Текст книги "Оттепель (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)

Побежали. По одному, через три метра проволочного коридора, мимо колышков, отмечающих мины, и каждый бежал так, как бегут по канату над пропастью: не дыша, не думая, только ноги, только вперёд, только не наступить, и не наступали, и проскакивали, и за проволокой падали в траву и ползли к траншее, и траншея была в ста метрах, и сто метров после минного поля казались пустяком.

Вторая линия была взята к пяти часам. Стоила дороже: двадцать шесть убитых, сорок три раненых. Минное поле, проволока, три пулемёта из бетонных колпаков. Но батальон прошёл, и за батальоном шли другие батальоны, и к полудню плацдарм расширился с четырёх километров до двенадцати, и в глубину – с трёх до семи, и в эти семь километров южного берега Двины вливались войска, как вливается вода в трещину: сначала струйка, потом ручей, потом поток, и поток этот остановить уже не сможет ни 32-я пехотная, ни полк 253-й, ни все резервы Клюге, которых у Клюге нет.

Лыков сидел на дне немецкой траншеи, во второй линии, и ел хлеб. Хлеб был из вещмешка, чёрствый, вчерашний, и крошился, и крошки падали на китель, и Лыков стряхивал их машинально, и рука при этом не дрожала, хотя час назад дрожала, а два часа назад нет. Ритм, знакомый по прошлым боям: тело отпустило, и следующие два часа будут спокойными, а потом – снова вперёд, и снова дрожь, и снова покой.

Рядом сапёр, тот, что резал проволоку, сидел и смотрел на свои руки. Руки были в порезах от проволоки, и порезы кровоточили, и сапёр не перевязывал их, а просто смотрел, как кровь стекает по пальцам и капает на немецкие доски немецкого настила.

– Перевяжись, – сказал Лыков.

– Потом, – сказал сапёр. – Там ещё третья линия. Ещё резать.

Лыков доел хлеб. Допил воду. Встал.

Третья линия через полтора километра. За ней противотанковый ров. За рвом открытая дорога на юго-запад, к Полоцку. До Полоцка семьдесят километров. Но это были уже не его семьдесят километров; его были полтора – до третьей линии, до рва, и если он пройдёт эти полтора, другие пройдут остальные, и если не пройдёт – другие всё равно пройдут, потому что на плацдарме двадцать тысяч человек, и двадцать тысяч пройдут, даже если этих восьмисот не станет.

– Батальон! Построение через десять минут. Третья линия – наша.

Глава 35
Выбор

Штаб-квартира ОКХ располагалась в Лётцене, в Восточной Пруссии, в комплексе бетонных зданий, окружённых соснами и проволокой, и Гальдер работал в кабинете на втором этаже, с двумя окнами, выходившими на озеро, которое он не видел, потому что окна были зашторены: сентябрьское солнце мешало читать карту, а карту Гальдер читал с шести утра и к девяти прочитал четырежды, и каждое прочтение делало картину не яснее, а хуже.

На карте, приколотой к планшету, стояли два красных кружка – два участка прорыва, отмеченных оперативным дежурным ночью. Южный: Кирпонос, район Апостолово – Каменка, прорыв на глубину тридцать километров за пять с лишним недель, направление – Никополь. Северный: Конев, плацдарм на Двине, расширение с четырёх до двенадцати километров за двое суток, направление – Полоцк.

Между двумя кружками – тысяча километров фронта, который держался. Но держался он на том, что оба кружка были малы, и на том, что резерв – 11-я танковая дивизия в Бобруйске, семьдесят два танка, десять тысяч человек – стоял посередине и мог за неделю дойти до любого из них.

Теперь оба кружка росли одновременно, и «неделя» означала, что дивизия успеет только к одному.

Телефон зазвонил в девять двенадцать. Гальдер снял трубку.

– Герр генерал-полковник, – голос Клейста был ровным, как всегда: Клейст не повышал тон, даже когда положение требовало крика, и ровный тон означал, что дела плохи: когда дела хороши, Клейст позволял себе лёгкую иронию, а когда плохи – становился официален. – Русские возобновили наступление на участке Апостолово – Каменка. Сегодня ночью форсировали Каменку в двух местах, южнее моста, который мы взорвали позавчера. Переправились пехотой, наводят понтоны. К утру на южном берегу – не менее полка. 125-я пехотная отходит на промежуточный рубеж. Рубеж не оборудован: не было времени.

– Что у вас в резерве? – спросил Гальдер.

