Текст книги "Оттепель (СИ)"

Автор книги: Роман Смирнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2
Карта

Ответ Бека пришёл одиннадцатого января, в шестнадцать часов сорок две минуты, через Международный Комитет Красного Креста. Делегат Комитета в Москве, доктор Жюно, лично доставил конверт в наркомат иностранных дел; Молотов через полчаса принёс его в Кремль и положил на стол перед Сталиным: белый конверт, тот же тип бумаги, что и в первом обращении, та же сургучная печать, тот же тиснёный красный крест, и вид у Молотова в этот раз был спокойнее, чем три дня назад, потому что Молотов за эти три дня уже знал, какого ответа можно ожидать, и ожидание его получило подтверждение.

Внутри конверта был один лист. Ответ был короткий.

«Правительство Германии с удовлетворением принимает готовность Советского правительства к обмену военнопленными через Международный Комитет Красного Креста. Правительство Германии подтверждает свою готовность к полному обмену без ограничений и предлагает начать организационные консультации между представителями обеих сторон при посредничестве Комитета в Женеве не позднее двадцатого января. Правительство Германии также подтверждает немедленный допуск делегаций Красного Креста в лагеря содержания военнопленных на территории Германии и оккупированных территориях.»

Сталин прочитал. Два раза, потом ещё раз. Положил лист на стол.

– Молотов.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Ваша оценка.

Молотов снял пенсне, протёр, надел.

– Бек согласился. Полностью. Без оговорок, без встречных условий, без попыток связать обмен с политическими вопросами. Это значит: он хочет, чтобы канал работал, и готов платить за это чистотой жеста. Он не торгуется – он демонстрирует. Всему миру: новая Германия возвращает пленных. Не нацистская Германия – другая.

– Это и есть то, чего он хочет. Чтобы его назвали «другой».

– Так точно. И через три месяца, когда обмен пройдёт и Красный Крест опубликует отчёт, Бек будет стоять перед Европой как человек, который сделал то, чего Гитлер не делал. И тогда – следующий шаг. Зондаж. Потом – нота. Лестница.

– Лестница, по которой мы не поднимаемся.

– Не поднимаемся. Но обмен – проводим.

Сталин кивнул.

– Проводим. Потому что наши люди в их лагерях – это не фигура на шахматной доске. Это люди. И они пойдут домой. А то, что Бек на этом зарабатывает репутацию, – это его дело. У него – репутация. У нас – люди.

– Реакция Лондона и Вашингтона?

– Идену я передал через нашего посла. Он сказал: «разумно и гуманно». Это значит: Лондон доволен, что мы не закрыли канал, и будет ждать, во что это выльется. Хэлл в Вашингтоне принял к сведению, без комментариев. Америку этот вопрос интересует мало – они на Тихом.

– Хорошо. Пусть Женева назначает дату консультаций. Нашу делегацию – из наркомата, не из армии. Военных в Женеву не посылать, чтобы не создавать видимости военных переговоров. Вопросы технические: маршруты, транспорт, списки. Никакой политики. Если немецкая сторона попытается расширить повестку – наши встают и уходят.

– Понял, товарищ Сталин.

Молотов вышел. Сталин остался за столом, перед ним лежал ответ Бека, а рядом копия его собственного ответа через Красный Крест, и эти два листа, лежавшие рядом, были тем замыкающим эпизодом, после которого декабрьская кампания, начавшаяся пятнадцатого декабря в Малой Вишере и кончавшаяся одиннадцатого января в Кремле, замкнулась окончательно. Между двумя этими датами лежало двадцать восемь дней, и в эти двадцать восемь дней произошло то, что произошло, и теперь нужно было оценить произошедшее в целом.

Он встал, подошёл к карте на стене.

Карта изменилась. Не узнать – если сравнить с той, что висела в этом кабинете первого декабря. Тогда синее стояло у Калинина, у Клина, у Волоколамска, у Смоленска, на Псёле; три группы немецких армий, два с половиной миллиона человек, клинья, направленные на Москву, на Ленинград, на юг. Сейчас – синее отступило. Красные стрелки веером, от Ленинграда до Кременчуга, продвинулись на двести, триста, четыреста километров. Мга – красная. Калинин, Клин, Волоколамск – красные. Смоленск – красный. Полтава, Кременчуг – красные.

