Текст книги "Оттепель (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 22
Канун

I

В ночь на четвёртое июля Сёмин не спал.

Не потому что не мог – мог; за две недели на передовой он научился засыпать в любом положении, в любое время, по команде и без команды, потому что сон на фронте – не удовольствие, а ресурс, и тратить его без нужды – глупость. Не спал, потому что Лопатин вечером сказал: «Не раздевайся. Подъём – в два.»

И больше ничего. Ни зачем, ни куда, ни что будет. Просто – в два. Сёмин понял. Все поняли. Тимохин проверил автомат, щёлкнув затвором дважды, и убрал в чехол. Касатонов протёр оптику фланелевой тряпочкой, которую носил в левом нагрудном кармане. Бережной перечитал письмо и убрал в карман, застегнув пуговицу. Васькин сидел на нарах и смотрел перед собой, и руки его, сложенные на коленях, были неподвижны.

– Васькин, – сказал Лопатин негромко.

– А?

– Ляг. Поспи.

– Не могу.

– Можешь. Закрой глаза и считай до ста. На сорока уснёшь.

Васькин лёг. Закрыл глаза. Дыхание его не выровнялось ни через десять минут, ни через двадцать, и Лопатин, лежавший через проход, слышал это и знал, что Васькин не спит, а лежит с закрытыми глазами и считает не до ста, а до утра. Лопатин не стал трогать его снова.

Сёмин лежал на нарах с открытыми глазами. Карабин – справа, у стены, магазин снаряжён, предохранитель на месте. Четыре запасных обоймы в подсумке. Две гранаты – в вещмешке, завёрнутые в портянку, чтобы не стукнули. Котелок, ложка, фляга с водой. Сухарь в кармане гимнастёрки. Всё, что нужно. Всё, что есть.

За стенами блиндажа, наверху, в траншее, было тихо. Обычная фронтовая ночь. Ничем не отличающаяся от предыдущей, и от той, что была неделю назад, и от той, когда Сёмин стоял в ячейке и смотрел на цаплю. Цапля улетела три дня назад. Может быть, почувствовала.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу – он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно. Касатонов, на нижних нарах у входа, перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно, и руки его двигались с той же точностью, с какой двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Лопатин замолчал. Лампа чадила – фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

II

В тридцати километрах северо-западнее, на краю поймы у Уллы, полковник Берёзов стоял по щиколотку в воде и считал.

Семьсот четырнадцать метров гати. Уложены. За три ночи, как приказал Конев: четыреста, шестьсот, семьсот четырнадцать. Последние сто четырнадцать метров – сейчас, в темноте, без фонарей, без голоса: только руки, только брёвна, только хлюпанье воды под сапогами, и шёпот сапёров, передававших фашины по цепочке. Конец гати упирался в камышовую гряду у самой воды, и от конца до уреза реки оставалось тридцать метров открытого берега – песок, ил, осока.

Берёзов посмотрел на часы. Светящиеся стрелки: час сорок. Через двадцать минут сапёры закончат. Через час – батальон на гати. Через час сорок – лодки на воде.

Рядом стоял капитан Дорохов, комбат первого батальона. Спичка во рту – из угла в угол: привычка, которая появлялась, когда он нервничал.

– Тихо, – сказал Берёзов.

– Тихо, – подтвердил Дорохов.

На том берегу – ничего. Ни огонька, ни выстрела, ни ракеты. Опорный пункт на высоте сто двенадцать молчал. Наблюдатель, если он есть, смотрит на основной участок, где Галицкий третью ночь подряд демонстрирует активность: моторы, возня, осветительные ракеты, несколько очередей по воде. Немцы привыкли. Немцы смотрят туда. Сюда – не смотрят.

Из темноты, снизу, от гати, шёл запах, которого днём не было: торф, прелый лист, железистая вода, и к этому примешивалось что-то тёплое, живое – лягушки, державшие паузу с вечера, снова начали, и хор их, ровный, бессмысленный, покрывал тот единственный звук, который мог выдать работу: глухой стук бревна о бревно, когда фашина ложилась на место.