– Нет. Всё в линии. Я снял батальон с правого фланга, но это затычка, не решение. Если русские введут танки на плацдарм за Каменкой, 125-я не удержит. Мне нужна ваша дивизия.

Гальдер не ответил. Не потому, что не знал ответа, а потому, что ответ зависел от второго телефонного звонка, который ещё не прозвучал, но прозвучит.

– Я доложу решение до полудня, – сказал Гальдер. – Держите рубеж. Используйте артиллерию, авиацию – всё, что есть. Полдня.

– Полдня, – повторил Клейст. В тоне не было ни обиды, ни удивления. Клейст понимал. – До полудня.

Положил трубку. Гальдер посмотрел на часы. Девять пятнадцать. Клюге позвонит через полчаса, может раньше: Двина – это его участок, и прорыв на Двине – угроза его флангу, и Клюге, в отличие от Клейста, будет не просить, а требовать, потому что Клюге – человек, который считает, что его фронт всегда главный.

Гальдер встал. Подошёл к карте на стене – большой, стратегической, от Баренцева моря до Чёрного. Стоял и смотрел. Два кружка. Один резерв. Арифметика, в которой нет правильного ответа.

Южный вариант: отправить 11-ю танковую к Клейсту. Два дня марша, на третий – контрудар по русскому плацдарму за Каменкой. Семьдесят два танка, десять тысяч человек – достаточно, чтобы сбросить полк обратно за реку и закрыть дыру. Никополь спасён. Марганец – стратегический ресурс, без него Рур не варит броневую сталь, и без броневой стали через полгода не из чего делать танки. Но: если дивизия уйдёт на юг, северный участок – Двина, плацдарм Конева – останется без прикрытия. Клюге держит его двумя потрёпанными пехотными дивизиями, и если русские введут на плацдарм свежие силы – а они введут, они уже ввели три дивизии, разведка засекла эшелоны, – Клюге не удержит, и прорыв на Полоцк отрежет группу армий «Центр» с севера.

Северный вариант: отправить 11-ю танковую к Клюге. Три дня марша, дольше – дороги хуже, мосты слабее. На четвёртый – контрудар по расширяющемуся плацдарму, пока он не стал слишком большим. Фланг «Центра» спасён, Полоцк недосягаем. Но: Клейст остаётся один, без резервов, и Кирпонос продолжает давить, и Никополь – в пятнадцати километрах, но темп русских падает: первую неделю – три километра в день, сейчас – меньше одного. У Клейста есть время, но не бесконечно.

Гальдер вернулся к столу, взял карандаш. Развернул чистый лист и начал писать не приказ, а расчёт, столбцом: что потеряем, что получим, что стоит дешевле.

Никополь. Марганец. Без марганца: броневая сталь – через шесть месяцев дефицит. Через год – критический. Запасы на складах Рура – на четыре месяца. Итого: потеря Никополя создаёт проблему через четыре-шесть месяцев, не сегодня.

Полоцк. Фланг группы армий «Центр». Без фланга: русские выходят в тыл Клюге. Коммуникации перерезаны. Двести тысяч человек – под угрозой окружения. Не через шесть месяцев – через три недели.

Четыре месяца против трёх недель.

Гальдер положил карандаш. Решение было очевидным с того момента, как он начал считать, и считать он начал в шесть утра, и три часа проверял его с разных сторон, и каждая сторона давала тот же ответ: север. 11-я танковая идёт к Клюге. Клейст будет отступать. Никополь, возможно, будет потерян. Марганец – проблема, но проблема отложенная, а отложенная проблема – это проблема, которую можно решить позже, другими средствами, если армия цела. Если армия не цела – решать нечего и некому.

Телефон зазвонил снова. Девять сорок одна. Клюге.

– Герр генерал-полковник! – голос Клюге был на полтона выше, чем у Клейста, и полутон выдавал человека, который не просит, а требует. – Русские прорвали первую и вторую линии на Двине. Плацдарм расширяется. 32-я пехотная потеряла до трети состава, полк 253-й отходит. Я не могу удержать фланг без танков.

– Вы их получите, – сказал Гальдер.

Пауза. Клюге не ожидал ответа в первом предложении. Он готовил аргументы, цифры, карту – и ни один не понадобился.

– Когда? – спросил Клюге.

– 11-я танковая выходит из Бобруйска сегодня. Маршрут – через Минск, Молодечно, Полоцк. Неделя, если дороги держат. Десять дней – если мосты придётся усиливать. Ваша задача – удержать плацдарм в нынешних границах до подхода дивизии. Не отбросить русских, не контратаковать – удержать. Когда подойдёт 11-я, мы ударим по основанию плацдарма с юго-запада, отрежем мосты и сбросим их обратно за Двину. Задача ясна?