Но синее не исчезло. Сжалось. Уплотнилось. Выпрямилось в ровную линию по двум рекам, Двине на севере и верхнему Днепру на юге: Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв. Линия, которую Гальдер провёл по карте и которую за эти три недели его инженерные части превратили в траншеи, в доты, в минные поля. За линией – армия. Два миллиона. С танками, с артиллерией, с командованием, которое впервые за полгода действовало разумно.

Сталин стоял у карты и смотрел. Не как победитель, обозревающий завоёванное (то, что было между двумя линиями, не он завоевал, а Гальдер уступил), но и не как побеждённый, потому что и побеждённым он не был. Он смотрел на карту как штабист, оценивающий промежуточный итог в длинной операции, у которой ни выигрышного, ни проигрышного финала ещё не было. Промежуточный итог был такой: декабрь – на их пользу, январь – обоюден. Февраль и весна – пока неизвестны.

И посмотрев так, он прошёлся по карте взглядом по точкам, которые держал в памяти.

Мга. Девятьсот тридцать восемь убитых. Дорога работает с двадцать четвёртого декабря. Ленинградский паёк к десятому января поднялся до шестисот граммов. Письмо от Жданова пришло вчера: за десять дней работы железной дороги в город ввезли три тысячи восемьсот тонн муки, тысячу двести тонн жиров, восемьсот тонн крупы. Норма растёт каждые две недели. К концу января – семьсот граммов, к февралю – восемьсот. Город жив. Дети живут. И железная дорога работает не одна, а вместе с ладожской трассой Модина и с коридором Лебедева-Сазонова: три канала вместо одного, три страховки на случай, если один из них откажет.

Калинин, Клин, Волоколамск. Пять тысяч четыреста сорок убитых, шестнадцать тысяч раненых. Громов в Калинине, Конев в Клину, Рокоссовский в Волоколамске. Города освобождены. Жители вышли из подвалов. Девочка получила сухарь.

Смоленск. Боя не было. Немцы ушли двадцать четвёртого, заминировав центр и взорвав мосты. Двадцать три убитых на минах. Демьянов в Смоленске, на набережной Днепра. Маша в Саратове ждёт письма. Письмо идёт.

Юг. Полтава, Кременчуг, выход на Днепр. Четыреста три убитых за двенадцать дней. Кирпонос у воды, смотрит на тот берег. Не идёт – приказ.

Итого: шесть тысяч восемьсот четыре убитых за двадцать восемь дней наступления на трёх главных направлениях.

В учебнике, который он читал в две тысячи пятнадцатом, цифры зимнего контрнаступления сорок первого – сорок второго были другие: четыреста тысяч, по приблизительной оценке, общих потерь Красной армии за три зимних месяца. Четыреста тысяч против шести тысяч восьмисот.

Разница в пятьдесят с лишним раз.

И эта разница – не его, не его генералов, не Шапошникова. Эта разница – Гальдера. Гальдер, отдавший приказ на отвод, спас своих людей и одновременно сэкономил жизни наших, потому что наши не клали на лобовые штурмы пустых траншей. Это была странная арифметика: когда враг уходит организованно, обе стороны теряют меньше. Не потому, что воюют лучше, а потому, что воюют меньше.

Будет ли так весной? Не будет.

Весной Гальдер не уступит. Потому что то, что в декабре было поспешной обороной на неподготовленных рубежах, к весне станет глубокой обороной на укреплённых позициях, и отступать с них Гальдеру некуда – за ними территория Польши, и за Польшей Германия, и каждый километр после Двины – это уже близко к дому, и за дом немцы будут драться. Весна будет стоить дорого. И лето. И осень. До тех пор, пока его, Сталина, командующие фронтами не научатся манёвру против умного противника. Это они научатся не за неделю и не за месяц. Будут неудачные штурмы укреплённых рубежей, под разными названиями. Будут плохо подготовленные удары, отбитые с потерями. Будут хорошо подготовленные удары, не давшие результата. И постепенно, через эти неудачи, они научатся, и тогда в один из месяцев, может быть, в начале сорок третьего, может быть, в середине, что-то изменится, и манёвр выйдет не лобовой, а охватный, и в первый раз случится котёл. Может быть, под Сталинградом. Может быть, в каком-нибудь другом месте, имени которого ещё нет на картах. И с этого момента война пойдёт по-другому.

Но это будет не скоро. И до этого – много жизней.