Берёзов присел на корточки. Потрогал бревно гати, последнее, только что уложенное. Мокрое, скользкое, пахнущее смолой и болотной водой. Держит. Он встал, сделал три шага по гати – пружинит, но не проваливается. Вернулся.

– Дорохов.

– Здесь.

– Батальон на исходные. В два десять – на гать. Головной дозор – без оружия в чехлах, всё на руках, ничего не стучит. Лодки – в голове колонны, шесть пар. Тишина до воды. От воды – по обстановке.

– Есть.

Дорохов ушёл по тропе в лес, где ждал батальон. Берёзов остался у края гати. Один. В темноте, по щиколотку в тёплой болотной воде, и лягушки кричали вокруг, и перед ним – полтора километра камыша, и за камышом – река, и за рекой – берег, на который через два часа полезут его люди.

III

В Дорогобуже, в кабинете на втором этаже бывшей школы, Рокоссовский сидел за столом и ждал.

На столе – телефон, карта, стакан чая, карандаш. Карта – та же, что была в марте, в мае, в июне, но с новыми отметками, нанесёнными за последние три дня: позиции артиллерии, маршруты выдвижения, исходные районы, рубежи атаки. Карандашные линии, каждая из которых означала батальон, полк, дивизию, каждая – людей, технику, снаряды, судьбы.

Стариков позвонил в полночь: агент в Бобре подтвердил – девятнадцатая танковая на месте, штаб в здании школы на окраине, танки в капонирах вдоль дороги на Борисов. Расстояние до линии фронта – восемьдесят два километра. Время подхода при марше по шоссе – сутки. При воздействии авиацией – до полутора суток.

Рокоссовский взял стакан. Чай остыл. Отпил всё равно.

Полтора суток. Замыкание по плану – на тридцатом часу. Запас – шесть часов. Если всё пойдёт по плану. Если.

На войне по плану не идёт ничего. Рокоссовский это знал с сорок первого, когда его планы рассыпались в первые часы, и с зимы, когда планы работали, но не так, как ожидалось, – медленнее, грязнее, с потерями, которых расчёт не предусматривал. План – это карандашная линия на бумаге. Бой – это грязь, кровь, крик, дым, и карандашная линия в бою значит столько же, сколько расписание поездов во время землетрясения: ничего, кроме направления.

Но направление – это уже много.

Рокоссовский допил чай. Поставил стакан. Посмотрел на часы: час пятьдесят. Через четыре часа десять минут – артподготовка. Через четыре часа сорок минут – первые лодки на воде.

Он снял трубку телефона.

– Дежурный. Связь с командирами дивизий – проверить. Доложить готовность к двум тридцати.

– Есть.

Положил трубку. Сел ровнее. Руки на столе, по обе стороны карты. Ждал.

IV

На берегу Днепра, у Запорожья, генерал-лейтенант Кирпонос стоял в капонире наблюдательного пункта и слушал реку.

Стереотруба стояла на месте, и Кирпонос по привычке прижался к ней, хотя видеть было нечего – темнота была полная. Луны не было, небо затянуто облаками, которые он заказал у синоптиков: попросил прогноз на первую безлунную ночь в начале июля, и синоптики дали четвёртое, и он назначил четвёртое, и облака пришли, как обещали. Но Днепр слышен был отчётливо – не ровный плеск равнинной реки, а другой, рваный, с гулом, с ударами воды о камень, потому что здесь, у Запорожья, были пороги, и пороги в темноте звучали как далёкий непрекращающийся гром.

Рядом стоял полковник Галкин, начальник инженерных войск фронта, с полевым телефоном, прижатым к уху. От камня капонира тянуло холодом, ночным, речным, и в этом холоде был запах, которого не было на Двине у Берёзова: запах мокрого гранита, древний, тяжёлый.

– Галкин.

– Понтонёры на исходных, товарищ командующий. Лодки в воде. Передовой отряд ждёт сигнала.

– Сколько в передовом.

– Двести десять. Три роты, усиленные. Пулемёты, миномёты, сапёрная группа с зарядами.