– Ясна.

– И ещё одно, – сказал Гальдер. – Ни одного батальона с центрального участка. Рокоссовский стоит тихо, но Рокоссовский – не дурак. Если он увидит, что вы сняли батальон, он ударит на следующий день. Центр – неприкосновенен.

– Понял.

Клюге повесил трубку. Гальдер – тоже. Потом снял снова и попросил соединить с Клейстом.

Разговор с Клейстом был коротким. Гальдер говорил ровно, без извинений и без объяснений, потому что Клейст не нуждался ни в том, ни в другом: он был солдат, и между солдатами слово «нет» не требует обоснования, когда оба понимают обстановку.

– 11-я идёт на север. К вам – ничего. Отводите. Рубеж за рубежом, как делали до сих пор. Если Никополь не удержите – оставьте. Эвакуируйте оборудование заводов, взорвите шахты, уходите на линию Кривой Рог – Днепропетровск. Сократите фронт, уплотнитесь. Держитесь до зимы. К зиме решим.

– Понял, – сказал Клейст. И добавил, потому что не мог не добавить: – Марганец.

– Знаю, – сказал Гальдер. – Это моя ответственность.

Положил трубку и подошёл к окну, отдёрнул штору. Озеро за окном было серое, с рябью от ветра, и сосны на том берегу стояли тёмные, неподвижные, и утка плыла по воде, оставляя след, который расходился двумя линиями и таял.

Гальдер смотрел на утку. Потом отвернулся, задёрнул штору и сел писать приказ.

«Командиру 11-й танковой дивизии. Немедленно. Совершенно секретно. Дивизии выступить из района Бобруйска маршрутом Минск – Молодечно в район Полоцка. Начало движения – 12:00 7 сентября. Марш совершать скрытно, ночными переходами, дневной отдых в лесных массивах. Задача – по прибытии.»

Подписал. Передал адъютанту для шифрования.

Адъютант взял приказ и вышел, и Гальдер остался один в кабинете, с картой, на которой два красных кружка росли одновременно, и с решением, которое было правильным, и с последствиями, которые были неизбежны. Клейст отступит. Никополь падёт через две-три недели. Промышленность потеряет марганец. Шпеер позвонит, и Бек спросит, и нужно будет объяснить, и объяснение будет простым: двести тысяч человек группы армий «Центр» стоят дороже, чем никопольский марганец, и если через четыре месяца не из чего будет делать броню, – это задача Шпеера, а если через три недели двести тысяч попадут в котёл, – это задача, которую не решит никто.

Гальдер открыл следующую папку. Сводка потерь за август: восточный фронт – одиннадцать тысяч шестьсот убитых, тридцать две тысячи раненых, две тысячи пропавших без вести. Пополнение – восемь тысяч. Дефицит – пять тысяч шестьсот. Каждый месяц дефицит, и дефицит растёт, и каждый месяц дивизии становятся тоньше, и тонкое не значит слабое, но значит хрупкое, и хрупкое ломается не от удара, а от усталости, и усталость – это то, чего нет в сводках, но что есть в глазах каждого солдата, приезжающего в отпуск, и в письмах, которые читает цензура, и в молчании, которое стоит в казармах после отбоя.

Русские теряли больше. Разведка это подтверждала: пленные, подсчёты трупов на поле боя. Но русских было больше, и у русских за спиной была Сибирь, и Сибирь рожала солдат быстрее, чем Гальдер мог их убивать, и арифметика эта, простая, как таблица умножения, говорила то, о чём не говорили вслух: войну на истощение Германия проиграет. Не завтра, не через год, но проиграет, и вопрос не в том, проиграет ли, а в том, на каких условиях, и условия зависели от того, сколько армии останется к моменту, когда Бек решит торговаться.

Но Бек пока не торговался. Бек ждал. Чего – Гальдер не знал, и знать это было не его делом: его дело – чтобы армия была, когда Бек решит.

Гальдер убрал папку в стопку и взялся за карту.

Глава 36
Кульминация

I

Семнадцатого сентября рота Дроздова стояла в четырнадцати километрах от Никополя и никуда не двигалась.