Он отошёл от карты.

Сел за стол. Перед ним лежали ответ Бека и копия его собственного ответа через Красный Крест. Он сложил их аккуратно в папку. Папку убрал в стол, в правый верхний ящик, где хранились важные внешнеполитические документы. Закрыл ящик. Замок защёлкнулся.

Через две недели первые эшелоны с пленными пойдут навстречу друг другу. Тысячи людей вернутся домой. Это будет правильно, и это будет его, Волкова, решение, и ничего из этого не отменит войну, и ничего из этого не приблизит мир, но каждый вернувшийся – это один человек, который не погиб в лагере, и для этого одного человека всё остальное (карты, ноты, лестницы Бека) не имеет значения.

Подошёл к окну.

За окном смеркалось: январский вечер начинается рано, и в шесть часов в Москве уже темно. Кремлёвский двор лежал внизу, занесённый снегом, который шёл весь день и продолжал идти. Свет от двух прожекторов, установленных на углах главного корпуса, падал во двор тёмно-жёлтыми пятнами, и в этих пятнах был виден снег, медленный, спокойный, не торопящийся.

Внизу, во дворе, у западного крыла, работал человек. Дворник. Пожилой, в ватнике, в валенках, в тёмной шапке. Сталин видел его сверху, со второго этажа, и видел плохо: расстояние тридцать метров, и в свете прожектора не разобрать ни лица, ни возраста, ни даже точно, мужчина это или женщина. Дворник работал большой деревянной лопатой, расчищая аккуратной дорожкой проход от западных дверей главного корпуса к воротам. Снег падал, и дворник его убирал, и снег снова падал, и дворник снова его убирал. Эта работа была бесконечная, потому что снег не кончался, и проход нужно было держать открытым, потому что по нему ходили адъютанты, и курьеры, и часовые, и посетители Кремля, и каждый раз, когда они шли, дорожка должна была быть чистой.

Сталин стоял у окна и смотрел на этого дворника. Дворник работал. Не быстро, не медленно – ровно. У него был свой ритм работы: два взмаха лопатой направо, два налево, шаг вперёд, потом снова два направо, два налево. Этот ритм не менялся.

Сталин подумал, что этот дворник, не зная того, делает в эту минуту в этом дворе то самое, что вся страна делает с двадцать второго июня сорок первого, а также то, что вся страна будет делать и весь сорок второй, и сорок третий, и сорок четвёртый: расчищать проход. Снег будет падать, и снег будут убирать. Снег будет падать снова, и снова будут убирать. И никогда не будет конца этой работе, потому что снег идёт всегда, и расчищать всегда нужно, и тот, кто это делает, не задаётся вопросом «когда же кончится снег», потому что вопрос этот неправильный: снег не кончится никогда, и работа никогда не кончится; кончится только день, и кончатся силы, и тогда придёт другой и продолжит, и так далее, по сменам, по поколениям, без конца.

Этот дворник, в эту минуту, в шесть часов вечера одиннадцатого января сорок второго года, в кремлёвском дворе, расчищающий снег у западного крыла главного корпуса, был, как понимал Сталин-Волков, самым важным человеком в этой огромной системе, частью которой он сам был лишь на самом её верху. Не самый известный, не самый почётный, не самый важный по званию или по партийной должности, но самый важный по существу. Потому что без таких, как он, ничего работать не будет. Ни Кремль. Ни вся страна. Ни война.

Сталин стоял у окна и смотрел вниз. Дворник, не зная, что на него смотрят, продолжал работать. Два взмаха направо. Два налево. Шаг вперёд. Два направо. Два налево. Шаг.

И в этой ритмичной работе, которой в Кремле и в стране и в мире никто не уделял внимания, и которую дворник выполнял, не задумываясь, потому что это была его работа и потому что больше никто её сейчас не выполнял, содержалось то, что было основанием всей войны, основанием всего того, ради чего эта война велась, и основанием того будущего, ради которого она продолжалась. Не в ставках. Не в кабинетах. Не в нотах. А вот тут, во дворе, в шесть вечера, под снегом, которому конца не будет.

Он отошёл от окна. Вернулся к столу. Сел.

Работа.

Он придвинул к себе следующую папку, обычную серую штабную, в которой Шапошников или Василевский должны были к утру представить план зимней обороны на рубеже по Двине и верхнему Днепру (Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв) и предложения по подготовке весенних операций. Открыл.

