Текст книги "Особенная дружба "

Автор книги: Roger Peyrefitte

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 26 страниц)

– Так как моя статуэтка Святого Тарцизия пленила вас, то вы сможете, позже, в память о нашем колледже, записаться в «Общину Тарцизия», благочестивую юношескую ассоциацию, основанную в начале века в христианской столице. В ее состав вошли римляне из хороших семей, и они возродили литургию ранней Церкви. Их часовня напоминает катакомбы; священник, который носит круговую ризу, становится к собранию лицом, вместо того, чтобы развернуться спиной; и он произносит большинство священных слов вслух. Члены ассоциации совершают ответствие все вместе, они носят ту же одежду, что и аколит [церковнослужитель–мирянин в Римско–католической церкви, выполняющий определенное литургическое служение] Тарцизий – безукоризненно белые vestis talaris [рясы, лат.], и в руках у них небольшие наставления, называемые Ихтис, это мистическое имя Христа, если вы знаете.

– Как жаль, что мы не можем подражать этому великолепию в нашей собственной церкви! У меня возникла идея! Я хотел бы, так сказать, вознаградить ваше интеллектуальное любопытство и благословить вашу многообещающую дружбу с Ровьером – именно его мать, между прочим, подарила нам нашего Тарцизия. Вы оба на службе завтра утром будете моими аколитами: передай ему это от меня.

Жорж смущенно поблагодарил настоятеля за любезность, и простился с ним: в приёмной он столкнулся с Отцом–префектом старшей школы, очевидно, раздражённого тем, что его заставили ждать. В отличие от Андре он не улыбнулся, а прошел прямиком в кабинет настоятеля.

Глаза Жоржа тревоге искали упавший конверт; его не было ни под столом, ни за креслами. Внезапно вспомнив, что у префекта в руке была бумага, Жорж тихо вернулся к двери кабинета и приложил ухо к дереву.

– Бедный юный извращенец! – заговорил настоятель. – Он был здесь всего полчаса назад. Он, должно быть, выронил его, когда выходил из комнаты, и, таким образом, раскрыл себя.

Спускаясь по лестнице, Жорж едва преодолевал дурноту, вцепившись в перила. То, чего он желал – свершилось, и в эту минуту он сильно жаждал, чтобы подобное никогда не произошло. Сам факт того, что он стал причиной произошедшего до некоторой степени случайно, заставил его бояться, что последствия могут быть серьёзнее, чем он предвидел. Или, вернее, он не смог предвидеть абсолютно ничего, хотя и считал себя таким умным. Разве не было совершенно ясно, что под ударом окажется не только один Андре, что он погубит вместе с ним и Люсьена? И разве невероятно, что участие Жоржа в случившемся легко обнаружится? Андре вспомнит, что стихотворение было в тетради, а Люсьен, без сомнения, не забудет, как одалживал тетрадь Жоржу. И визит Жоржа к настоятелю даст им разгадку. Жорж станет третьей жертвой собственных действий, и два друга, перед своим изгнанием будут иметь достаточно времени для того, чтобы, в свою очередь, разоблачить его, но теперь перед одноклассниками. Он тоже будет вынужден покинуть колледж, затравленный другими мальчиками. Он познакомиться с новыми проявлениями остракизма.

Он не посмел вернуться в студию и пошел на игровую площадку во дворе. Он задумался о побеге – в деревню; или он мог бы попасть на поезд до дома – путешествуя без билета. Он бы объяснил своим родителям, что находиться в школе–интернате стало для него невыносимо. Затем взял себя в руки – всё это было по–детски. Разве отец не назвал его мужчиной? Его прадед попал на гильотину во время Революции; Тарцизий и весь сонм юных святых от проповедника был полон замученных до смерти. Никто не будет его убивать.