– Время по графику?

– Артподготовка – шесть ноль-ноль. Переправа передового отряда – шесть десять. Понтонный мост – начало наводки через час после захвата плацдарма. Готовность моста – четыре часа.

– Хорошо. Ждём.

Кирпонос отступил от стереотрубы. Сел на ящик из-под снарядов, стоявший в углу капонира. Закрыл глаза. Не чтобы спать – чтобы не смотреть на часы. Потому что, когда смотришь на часы, время идёт медленнее, и четыре часа превращаются в восемь, а когда не смотришь – время идёт как идёт, и четыре часа остаются четырьмя часами, и это – всё, что у него есть.

V

В два часа ночи Лопатин тронул Сёмина за плечо.

– Подъём.

Сёмин открыл глаза. Не спал, но глаза были закрыты, и прикосновение Лопатина вернуло его из того полусна, в котором он провёл последние два часа, – не сна и не бодрствования, а чего-то среднего, в чём тело отдыхает, а голова нет.

– Подъём, – повторил Лопатин и пошёл дальше, трогая за плечо каждого. Тимохин. Касатонов. Бережной. Васькин.

Васькин сел на нарах. Он не спал – Сёмин это знал, потому что слышал его дыхание всю ночь, неровное, с паузами, какое бывает у людей, которые лежат в темноте и боятся.

– Лопатин.

– Чего.

– Это… оно?

– Оно. Бери оружие, выходи.

Они вышли из блиндажа в траншею. Ночь была тёплая, безлунная, с запахом реки и с тем особенным предутренним холодком, который ложится на дно траншеи, как вода, и холодит ноги, но не поднимается выше пояса. Траншея была полна людей – вся рота, сто шестнадцать человек, стояла и сидела вдоль бруствера, и в темноте были видны только силуэты и огоньки папирос, которые через минуту потушили, потому что Краснов прошёл по траншее и сказал одно слово: «Тушите.»

Сёмин стоял у бруствера, с карабином в руках, и смотрел в темноту. Река была невидима. Тот берег – невидим. Всё невидимо, кроме звёзд, которые проглядывали в разрывы облаков, и кроме дыхания ста шестнадцати человек, стоявших рядом и ждавших.

В четыре часа тишину не нарушили. В пять – тоже. В пять тридцать кто-то из темноты, от штаба батальона, принёс термос с чаем, и чай разлили по кружкам, и пили стоя, молча, и чай был горячий и сладкий, и никто ничего не говорил.

В пять пятьдесят Краснов прошёл по траншее снова.

– Приготовиться.

Сёмин поставил кружку на бруствер. Взял карабин. Снял предохранитель. Проверил обойму. Всё на месте. Рядом Тимохин делал то же самое – автомат, затвор, предохранитель. Касатонов – винтовка, прицел, тряпочка в карман. Бережной – автомат. Васькин – трёхлинейка, и руки его, державшие винтовку, тряслись, и он это знал, и ничего с этим поделать не мог.

Глава 23
Выступ

Артподготовка длилась сорок минут.

Рокоссовский слушал её с КП – не из кабинета в Дорогобуже, а с полевого командного пункта, развёрнутого за двое суток до начала в четырёх километрах от берега, в овраге, перекрытом брёвнами и засыпанном землёй. КП – это два стола, шесть телефонов, рация, карта на стене и восемь человек: Рокоссовский, начальник штаба генерал-майор Малинин, начальник артиллерии полковник Казаков, начальник связи, два оперативных дежурных и два шифровальщика. Все сидели или стояли, и в овраге было тесно, и пахло землёй, табаком и потом, и от каждого артиллерийского залпа, хотя батареи стояли в трёх километрах, земля над головой вздрагивала, и с потолка сыпалась пыль, и один из шифровальщиков каждый раз вжимал голову в плечи, а второй – нет, потому что второй был на фронте с сентября и привык.