Внутри был только проект, на двенадцать страниц, аккуратно отпечатанный, с картами и таблицами. Подготовлен Василевским. Шапошников расписался под сопроводительной запиской, но больше там его руки не было: он, видимо, в эту неделю работал мало. Это была работа Василевского. Школа Шапошникова, рука Василевского.

Сталин начал читать.

За окном падал снег. Где-то во дворе, у западного крыла, дворник продолжал расчищать дорожку. Где-то в ставке Гальдера, в Берлине, какой-нибудь немецкий штабной офицер читал аналогичный документ, план обороны на восточном фронте на весну сорок второго. Где-то в Кобоне Модин принимал ночную смену грузовиков на лёд. Где-то в Ленинграде Анна Иосифовна Лурье разогревала чайник перед утренней сменой на хлебозаводе. Где-то в Смоленске Демьянов писал письмо Маше. Где-то в Саратове Маша на станке точила снаряд. Где-то на Волге, на семи разных заводах, в шести разных городах, в десятках цехов, тысячи рабочих ставили детали на место, закручивали гайки, проверяли калибры, отливали корпуса, собирали моторы. Всё это работало. И все эти руки продолжали то, что делал дворник во дворе.

Война продолжалась.

Снег падал.

Сталин читал документ Василевского, делал на полях карандашные пометки, готовился к завтрашнему утру.

К полночи он закрыл папку. Подошёл к шкафу, достал верхнее пальто, надел. У двери остановился, обернулся, посмотрел в кабинет. Карта на стене. Стол с папками. Лампа на столе ещё горит. Окно за столом. И за окном – двор, в котором дворник сейчас, в полночь, видимо, уже сдал смену другому, и другой работает с той же ритмичной, не торопящейся, никогда не оканчивающейся работой.

Он погасил лампу. Вышел из кабинета. Спустился по лестнице. Сел в машину.

– Кунцево, – сказал.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Глава 3
Вологда

Эшелон пришёл в Вологду двадцать шестого января, в четыре часа утра, когда было ещё совсем темно и мороз стоял такой, что рельсы звенели под колёсами, как струны, и пар от паровоза уходил вверх ровным белым столбом, не расплываясь, потому что ветра не было и воздух был неподвижен, плотен и сух, и Сёмин, стоявший у щели вагонной двери и смотревший наружу одним глазом, увидел сначала фонари, жёлтые, далёкие, расставленные вдоль низкой платформы, потом силуэты людей на этой платформе, человек пять или шесть в шинелях и полушубках, потом здание вокзала, одноэтажное, кирпичное, с тёмными окнами и с надписью «Вологда» на стене, буквы которой в свете фонарей были видны только наполовину, потому что нижнюю часть надписи закрывал сугроб, наметённый к стене.

Эшелон остановился. Лязг буферов прошёл по составу от паровоза к хвосту, и каждый вагон дёрнулся, и люди в вагоне, лежавшие и сидевшие на нарах, человек сорок пять в каждом из двенадцати теплушек, проснулись, кто ещё не проснулся, и стали подниматься, и в вагоне сразу стало тесно, шумно, и воздух, и без того тяжёлый от дыхания, от махорки, от немытых тел, стал ещё тяжелее. Печка-буржуйка в центре вагона ещё дышала последними углями, и рядом с ней сидел Костюк, танкист, тридцати лет, молчаливый, с обмороженными пальцами на левой руке, три из которых были чёрные и гнулись плохо, и Костюк не двигался, не вставал, сидел и смотрел на угли, как смотрел на них каждый вечер и каждое утро все одиннадцать дней с тех пор, как эшелон вышел из Батуми.

Сёмин Алексей Николаевич, двадцати трёх лет, рядовой, уроженец Тамбова, бывший слесарь вагоноремонтного завода, попавший в плен девятого июля сорок первого года под Минском при обстоятельствах, которые он помнил частично и описывал коротко, «контузия, очнулся в колонне», стоял у двери и ждал, когда откроют. Он был в немецкой шинели, потому что свою у него украли в лагере Хаммельбург в сентябре, и замену немцы не выдали, а товарищ, умерший в ноябре от дизентерии на соседних нарах, оставил после себя эту шинель, серо-зелёную, суконную, с тёмными пятнами на полах, которые могли быть грязью, а могли быть кровью, и Сёмин её надел, потому что выбора не было, и носил с тех пор, и теперь, в январе, в Вологде, стоя в ней у двери, он думал о том, что первое, что увидят люди на платформе, будет немецкая шинель на русском солдате, и он не знал, как они на это посмотрят.