Он обязан не выказывать перед собой страх к жизни, особенно к жизни, которую сам себе устроил. Он вернется, займёт своё место рядом с Люсьеном перед глазами Андре, и будет спокойно ожидать событий. Он вернулся в колледж. В холле остановился у светильника и посмотрел на себя в карманное зеркальце. Ему показалось, что он выглядит довольно бледно; он похлопал себя по щекам.

Едва он подошёл к своему столу, когда дверь с яростью распахнулась, и в комнату ворвался Отец–префект. Несмотря на свою решимость, Жорж почти задохнулся от тоски. Еще мгновение, и он больше никогда не будет единственным, кто знает всё о случившемся. Префект сказал тихим голосом несколько слов дежурному воспитателю, а затем коротко, с видом судебного пристава, вызвал Феррона. Казалось, все затаили дыхание, и шаги Андре гулко звучали в тишине, пока он шел по комнате.

Жорж, пытаясь сымитировать равнодушие, держал глаза прикованными к книге. Наконец, он осмелился поднять их и увидел, как префект схватил Андре за руку и вывел из комнаты. Со всей правдой и искренностью, на которые была способна его душа, он знал, что отдал бы десять лет своей жизни, чтобы предотвратить страшный результат своего поступка. Он вцепился в сиденье, словно боясь быть унесённым; Люсьен, как будто ища у него защиту, взял его за руку. И руки у них двоих стали влажными.

Остальные мальчики, пораженные этим внезапным, буйным происшествием, расспрашивали друг друга, пытаясь понять смысл случившегося, но воспитатель дважды постучал по своему столу линейкой и порядок восстановился. Жорж чувствовал, как стучит кровь в его висках. Люсьен был подавлен. Наконец, немного запоздав, колокол пробил к проповеди, и они поднялись, чтобы идти в студию младшеклассников. В комнате старших все бумаги и книги были убраны; только тетрадь Андре осталась лежать открытой на его столе, одиноким белым знаком. Когда Жорж проходил мимо, воспитатель закрыл её презрительным движением пальцев и сбросил в ящик стола.

Настоятель не присутствовал на проповеди. Голос доминиканца звучал громко и ясно, но для Жоржа его слова казались лишенными смысла. Как и в предыдущий вечер, Жорж незаметным движением коснулся Люсьена; но, казалось, их разделяет бездна. Действие, сделанное им в этой же комнате вчера, не имело ничего общего с действием Люсьена в студии несколько минут назад.

Настоятель вошел в комнату и, перекрестившись, сел. Он выглядел очень серьезным. Жорж съёжился за мальчиком, сидящим впереди; ему не хотелось, чтобы настоятель увидел его. Он проклинал свой визит к настоятелю и не хотел напоминать ему об этом.

Некоторое время спустя ему удалось вникнуть в то, что говорил проповедник. Доминиканец, должно быть, уже знал о случившемся, ибо он говорил о предметах, более соответствующих происшествию, чем мученичеству святого Тарцизия. Евхаристия фигурировала в его проповеди только как испытание и наказание – с примерами, когда из хлеба святого причастия вырывалось пламя, или выступал кровавый пот при соприкосновении со святотатственными губами. Цитировались случаи внезапной смерти после грешного причастия. Последовали сентенции, касающиеся грехов, низводящих человека ниже животного; порочных духов, скрывающихся и рычащих в тени; и ангелов–хранителей, возвращающихся в море слез на небеса. Умильные истории и излучающие свет прекрасные дети – подобное было не для этого случая. Героем нового репертуара проповедника стал человек из Бальме [местность на границе между Швейцарией и Францией], вынужденный кружиться в хороводе в течение двадцати четырех лет после того, как станцевал во время Террора [Французская революция] со статуей, взятой из храма. Кормили его, во время тех демонических па, бросая кусочки пищи ему в рот. Когда же он попросил о главном покаянии, священник, совершавший таинство и отпустивший ему грехи, был вынужден танцевать вокруг него. Заканчивая, в качестве призыва к покаянию оратор процитировал в утешение:

– Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю [Книга Исаии, гл.1–18].