Сорок минут. Двести шестнадцать орудий и миномётов, от стодвадцатидвухмиллиметровых гаубиц до батальонных миномётов. Рокоссовский считал не снаряды – он считал минуты. Каждая минута артподготовки – это минута, которую немцы используют, чтобы понять, где удар. Через десять минут они поймут: выступ. Через двадцать – доложат штабу корпуса. Через тридцать – штаб корпуса доложит Гальдеру. Через сорок – Гальдер поднимет трубку и вызовет девятнадцатую танковую. Значит, через сорок минут после начала артподготовки часы включатся.

В шесть сорок Казаков доложил:

– Артподготовка закончена. Перенос огня на второй рубеж.

– Переправа, – сказал Рокоссовский.

В шесть сорок одну связист принял первый доклад от наблюдателя на берегу: «Лодки на воде.»

Рокоссовский встал у карты. Малинин – рядом, с карандашом. На карте выступ был обозначен синим: три немецких дивизии, сто девяносто седьмая, двести четырнадцатая и сто шестьдесят седьмая, стояли полукругом на западном берегу Днепра. Красные стрелы – две, с севера и с юга – должны были отсечь основание выступа и замкнуться в тылу, в районе Шклова, в тридцати километрах западнее линии фронта. Северная стрела – двести восемнадцатая стрелковая дивизия, усиленная танковой бригадой. Южная – триста двенадцатый полк и двадцать девятая мотострелковая бригада. В центре – сковывающий удар, чтобы немцы не перебросили резервы с фронта на фланги.

– Доклад с правого фланга, – сказал связист. – Двести восемнадцатая. Первый эшелон на воде. Потерь нет.

– Доклад с левого. Триста двенадцатый. Первый эшелон на воде. Огонь с западного берега. Потери уточняются.

Рокоссовский кивнул. Правый фланг – тихо. Левый – стреляют. Он ожидал обратного: правый фланг, где немецкие позиции были ближе к берегу, казался опаснее. Но немцы на правом фланге, по-видимому, были подавлены артподготовкой, а на левом – нет. Значит, там дот, тот самый, который разведка отмечала с пометкой «предположительно», и артиллерия его не достала.

– Казаков.

– Слушаю.

– Левый фланг. Дот на высоте девяносто три. Три батареи – подавить.

– Принял. Корректировщик?

– Корректировщик на берегу, пятый позывной. Свяжитесь напрямую.

Казаков взял трубку. Рокоссовский вернулся к карте.

Шесть пятьдесят два. Двенадцать минут с начала переправы. На правом фланге лодки уже должны быть на середине реки. На левом – под огнём. Сколько лодок потеряно, сколько людей в воде – пока неизвестно. Доклады приходят с задержкой пять-семь минут, потому что связь – полевой телефон, проложенный по дну траншеи от наблюдателя до КП, и провод этот может быть перебит в любую минуту осколком, и тогда связь замолчит, и Рокоссовский будет стоять у карты и ждать, не зная, что происходит в семи километрах от него, на воде.

Семь ноль три. Доклад с правого фланга:

– Двести восемнадцатая. Первый эшелон на западном берегу. Высадка на участке два. Потери – три лодки, одна перевернулась, две получили пробоины. Тридцать один человек потеря. Продвижение – начато.

Малинин нанёс на карту красный значок: плацдарм. Маленький, триста на четыреста метров. Но – на том берегу.

– Левый фланг?

Молчание. Связист крутил ручку телефона. Ответа не было.

– Провод, – сказал связист.

– Рацию.

– Рация на левом не отвечает. Возможно, подавлена.

Рокоссовский стоял. Семь минут без связи с левым флангом. Семь минут – это вечность, когда батальон переправляется через реку под огнём, и ты не знаешь, переправился он или лежит на дне.

Семь десять. Рация ожила. Голос – с помехами, с треском, но разборчивый:

– Левый. Первый эшелон на берегу. Дот подавлен частично. Четвёртая рота понесла потери. Уточняю.

Четвёртая рота. Триста двенадцатый полк.

– Потери четвёртой роты? – спросил Малинин.

Пауза. Треск.

– Четвёртая рота. Восемнадцать убитых, двадцать три раненых. Командир роты жив. Рота на берегу, продвигается.