Дверь отъехала. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, сухой, с запахом снега и дыма, и после вагонной духоты это было как ведро воды, и несколько человек закашлялись, и Сёмин тоже закашлялся, потому что в Хаммельбурге у него был бронхит, который не вылечился, а затих и теперь напоминал о себе при каждом резком вдохе.

На платформе стоял офицер, капитан, лет тридцати пяти, в полушубке поверх гимнастёрки, в шапке-ушанке, без оружия, и рядом с ним четверо бойцов, тоже без оружия, и две женщины в белых халатах поверх ватников, и один мужчина в гражданском, немолодой, в очках, с блокнотом. Офицер поднял руку и сказал:

– Выходим по одному. Не торопимся. Кто не может идти, оставайтесь, за вами придут.

Голос был ровный, без напряжения, без того казённого металла, который бывает у людей, привыкших командовать, когда им не хочется командовать. Этот голос говорил просто, как говорит человек, который делал эту работу не в первый раз и знал, что главное в ней не порядок и не дисциплина, а то, чтобы не напугать.

Сёмин спрыгнул с вагона. Ноги затекли от одиннадцати суток сидения и лежания, и он пошатнулся, и рядом кто-то подхватил его за локоть, один из бойцов с платформы, парень лет двадцати, и сказал негромко: «Держись, братишка.» И слово «братишка», сказанное этим парнем, которого Сёмин видел первый раз в жизни, было первым русским словом, обращённым к нему не официально и не через допрос, за семь месяцев. Сёмин от этого слова сглотнул, потому что к горлу подступило, но он не заплакал, потому что плакать было рано, и он ещё не знал, что будет дальше.

Колонна, если это можно назвать колонной, полтысячи человек, по трое в ряд, медленно, не в ногу, пошла от вокзала по улице, которая вела к пересыльному пункту. Конвоя не было. Были сопровождающие, двое впереди, двое сзади и офицер сбоку. Не гнали. Шли.

Пересыльный пункт располагался в здании бывшего пехотного училища, четыре кирпичных корпуса, двухэтажных, с большими окнами, за забором из деревянных досок, не из колючей проволоки, и ворота были открыты, и у ворот стоял часовой, не на вышке, а просто на земле, с винтовкой за спиной, и смотрел на проходящих без интереса, как смотрят люди, которые видят это каждый день и привыкли. Сёмин, проходя мимо часового, посмотрел направо и налево, ища проволоку, ища вышки, ища то, чего боялся с самого Батуми, и не нашёл. Проволоки не было. Вышек не было. Это были казармы.

Он этого не знал, но за одиннадцать дней до его прибытия, пятнадцатого января, Сталин, или тот, кто жил в теле Сталина и помнил учебник, в котором слово «фильтрация» означало лагерь, подписал директиву номер 0047, адресованную наркому внутренних дел и начальникам пересыльных пунктов, в которой было написано: «Фильтрационные мероприятия в отношении военнослужащих, возвращающихся из плена, проводить в условиях казарменного содержания. Лагерного режима не устанавливать. Ограничения передвижения в пределах расположения, без конвоя. Срок проверки не более тридцати суток. Питание по нормам запасных частей.» И директива эта была результатом того, что сержант Волков в две тысячи пятнадцатом году, в казарме, после отбоя, прочитал главу о судьбе военнопленных, вернувшихся из немецкого плена, и запомнил не цифру и не процент, а слово: «предатели». Так их называли. Людей, которые были контужены, ранены, взяты в бессознательном состоянии, называли предателями и отправляли в лагеря, и многие из этих лагерей были не лучше немецких. Волков тогда подумал одну мысль, которую не забыл: «Если я когда-нибудь смогу это изменить, я изменю.» И вот он смог. И вот он изменил. И директива 0047 лежала в сейфе наркомата, и по этой директиве Сёмин шёл сейчас не в лагерь, а в казарму.