Во время вечерней службы ни Жорж, ни Люсьен не ответствовали. Но Люсьен уже долгое время пребывал наедине с собой; он смотрел на алтарь, у ограды которого предыдущим вечером стоял с лицемерной наглостью рядом со своим другом. Впервые за ужином не было произнесено Благодарение Богу. Мальчик, чья очередь была читать, пошел и принес книгу, указанную ему настоятелем, и, со звуком колокола начал ее чтение. Это было «Житиё по добродетельному Декалогу, составленное студентом Парижского Университета» [Декалог или Закон Божий или Десять Заповедей]. Добродетельный Декалог служил, конечно же, утешением, после истории о человеке из Бальме.

Жорж не мог представить себе более мрачной атмосферы за ужином. Его глаза часто останавливались на пустующем месте Андре. Именно там он сидел вчера вечером, после вечерней службы, радостный, и, возможно, сказавший, как Люсьен: «Быть алтарником жуткая скука. Им больше не заловить меня в суматохе для этого». И это на самом деле случилось. Как и у Жоржа, у которого аппетита был ещё хуже, чем вчера, у Люсьена его было и того меньше.

Когда для старших мальчиков подошло время отправляться в спальню, дежурный воспитатель направил их в студию для старшеклассников. Там они обнаружили настоятеля, ожидающего их. Скорбным голосом он произнёс:

– Дети мои, я хочу рассказать вам об одной болезненной мере, которую мы вынуждены применить. Один из ваших товарищей более не может оставаться под этой крышей. Завтра он будет отправлен домой к родителям.

– Его проступок, возможно, маленький на словах, является одним из тех, которые не могут быть терпимы в нашем обществе. Интеллектуальное непотребство, даже если это не более чем игра, и не заходит дальше помыслов, несовместимо как с серьёзными занятиями, так и с христианской совестью. Мальчик, о котором мы говорим, поклялся мне, что, слава богу, никто из вас не стал его конфидентом. Но, удаляя его из нашей среды, я защищаю вас; и он сам признался мне, что не чувствует себя достойным быть среди вас.

– Думайте о нем с чувством, как будто он попал в лазарет, из которого будет отправлен, как паршивая чёрная овца, которую нужно отделить от стада – так он думает о вас, своих бывших товарищах. И примите к сведению, что к подобному концу мальчика подвели те каникулы, которые не пошли впрок из–за того, что было прочитано нечто вредное, или, вероятно, из–за плохой компании – по его собственному признанию – мальчиком, который, до той поры, всегда был благочестив и дисциплинирован.

– Ты знаешь, какую пользу извлечь из этого урока, посланного Божественным Провидением на Уединение, открывающее наш семестр, и не откажешься помолиться за того, кто был избран в качестве его передатчика.

Марк ликовал.

– Разве не об этом говорил я тебе? – сказал он Жоржу, как они шли наверх, в спальню. – Такие как он всегда попадаются.

Лежа в постели, Жорж стал думать о своей жертве, вспомнив лазарет, где он провел последнюю часть своего первого дня тут, и где сейчас Андре проводит свою последнюю ночь в колледже. И он снова обнаружил, что восхищается Андре: на этот раз не из–за нескольких стихотворных строчек, более или менее хорошо написанных, и которые, наверное, были не более чем плагиат. Поэт он или нет, Андре был личностью. Он, в некотором смысле, одержал победу над настоятелем: он осудил и унизил себя ради того, чтобы пробудить отзывчивость в своём друге; он дал клятву, чтобы обмануть. Он поступил очень изысканно: он спас Люсьена, поместив вдохновителя его музы на неизвестную территорию каникул. Он спас всех их, сотворив видимость их добродетели. Он создал впечатление, что не имел сообщников, что его поступок был чудовищным исключением. И в то же время он был прозорлив: если бы Люсьен тоже был изгнан, связь между ними могла прекратиться, ибо их семьи имели бы полное право считать её подозрительной. А так, игра для них была ещё не закончена.

