Единственным звуком был тот ровный негромкий мат. Он означал: работаем.

К восемнадцати часам мост был готов. Сорок семь секций. Чумак прошёл по нему от берега до берега. Понтоны качались под ногами, вода плескала через борта, в проходе между порогами течение гудело в тросах. Мост держался не жёсткостью, а равновесием, как держится всё, что стоит в текучей воде и не уходит на дно.

На западном берегу Дзюба удерживал плацдарм: километр по фронту, восемьсот метров в глубину. Высотка взята. Батарею, бившую по мосту, контрбатарейщики подавили окончательно: последний залп в шестнадцать двадцать, потом тишина. Потери передового отряда: двадцать семь убитых, сорок один раненый. Потери понтонной роты: четверо раненых, один утонул. Сапёр Климов. Упал с секции при обстреле, унесло течением, не нашли.

В двадцать один тридцать по мосту пошёл первый танк. Т-34, двадцать шесть тонн. Мост осел на полборта. Вода перехлестнула через понтоны. Тросы натянулись. Замки скрипнули.

Чумак стоял на западном берегу и смотрел, как танк идёт по его мосту. Руки висели вдоль тела, в ссадинах, пахли железом. За танком, в сорока метрах, второй. За вторым третий. Мост оседал и поднимался, оседал и поднимался, и в этом ритме – тяжесть, подъём, тяжесть, подъём – было дыхание. Мост дышал. Ковальчук стоял рядом и молчал.