Казарма была длинной комнатой на втором этаже, двадцать коек в два ряда, на каждой матрас, подушка, одеяло серое армейское и простыня. Простыня была белая. Накрахмаленная. И Сёмин, увидев её, остановился перед своей койкой и смотрел на неё несколько секунд, как смотрят на вещь, которую помнили и потеряли и не надеялись увидеть снова. Последний раз он спал на простыне в июне сорок первого, в казарме запасного полка под Минском, и с тех пор, семь месяцев, были нары, доски, солома, земля, чужая шинель вместо подушки, и каждое утро болело тело, потому что человек не создан для того, чтобы спать на досках, и тело это помнит дольше, чем голова. И теперь – простыня. Белая. Для него.

Обед привезли через час. Каша перловая с маслом, хлеб, много хлеба, больше, чем Сёмин видел за один раз за все семь месяцев, и чай с сахаром. Сёмин ел медленно, не потому что не хотел быстрее, а потому что желудок за семь месяцев отвык от нормальной еды и сжался, и врач в Батуми предупредил: «Не набрасывайтесь, будет плохо.» Он ел ложкой, маленькими порциями, и каждая ложка перловой каши была тёплая, и масло растекалось по зёрнам, и это было, пожалуй, самое важное ощущение, которое Сёмин запомнил из этого дня, не вокзал, не платформу, не отсутствие проволоки, а именно это: тёплая каша с маслом в алюминиевой миске.

Рядом с ним сидел Лисицын. Бывший сержант, двадцати семи лет, крепкий, с широким спокойным лицом и с руками, которые не дрожали. Лисицын ел быстро, уверенно, не задумываясь. Рассказывал негромко, соседям по столу, но достаточно, чтобы Сёмин слышал:

– Тушёнку давали, ребята. Один раз. В октябре. Банка на троих. Американская, с ключом. Повернёшь ключ, и крышка отходит. Вкусная, сволочь. Я потом ключ сохранил, на память.

И он достал из кармана немецкой куртки маленький металлический ключ от консервной банки, повертел его в пальцах, положил на стол. Все посмотрели. Ключ лежал на столе, маленький, блестящий, с зазубренным краем.

Сёмин смотрел на Лисицына и думал: он спокоен. Слишком спокоен для человека, который семь месяцев провёл в лагере. У всех, у каждого, кого Сёмин видел в вагоне и здесь, в казарме, было в глазах что-то общее, тень, которая не уходила даже когда они улыбались, даже когда ели, даже когда шутили. Тень семи месяцев. У Лисицына этой тени не было. У него были ровные глаза, ровный голос, ровные руки. Как будто он провёл эти семь месяцев не в лагере, а в командировке.

Сёмин тогда не подумал об этом дальше, потому что в тот момент у него были другие мысли, о каше, о простыне, о том, что будет завтра. Но он запомнил: Лисицын, ключ, ровные глаза. Через три недели эта память пригодится.

Вечером Сёмин лежал на койке, под серым одеялом, на белой простыне, и смотрел в потолок, белёный, с трещиной по штукатурке, с лампочкой без абажура, которая горела тускло и покачивалась от сквозняка. Костюк лежал через две койки, лицом к стене, и не шевелился, и Сёмин не знал, спит он или нет, потому что Костюк с Батуми почти не разговаривал и вообще производил впечатление человека, который находится не здесь, а в каком-то другом месте, откуда не может вернуться, и это другое место было, по всей видимости, внутри танка, который горел и из которого Костюк вылез, а двое других не вылезли. Лисицын храпел ровно, спокойно, с тем механическим постоянством, с каким храпят люди, у которых совесть чиста или которые привыкли считать, что она чиста.

Сёмин не мог заснуть. Он лежал и думал о завтрашнем дне, и то, что он думал, можно было описать одним словом: комиссия. Комиссия означала людей за столом, и вопросы, и ответы, и от этих ответов зависело всё, куда он пойдёт отсюда, в часть или дальше, на восток, в другой лагерь, из которого, может быть, не выходят. Сёмин не знал, как устроена фильтрация, не знал, что существует директива 0047, не знал, что человек, подписавший эту директиву, подписал её именно ради таких, как он. Сёмин знал одно: он попал в плен не по своей воле, он не сотрудничал, он чистил картошку на лагерной кухне, потому что за это давали лишнюю пайку супа, и суп этот, жидкий, мутный, с запахом гнилой капусты, он пил стоя, у бака, обжигаясь, и это было единственное, что он мог сделать для того, чтобы не умереть. И он не умер. И он вернулся. И теперь лежал на белой простыне и ждал утра, в котором ему зададут вопрос, от которого зависело всё.