Андре вряд ли сможет заснуть. О чём он думает сейчас? О том, как примут его дома? Вероятно, он сможет убедить своих домочадцев, что всё в порядке. Или же, он, как сказал настоятель, думает о них, других мальчиках, без исключений посмотревших на его пустующее место, когда они пришли в спальню, как это делали они в студии, в трапезной и в часовне?

Нет, он будет думать о Люсьене, возможно, рассчитывая увидеть его во время рождественских каникул. Быть может, он раздумывает о Жорже, которого встретил в приёмной перед кабинетом настоятеля. Если он понял, что его стихотворение было найдено там, как он объясняет это обстоятельство себе? И есть ли у него основания, чтобы обвинить соседа Люсьена, мальчика, который был так любезен одолжить ему свой носовой платок, когда он поранился? В крайнем случае он сможет упрекнуть его в неосторожности. И если он не понял, каким образом его вирши обнаружились, он должен винить Люсьена и себя, за то, что потеряли их.

Никто не стал чистить зубы перед сном и после того, как воспитатель удалился, никто не стал шептать.

Вдруг Жорж навострил уши; он услышал, как Люсьен тайком плачет в тишине. И эта скорбь расстроила его. Не попытается ли он в эту секунду утешить свою жертву? Не расскажет ли он, ради чести и справедливости, правду? Но тут Люсьен, выбравшись из кровати, встал на колени на коврик рядом с ней. Его плач прекратился; он молился, прижавшись лбом к покрывалу на кровати; его пижама задралась вверх и смялась. Как будто это не произвело на него никакого впечатления, он медленно обернулся, когда Жорж вылез из постели и встал на колени рядом с ним. В течение нескольких секунд они стояли там неподвижно.

Жорж положил руку на плечо друга. У него не хватило мужества разоблачить себя, и он только произнёс:

– Настоятель наказал мне передать тебе, что мы должны прислуживать ему на мессе завтра утром. Это потому, что я разговаривал с ним о тебе и о Святом Тарцизии из приёмной. Он сказал мне, что статую подарила твоя мама, и поэтому ему хочется дать своё благословение нашей дружбе.

Тут Жорж вспомнил, что он пытался отдать дружбу Люсьена и Андре под защиту этого же святого.

То, что он говорил сейчас, казалось ему таким убого–ироничным, как и его намерения тогда.

Люсьен подумал над тем, что сказал Жорж, а затем, убрав волосы со лба, сказал:

– То, что ты сказал мне, подтверждает то, о чём я думал; я только чудом спасся от той же катастрофы, как у Андре. Говорю тебе, должно быть, Бог был основой этого.

Он пытался увидеть время на своих часах на запястье, разворачивая лицо к ночнику, но тот оказался недостаточно ярок. Он прикрыл часы рукой так, чтобы увидеть светящиеся цифры.

– Десять тридцать пять, – произнёс он, – и с этого времени, с десяти тридцати пяти шестого октября, я – обратившийся к Богу.

Сен—Клод, вечер воскресенья.

9 октября 193x г.

Мои дорогие родители,

Спасибо за письмо, которое доставило мне большое удовольствие. Господин настоятель передал его мне во время визита вежливости, которым я ему отплатил. Он был достаточно любезен, чтобы сказать мне, что доволен мной с момента моего появления здесь. Я сделал все возможное, чтобы стать первым в сочинении по французскому. Вы сможете увидеть другие мои отметки в двухнедельном отчёте, который будет отправлен к вам со следующим воскресным письмом.

Теперь о случившемся здесь, которое имеет близкое ко мне отношение. У меня уже есть хороший друг, один из моих соседей по спальне и классу, Марк де Блажан, который был четырежды первым учеником здесь в прошлые годы. Позавчера, вследствие экстраординарной фатальности, он заболел; это случилось очень неожиданно, и выяснилось, что его состояние достаточно серьезно, поэтому сегодня приедут его родители и заберут его домой. Так как его здоровье не очень хорошее, то мы боимся, что он не скоро выздоровеет. Но мы будем регулярно посылать ему письма от всех нас, чтобы помочь ему скоротать время. Я бы охотно позволил ему занять моё место по сочинению – он был вторым. Но, по крайней мере, у меня есть еще один друг, мой другой сосед – Люсьен Ровьер. У него очень хорошее здоровье, а ещё он очень умен.