Сорок один из ста шестнадцати. Треть роты – за первые тридцать минут.

Рокоссовский не изменился в лице. Не потому что не чувствовал – потому что чувствовать было некогда. Чувства – потом. Сейчас – решения.

– Малинин. Резерв левому флангу. Двадцать девятую мотострелковую – на переправу вторым эшелоном. Через сорок минут они должны быть на воде.

– Есть.

Малинин взял трубку.

К полудню в КП вошёл связной от двести восемнадцатой – посыльный, младший сержант, с запиской в руке, потому что рация дивизии ушла на ремонт после прямого попадания в антенну. Записка была карандашная, на обрывке карты: «Продвижение 6 км. Захвачены батарея, два склада, перекрёсток. Танковая бригада переправилась, 22 Т-34 на западном берегу, развернулись вправо, бьют по опорным пунктам с тыла. Нечаев докладывает каждые 20 минут. Потери – уточняются, предварительно около четырёхсот убитых, под восемьсот раненых.»

Рокоссовский прочитал. Передал Малинину. Малинин нанёс на карту: правый фланг – шесть километров вглубь.

На левом фланге дела шли хуже. Четвёртая рота, потерявшая треть людей при переправе, зацепилась за берег, но не продвинулась дальше первой траншеи. Дот на высоте девяносто три продолжал стрелять – артиллерия Казакова положила на него восемьдесят снарядов, и две амбразуры из трёх замолчали, но третья работала, и пулемёт из третьей амбразуры простреливал двести метров перед фронтом, и через эти двести метров нужно было пройти, и каждая попытка стоила людей.

В двенадцать тридцать Рокоссовский принял решение.

– Казаков. Прямая наводка. Одну гаубицу стопятидесятидвухмиллиметровую – на прямую. По доту. Расстояние – если нужно, подкатить на пятьсот метров.

Казаков посмотрел на него.

– На пятьсот метров от дота? Расчёт под пулемётным огнём.

– Я знаю. Щит. Мешки с песком. Дым. Выкатить, три выстрела, убрать. Амбразура – цель метр на полметра. На пятистах – попадут.

Казаков кивнул. Снял трубку.

В тринадцать десять гаубица ударила. Первый снаряд лёг левее. Второй – в стену дота, без эффекта. Третий – в амбразуру. Дот замолчал.

В тринадцать пятнадцать левый фланг двинулся.

К шестнадцати часам Малинин свёл картину из трёх источников: записка Нечаева с правого фланга, обрывочная радиограмма от двадцать девятой мотострелковой с левого и доклад авиаразведки, прилетевшей над выступом в пятнадцать тридцать. Правый – девять километров вглубь. Левый – пять. Между ними – двадцать два километра. Расчёт предполагал замыкание на тридцатом часу. Прошло десять часов. Темп – ниже расчётного. Правый фланг опережал, левый отставал. Если правый сохранит темп, а левый ускорится после ввода двадцать девятой мотострелковой, – замыкание возможно к исходу второго дня. Если левый не ускорится – кольцо не замкнётся.

Два красных значка на карте – два плацдарма, два вгрызания в немецкую оборону. Между ними – пустота, в которой ещё стояли немецкие дивизии и в которой, через несколько часов, пойдёт девятнадцатая танковая.

– Стариков.

Начальник разведки, сидевший в углу КП, поднял голову.

– Девятнадцатая танковая. Есть данные?

Стариков посмотрел в блокнот.

– Последний перехват – десять тридцать. Штаб группы Гудериана передал приказ на выдвижение. Маршрут – Бобр, Толочин, Шклов. Расстояние – девяносто километров. Время марша – не менее суток. Авиация докладывает: колонна замечена на дороге Бобр – Толочин в одиннадцать сорок. Длина колонны – четыре километра. Состав: танки, самоходки, мотопехота на транспортёрах.

– Время подхода к Шклову?

– Завтра, ориентировочно к десяти – двенадцати часам. При воздействии нашей авиации – к четырнадцати – шестнадцати.