За окном было темно и тихо. Вологда спала. Мороз держался. Где-то далеко, за стенами казармы, за забором без проволоки, за городом, за лесами, за линией фронта, шла война, и война эта продолжалась, и в этой войне Сёмин пока что не был ни на чьей стороне, ни боец, ни предатель, ни свободный, ни заключённый, а просто человек, который лежал на белой простыне и ждал, когда его спросят.

Он уснул около трёх часов ночи, и во сне ему снился не лагерь и не дом, а поезд, бесконечный поезд, который ехал и ехал, и рельсы звенели, и вагон покачивался, и за окном мелькали столбы, и каждый столб был похож на предыдущий, и ни один не был последним.

Утром его разбудили в семь. Подъём, зарядка во дворе, добровольная, но Сёмин вышел, потому что тело, семь месяцев не двигавшееся нормально, просило движения, и он сделал десять приседаний и пять отжиманий и задохнулся, потому что лёгкие были слабые, а мышцы почти исчезнувшие, и он стоял, согнувшись, руки на коленях, и дышал, и пар изо рта шёл облаком, и мороз щипал щёки, и это было хорошо. Это был русский мороз, не немецкий, и разница между ними, необъяснимая никакой физикой, состояла в том, что в русском морозе Сёмин был дома.

Завтрак был плотный: хлеб с маслом, горячая пшённая каша, чай с сахаром. Сёмин ел и думал о том, что на фронте, в июне, перед тем как попасть в плен, кормили примерно так же, может быть, чуть хуже, и значит, здесь, в фильтрационных казармах, кормили по нормам армии, а не по нормам лагеря, и это тоже была та директива, которую он не читал и не знал, но которую ел ложкой каждое утро.

После завтрака был медосмотр. Кабинет на первом этаже: стол, кушетка, ширма. Врач, Зинаида Павловна Крюкова, сорока двух лет, военврач 3-го ранга, с круглым усталым лицом и с руками, которые были тёплыми, и Сёмин это заметил, когда она взяла его за запястье, чтобы посчитать пульс, потому что за семь месяцев он привык к тому, что все руки холодные, и руки охранников, и руки врачей в лагере, и его собственные руки, и когда эта женщина взяла его за запястье пальцами, от которых шло тепло, он почувствовал это тепло так отчётливо, как чувствуют воду после долгой жажды.

– Раздевайтесь.

Сёмин снял немецкую шинель, снял гимнастёрку, тоже немецкую, серую, без знаков различия, снял нательную рубаху. Стоял перед ней худой, с рёбрами, которые считались без усилия, с впалым животом, с красными пятнами на коже от чесотки, которая была в лагере у всех и которая после бани в Батуми почти прошла, но следы остались.

Зинаида Павловна не комментировала. Не ахала, не качала головой, не говорила «боже мой». Она была военврач и видела за эти месяцы достаточно, чтобы не ахать. Она записывала: рост, вес, пятьдесят четыре килограмма при росте сто семьдесят шесть, до войны было семьдесят два, состояние кожных покровов, зубы, двух не хватало, выбили в колонне прикладом за то, что шёл медленно, лимфоузлы, лёгкие.

– Дизентерия была?

– Была. В октябре.

– Сейчас?

– Нет.

– Стул нормальный?

– Почти.

– Кашель?

– Есть. После бронхита. Не проходит.

Она послушала лёгкие. Записала. Хрипы в нижних долях справа, остаточные. Посмотрела на него не как врач на пациента, а просто посмотрела, на секунду, и в этом взгляде было не то что жалость, нет, а что-то другое, похожее на признание. Как будто она говорила глазами: ты выжил, и это уже немало.

– Одевайтесь. Следующий.

Сёмин оделся. Вышел. В коридоре стояла очередь, ещё тридцать человек. Все в немецких шинелях, в немецких куртках, в чужой одежде на чужих плечах. Но лица были свои. И глаза свои. И тень в глазах общая.

Он прошёл мимо них, поднялся на второй этаж, подошёл к окну в конце коридора. За окном был двор казармы, и двор был белый от снега, и по двору шли люди в немецких шинелях, медленно, не в ногу, и у каждого из них были свои глаза, и своя тень в глазах, и свои восемнадцать дней впереди.