Успокоение заканчивается в этот вечер. Наш проповедник, преподобный Отец–доминиканец был очень красноречив. Мы все сделали хорошие выводы и записали их в специальной тетради.

Дорогая мамочка, пожалуйста, как можно скорее пришли мне запас шоколада, а также немного желе из айвы и несколько гранатов. А ещё мне хотелось бы иметь маленький коврик под колени для церкви.

Дорогие мои родители, я думаю, что это довольно длинное письмо, и я не могу придумать, о чём рассказать вам ещё. С множеством поцелуев, ваш любящий сын,

Жорж.

M…, 11 октября 193x г.

Мой милый мальчик,

Твоё письмо, после той коротенькой записки, написанной несколько дней назад, доставило нам большое удовольствие, и я, в свою очередь, напишу обо всём подробно.

Мы рады были услышать, что ты уже обжился в Сен—Клоде. И наши искренние поздравления по случаю твоих блестящих успехов. Я вижу, что ты, благодарение Богу, по–прежнему остаёшься очень трудолюбивым. Я уверена, что ты получил много пользы от Уединения, которое ты только что закончил, и, в общем, от жизни в колледже, которая формирует характер у юношей.

Мы сожалеем о твоём заболевшем друге, и желаем ему быстро поправиться. Твой отец знал одного Блажана: тот был из армейских. Во всяком случае, я надеюсь, что ты будешь счастлив со своим другим другом.

Сохранился ли крестик на твоих освящённых чётках? Если помнишь, он был заменен только перед твоим отъездом. Хватает ли тебе одеял на кровати? Но я знаю, что те хорошие сестры, кто заботился о тебе, не позволят тебе нуждаться. Ты всегда должен относиться к ним с ласковым уважением.

То, что ты просил, будет отправлено. Я кладу несколько лепестков роз в своё письмо – от последней розы на кусте в ванной. Они послужат напоминанием тебе о цветах, которыми я украшала твою комнату, и воспоминанием о доме.

С поцелуями от твоего отца и меня,

Твоя мама.

После изгнания Андре Люсьен повесил себе на шею три скапулярия [название элемента монашеского одеяния, впоследствии перешедшее также на особый освящённый предмет, «малый скапулярий», что–то вроде оберега или талисмана, носимый католиками по обету]. Он показал их Жоржу. Один из них был синий, другой красный, и ещё один темно–бордовый. Отец Лозон достал их для него; но перед тем, как он их надел их, доминиканец выслушал его общую исповедь, и дал совет по завершению обращения. Это, сказал он, должно быть одновременно поучительно и искупляюще, и именно он посоветовал ношение скапуляриев, в качестве признака покаяния и отметки о благочестии.

Несколькими днями спустя к ним в компанию добавились святые образки. Люсьен стал носить четыре из них пришпиленными к своему свитеру, самым редким был образок из Бенедиктинского аббатства в Эйнзидельне, данный ему одним из Отцов. Ещё один он прикрепил к своему ремню – тот оказался из Нотр—Дам–де–ла-Сеньтюа; этот образок ему дал мальчик, который приехал из города, где можно было найти Деву с таким же именем. Люсьен, казалось, пребывал в восторге от этой массы оберегов и совершенно равнодушно относился к ироническим замечаниям Жоржа, у которого больше не было ни малейшего представления, как ему молиться за своего друга.

– Ты можешь говорить, что хочешь, – сказал он Жоржу, – но с ними я чувствую себя должным образом одетым.

– Я рад это слышать, – ответил Жорж, – но не снимай ни одного из своих скапуляриев или образков, когда будешь принимать субботнюю ванну – это может быть опасно.