Дроздов сидел на дне траншеи, которую его люди выкопали позавчера и которая уже выглядела обжитой: ниши в стенах, накат из жердей и земли над командным пунктом, печка из двух кирпичей и снарядной гильзы. Сентябрь в степи – днём ещё тепло, ночью уже холодно, и разница между днём и ночью – двадцать градусов, и в эти двадцать градусов умещается то, чего не было летом: роса, от которой мокнет шинель, туман по утрам, в котором немецкие снайперы работают хуже, зато миномётчики лучше, потому что миномёту всё равно, есть туман или нет.

Рота – шестьдесят три человека. Из ста сорока двух, с которыми Дроздов поднялся двадцать девятого июля, осталось шестьдесят три. Остальные – убиты, ранены, эвакуированы, и ещё четверо – больны, дизентерия, грязная вода из колодцев, которые немцы при отходе засыпали дохлыми собаками. Пополнение пришло один раз, в середине августа: тридцать человек, из них двадцать – из госпиталей, вернувшиеся после ранений, и десять – свежие, необстрелянные, которые к сентябрю стали обстрелянными, а двое из десяти – убитыми.

Чебыкин был жив. Рука зажила, рубец от плеча до локтя, подвижность восстановилась не полностью – левая рука не поднималась выше уха, – но Чебыкин был левша и стрелял правой, и для автомата левая рука нужна только чтобы держать цевьё, а держать цевьё можно и с рубцом.

Впереди, за полосой ничейной земли в четыреста метров, стояли немцы. Новая линия, шестая за семь недель, и эта линия была не похожа на предыдущие: не наспех, не за ночь, а капитально, с бетонными колпаками для пулемётов, с минными полями в три ряда, с проволокой на бетонных столбах. Клейст готовил её заранее, пока передовые части отступали рубеж за рубежом: сапёрные батальоны работали здесь с августа, и работа их была видна невооружённым глазом, и глаз этот говорил одно – здесь не пройдём.

Дроздов это видел. Комбат Зуев видел тоже. Комдив, вероятно, тоже знал. Артиллерия, которая в июле била по каждому рубежу двадцатиминутной подготовкой, к сентябрю израсходовала две трети боекомплекта, и подвоз не успевал: дороги – степные грунтовки, разбитые танками и грузовиками до состояния пыли летом и грязи осенью, и каждый снаряд, доехавший от станции до батареи, проделывал путь в сорок километров по этой пыли на полуторке, которая жрала бензин и ломала рессоры.

Наступление не остановили приказом. Оно остановилось само – как останавливается машина, у которой кончился бензин: не сразу, а с подёргиванием, с последними рывками, с надеждой, что хватит ещё на километр, и ещё, и ещё, пока не встала. Последняя атака была одиннадцатого сентября, силами двух батальонов, на участке в полтора километра. Прошли триста метров. Упёрлись в минное поле. Потеряли сорок человек. Отошли.

После этого тишина. Та самая, знакомая по зиме: позиционная, с постреливанием, с миномётными обстрелами по расписанию, с разведками боем раз в неделю, ни к чему не приводящими. Война, в которой карта не двигается, а люди – двигаются, но только по траншеям, от блиндажа к блиндажу, от завтрака к обеду, от обеда к ужину, и каждый день одинаков, и каждый день – три-четыре убитых на полк, от снайперов и мин.

Четырнадцать километров до Никополя. Дроздов видел его в бинокль – трубы, крыши, терриконы марганцевых шахт. Четырнадцать километров, шесть рядов проволоки и три минных поля. С тем, что у роты осталось – шестьдесят три человека, два пулемёта, ни одного миномёта, – эти четырнадцать километров были так же далеки, как Берлин.

II

На Двине Лыков стоял и не двигался тоже.

Одиннадцатая танковая дивизия прибыла на десятый день – дороги от Бобруйска через Минск до Полоцка оказались хуже, чем рассчитывал Гальдер: мосты не держали тяжёлые танки, сапёры усиливали по два моста в день, и каждый усиленный мост – сутки задержки. Но на десятый день – пятнадцатого сентября – семьдесят два танка были на месте, и шестнадцатого ударили по южному краю плацдарма, от Полоцкого шоссе, во фланг, и удар этот был такой, какого Лыков не видел: танки выходили из леса линией, на пятидесяти метрах друг от друга, и за танками шла пехота, и пехота была свежая, не потрёпанная, в касках и полном снаряжении.