– Авиацию – на колонну. Немедленно. Всё, что есть на этом направлении: штурмовики, истребители-бомбардировщики. Задержать.

– Есть.

Стариков взял трубку прямой связи со штабом ВВС фронта.

Ночь прошла в докладах. Рокоссовский не спал – сидел у карты, пил чай, принимал доклады, отдавал приказы. Малинин заснул на двадцать минут в углу, на ящике, прислонившись спиной к стене, и проснулся от телефонного звонка, и продолжил работать так, как будто не засыпал.

К рассвету пятого июля картина была такой.

Правый фланг: продвижение четырнадцать километров. Нечаев с танковой бригадой вышел на дорогу Орша – Шклов, перерезал её и занял оборону фронтом на запад. Пехота подтягивалась. Потери за сутки – точных цифр нет, связь с дивизией работала через посыльных, предварительно – тяжёлые.

Левый фланг: продвижение девять километров. Двадцать девятая мотострелковая, переправившись во второй половине дня, ускорила продвижение, но к ночи упёрлась в промежуточный оборонительный рубеж, которого разведка не засекла. Рубеж – траншея, минное поле, два пулемётных гнезда. Ночью обошли слева, к утру – прорвали. Потери – около четырёхсот убитых, шестьсот с лишним раненых.

Между флангами оставалось тринадцать километров. Замкнуть – к исходу дня, если темп сохранится. Но темп сохраниться не мог, потому что люди, шедшие в бою вторые сутки, устали, а свежих резервов на этом направлении не было.

И девятнадцатая танковая была на марше.

В семь утра Рокоссовский получил доклад авиации: колонна девятнадцатой танковой подверглась ударам штурмовиков трижды за ночь. Уничтожено до двенадцати единиц техники. Колонна рассредоточилась, ушла с основной дороги на просёлки. Скорость движения упала. Ориентировочное время подхода к Шклову – не ранее восемнадцати часов пятого июля.

Восемнадцать часов. Одиннадцать часов от сейчас. В тринадцати километрах друг от друга стояли два его фланга, и за тринадцать километров – одиннадцать часов. Меньше полутора километров в час. Возможно. Если не будет нового рубежа. Если не кончатся снаряды. Если пехота, которая не спала двое суток, найдёт в себе силы на ещё один рывок.

Рокоссовский снял трубку.

– Нечаев.

– Слушаю, товарищ командующий.

– Нечаев. У вас танки, у левого фланга – ноги. Я не могу ждать, пока ноги дойдут. Снимите половину бригады с дороги и разверните на юг, навстречу левому флангу. Идите сами. Пехота на броне. Тринадцать километров, и где-нибудь посередине вы встретите двадцать девятую. Когда встретите – кольцо замкнуто. Вам ясно?

– Ясно, товарищ командующий. Выполняю.

– Малинин, – сказал Рокоссовский, положив трубку.

Малинин уже стоял рядом.

– Если снимем половину танков с дороги – заслон на пути девятнадцатой танковой ослабнет вдвое. Одиннадцать машин против танковой дивизии.

– Я знаю, – сказал Рокоссовский. – Одиннадцать машин на подготовленных позициях, с пехотой и артиллерией, по дороге, где немецкие танки идут колонной, не развёрнутым строем. На два-три часа удержат. Этого хватит.

– А если девятнадцатая придёт раньше, чем ожидаем?

– Тогда не удержат. И кольцо разомкнётся. Но если я не пошлю Нечаева на юг – кольцо не замкнётся вообще. Между «разомкнётся» и «не замкнётся» я выбираю первое. Потому что кольцо, которое было хотя бы шесть часов, – это шесть часов, в которые немцы не могли ни подвезти, ни отвезти. Это тысяча пленных. А кольцо, которого не было, – это ноль.

Малинин кивнул. Не потому что согласился – потому что решение было принято, и спорить с принятым решением было не его работой.

– Нечаев. Быстро, – повторил Рокоссовский, хотя Нечаев уже не слышал.

Он положил трубку. Посмотрел на Малинина.