Однако, на самом деле, Люсьен нравился ему всё больше. Ему доставляло удовольствие останавливаться на том факте, неизвестном даже Люсьену, что он, Жорж, был единственным, кто знал секрет этой трансформации. Он, без каких–либо намерений, переделал своего друга и направил его в сторону добродетельного Декалога. Результат, полученный им, был как унизителен, так и удивителен; но это, конечно же, не могло долго продолжаться? Жорж принимал такое, но только как проходящую фазу. Эта религиозность вскоре унесётся прочь на крыльях времени, так же как горе Люсьена, которое уже уносится.

Люсьен скоро забудет Андре; Жорж был достаточно осторожен, никогда не напоминая своему другу о нём, и никто даже ещё не вспомнил его. После скапуляриев и образков Люсьен начал с жадностью собирать религиозные картинки, начав с первого причастия Жоржа. Сначала он выпрашивал их у других мальчиков, а затем даже у воспитателей. Его молитвенник и псалтырь были набиты ими, и когда там не оказалась места, он стал заполнять ими ящик в своём столе. Некоторые из них обладали кружевными краями или были вырезаны в форме креста: а часть, на пергаменте, была раскрашена.

Все они представляли собой религиозные картинки, цветы, или предметы культа в целом. Там, в этой коллекции было даже некоторое количество иллюстрированных траурных карт, связанных с людьми, которых Люсьен никогда не знал. На одной из них имелась фотография улыбающегося мальчика, несущая следующий эпиграф: «Он ушёл, как лилия, не оставив ничего, кроме аромата».

Но самым дорогим для сердца Люсьена была печатная картинка со Святой Терезой Младенца Иисуса и Святого Лика с надписью: «Я жажду любви», с прилагавшимся к ней небольшим кусочком ткани, «который касался человека, служившего Богу». Она была реликвией одного только Люсьена. Хранив её в течение длительного времени поверх других в ящике своего стола, он перенёс её в свой блокнот, где мог чаще любоваться ей и целовать её, когда думал, что Жорж не смотрит.

Многие из его образков и картинок несли апостольские индульгенции, которые можно было обрести читкой соответствующих молитв перед ними, и сей факт подвёл его к ревностному служению ради индульгенций. Он забрал свой молитвенник в студию и занялся составлением списков молитв для достижения индульгенций. Он заносил свои сведения в тот блокнот, из которого вырвал страницы, даже не удосужившись перечитать их – те самые страницы, которым ранее доверял очень разные вопросы. Он разорвал те страницы на мелкие кусочки, разжевав и проглотив их, в придачу к тем стихам, разбросанным по его тетрадям, даже не заметив, что там отсутствует одно. Жорж, когда Люсьен одолжил ему почитать отцензурированный им блокнот, все еще мог видеть края страниц, которые была вырваны. Он рассматривал их мгновение, как будто, благодаря какой–то симпатической магии, они могли нести на себе записанные невидимыми чернилами откровения, уничтоженные Люсьеном.

Благочестивые заметки Люсьена начинались следующей записью:

«Единение в мысли на всех мессах: триста пятьдесят тысяч месс каждые двадцать четыре часа, четыре вознесения в секунду».

Далее следовали молитвы, размышления, стремления, благословения, послушания, ответствия, пожелания, искупления, восклицания, стремления, искупления, мольбы, созерцания – все было классифицировано по порядку получения индульгенций – неограниченных, на тридцать лет и тридцать сороковых, на семь лет и семь сороковых, на семь лет, на триста дней, и так далее; и отмечено, в каких случаях, когда для индульгенции имеют особые значения обстоятельства, места, намерения, положение (стоя или на коленях). Некоторые могли говориться по желанию, другие – только один раз на день или даже по определенным дням.