Батальон Лыкова принял удар на четвёртом километре плацдарма. Противотанковых пушек у него было две, обе сорокапятки, и Лыков знал им цену: в лоб средний танк не возьмут, только в борт, с трёхсот метров, если повезёт. Первый танк вышел из леса прямо на позицию второй роты, и расчёт Серова – наводчик, заряжающий, подносчик – подпустил его на двести и ударил в борт, под башню, и снаряд прошёл, и танк встал, и из люка полез дым, и экипаж полез за дымом, и Серов дал второй, по следующему, и промахнулся, и третий танк развернул башню на вспышку, и снаряд лёг в трёх метрах от пушки, и Серов оглох, и заряжающий был ранен, но пушка стояла, и Серов зарядил сам и выстрелил сам, и попал, и второй танк тоже встал. После этого остальные обошли позицию Серова и пошли дальше, а Серов сидел за щитком своей сорокапятки и ничего не слышал, и из левого уха у него текла кровь.

Гранаты – по три на отделение. Бутылки с горючей смесью – Лыков приказал готовить ещё неделю назад, и бутылки были, но бросать бутылку в движущийся танк с тридцати метров – не подвиг, а статистика: один из пяти попадёт, четверо промахнутся или будут убиты раньше.

Лыков отвёл батальон на полтора километра, на вторую линию плацдарма – ту самую, которую он брал пятого сентября, двенадцать дней назад. Теперь он сидел в тех же траншеях, только с другой стороны бруствера, и стрелял в ту сторону, откуда пришёл. Война сделала круг.

Немецкие танки дошли до второй линии и остановились. Не потому, что их остановили, а потому, что линия была укреплена: за двенадцать дней сапёры нарыли противотанковых рвов, поставили мины, подтянули две батареи семидесятишестимиллиметровых, и эти батареи ударили по танкам прямой наводкой с полутора километров, и два танка загорелись, и остальные остановились, и пехота за ними залегла.

К вечеру шестнадцатого стало ясно: плацдарм удержан, но расширение прекратилось. Немецкие танки стояли в двух километрах от второй линии и стояли крепко: окопались, замаскировались, их пехота вгрызлась в землю, и теперь выбить их можно было только артиллерией, а артиллерия работала по лимиту – снаряды экономили.

Двенадцать на семь километров. Плацдарм, за который заплатили кровью, но который не стал тем, чем должен был стать – трамплином на Полоцк. Трамплин упёрся в стену из семидесяти танков, и стена стояла, и прыгать было некуда.

III

Двадцатого сентября Василевский положил на стол итоговую сводку.

Сталин прочитал. Три месяца, два направления. Шестнадцать тысяч двести убитых, сорок две тысячи раненых. Тридцать один километр на юге, четыре километра глубины на севере. Никополь не взят. Полоцк не достигнут. Ни одна стратегическая задача не выполнена.

Сталин закрыл сводку. Посмотрел на Василевского.

Василевский стоял молча. Он не оправдывался, не объяснял и не предлагал – ждал. Потому что цифры говорили сами, и к цифрам нечего было добавить: наступление сделало всё, что могло, и не сделало того, что должно было. Гальдер согнулся, но не сломался. Клейст отступил, но не развалился. Клюге удержал фланг. И теперь линия фронта выглядела иначе – южнее и дальше на запад, – но выглядела так же крепко, как три месяца назад, и прорывать её в четвёртый раз было нечем и незачем.

– Александр Михайлович, – сказал Сталин. – Садитесь.

Василевский сел.

– Три месяца и шестнадцать тысяч убитых, – сказал Сталин. – А карта сдвинулась на тридцать километров, и Гальдер по-прежнему цел.

Василевский кивнул.

Тишина. Не долгая – несколько секунд. Но секунды эти были тяжелее, чем всё, что Василевский слышал в этом кабинете за полгода, потому что в них было не раздражение и не упрёк, а то, что хуже: понимание. Сталин понимал. Понимал, что наступление было проведено правильно – Василевский не ошибся ни в одном расчёте, Кирпонос не потерял ни одной дивизии, Конев не подставился под контрудар. Всё было сделано так, как должно быть. И результат – тридцать один километр и шестнадцать тысяч убитых – был не провалом, а потолком. Тем потолком, который ставит не ошибка командования, а качество противника.

– В лоб не выйдет, – сказал Сталин.

Василевский кивнул.

– Нужно менять обстановку, – продолжил Сталин, и Василевский услышал в этих словах не вопрос, а начало, и начало это было направлено не на карту, а за карту, туда, где линии фронтов кончались и начиналась политика.

– Значит, будем менять обстановку вокруг фронта, – сказал Сталин. – Финляндия. Молотов ведёт переговоры через Стокгольм с начала сентября. Маннергейм тянет. Нужен аргумент. – Сталин помолчал. – Вызовите Королёва на следующую неделю. Я скажу ему, какой.