– Теперь считаем. Нечаев – шесть-семь километров на юг. На броне, по просёлкам, через немецкий тыл – три-четыре часа. Двадцать девятая – шесть-семь километров навстречу, пешком, через оборону – пять-шесть часов. Встреча – к тринадцати-пятнадцати часам. Девятнадцатая танковая у Шклова – к восемнадцати. Запас – три-пять часов.

– Если всё пойдёт по расчёту, – сказал Малинин.

– Если пойдёт, – согласился Рокоссовский. – А если нет – будем исправлять на ходу. Как обычно.

Он сел. Допил чай. Холодный. Поставил стакан на край стола, рядом с карандашом.

Днём приходили доклады. Нечаев – на марше, продвигается. Двадцать девятая – на марше, медленнее. Левый фланг – бой в глубине, продвижение по два километра в час. Правый – удерживает дорогу, огонь с запада усилился, немцы подтянули артиллерию. Центр выступа – сто шестьдесят седьмая начала отход к Копыси, замечены колонны на дороге, авиация обработала.

В четырнадцать двадцать – посыльный от Нечаева. Записка на обрывке упаковки от снаряда: «Вышел к Шклову с юга. Встретил головной дозор 29-й мсбр. Кольцо замкнуто. Дорога перекрыта. Жду приказ.»

Малинин нанёс на карту точку. Красную. В кружке. Шклов.

Рокоссовский посмотрел на часы. Тридцать второй час с начала переправы. По плану – тридцатый. Опоздание – два часа. Девятнадцатая танковая – к восемнадцати. Запас – меньше четырёх часов.

– Держать, – сказал он. – Нечаеву: закрепиться и держать. Пехоту – в окопы. Танки – в капониры. Противотанковую – на дорогу. Ждать.

К вечеру кольцо стояло. В кольце – остатки двести четырнадцатой, не успевшей отойти по дороге через Копысь, и часть сто девяносто седьмой, задержавшаяся с эвакуацией раненых. Сто шестьдесят седьмая – ушла, Нойман вывел колонну южным обходом ещё до замыкания.

В двадцать два ноль-ноль с внутреннего кольца пришёл доклад: обрывочный, по рации, сквозь помехи. Комбат стрелкового батальона, стоявшего на юго-западном участке кольца, докладывал, что двести четырнадцатая собралась ударной группой – до полка пехоты с самоходками – и бьёт по его позициям. Бьёт в стык между его батальоном и соседним, там, где траншея была неглубокая и минного поля не было, потому что кольцо замкнулось несколько часов назад и за несколько часов оборону по всему периметру поставить невозможно.

– Потери? – спросил Рокоссовский.

Треск. Пауза. Потом голос, едва слышный:

– Большие. Стык не удержим. Прошу разрешения на отход к дороге.

Рокоссовский молчал три секунды. Три секунды, в которые решалось, будет ли кольцо – кольцом или подковой.

– Разрешаю. Отход к дороге, закрепиться. Пропусти – не гонись. Людей беречь.

Комбат не ответил. Связь оборвалась. Рокоссовский положил трубку и посмотрел на Малинина, и оба знали, что через час-два двести четырнадцатая прорвёт стык и уйдёт через болото на юго-запад, и те, кто останется в кольце, – останутся, а те, кто уйдёт, – уйдут, и кольцо станет подковой, и подкова – это не победа, но и не поражение, а промежуточный итог, как всё на этой войне.

К полуночи двести четырнадцатая прорвалась. Через стык, через болото, ночью, без тяжёлого вооружения – бросили самоходки и часть обоза. Полковник Брандт вывел остатки дивизии на просёлок южнее Шклова. Тысяча четыреста человек из тех, кто не успел или не смог пройти через прорыв, остались в кольце и к утру сложили оружие.

Рокоссовский сидел за столом. Третья ночь без сна. Стакан с холодным чаем стоял на краю. За стенами КП, наверху, – далёкая канонада, глуше, чем днём. Малинин заснул на ящике в углу. Храпел тихо, ровно. Зазвонил телефон – Малинин перестал храпеть, открыл глаза, потянулся к трубке.

Рокоссовский его опередил.