Одна страница блокнота содержала список очень больших индульгенций, но они были отмечены, скорее, в качестве поддержки на будущее. Там была, в частности, одна, установленная на 30000 лет для Александра VI [Родри́го Бóрджиа, 1431–1503, второй папа римский из испанского рода Борджиа], и другая, на 80000 лет, для Бонифация VIII [Бенедетто Каэтани, 1235–1303, папа римский с 24 декабря 1294 г.], подтверждённая Бенедиктом XI [Никколо Бокассини де Тревизо, 1240–1304, папа римский с 22 октября 1303 по 7 июля 1304 г.]. Но, увы! их можно было приобрести, одну – только в Венеции, а другую – в Падуе. Люсьен иногда мечтал над этими огромными цифрами, взятыми из книги, одолженной ему одной из сестер. Без сомнения, он тайно завидовал жителям Венеции и Падуи и, возможно, раздумывал, как несправедливо, что кто–то может приобрести такое количество индульгенций в один, так сказать, приём. Например, все земляки преподобного Антония могли сделать это в их случае чтением «Аве Мария» перед алтарем Богоматери в церкви августинцев; Однако Люсьен утешил себя, приняв решение побывать там, особенно впоследствии.

Но, слава Богу, пока возможно было получать значительные индульгенции без путешествий; с другой стороны, это нельзя сделать, просто проговорив молитву. Метод заключался в том, чтобы

присоединиться к Братству, Архибратству, или любой такой же ассоциации добрых дел, у которых имелась привилегия распространять специальные индульгенции.

Люсьен стал членом Братства Святых Ангелов—Хранителей, ревнителем Дела по Продвижению Трёх «Аве Мария» [традиционная католическая молитвенная практика, заключающаяся в прочтении трёх «Аве Мария» утром и вечером], и Œuvre des campagnes [католическая организация, которая ставит своей целью содействовать возвращению веры в сельских приходах.]; он вошёл в состав L'Œuvre des Tabernacles, L'Œuvre de la Bonne Mort, стал активистом Ассоциации Святого Детства [детская католическая ассоциация на благо зарубежных миссий] и лидером секции Ассоциации Живой Розарий [католическое движение, основанное в 1862 года в Лионе досточтимой Паулиной Марией Жарико, целью которого было привлечение верующих к более глубокому осознанию почитания Девы Марии, распространению католической литературы, духовной и материальной помощи католическим миссиям].

Члены «Живого Розария», например, получали по стодневной индульгенции за бусинку их чёток; но Люсьен уже нацелился на членство в вышестоящей инстанции, в самом Братстве Розария – в этом случае он мог получить две тысячи двадцати пяти дневную индульгенцию за бусинку.

С Ассоциацией Любви и Искупления Святейшему Сердцу Иисуса Христа́ было сложнее. Индульгенции предоставлялись его членам по–разному, в зависимости от определенных правил: значение определялось, например, от того, был ли предопределена формула или считалось не по первой за крестом, а пропускались три первые бусины, и после этого считалось либо по большой или по маленькой. То же самое относилось к Делу Святых Ран Господа Нашего, иначе известному как Дело Милосердия.

Другие братства или Архибратства предполагали участие в некотором количестве Месс Всех Времён. Таковыми были Братство Святого Имени Иисуса, Девы Марии из Монтлижона, Пресвятой Девы Марии Непорочного Сердца, Пресвятой Девы Марии Помощницы, Лурдской Богоматери, Девы Марии Победоносной, Богородицы Семи Болей Кампо—Кавалло, Священного Сердца Иисуса Кастро—Преторио, Святого Причастия, Сострадательного Сердца, Драгоценной Крови, Братства Покаяния Монмартра, Святой Анны де Оре, Святого Михаила, Ангельского воинства и Вечного Почитания Святого Иосифа. Люсьен вскоре вынужден был признать, что он не получил, а проиграл на всех этих братствах, и он сосредоточил свои основные усилия на Братстве Святого Имени Иисуса, к которому он присоединился в самом начале.

Он брал для раздачи не только проспекты этих обществ, но ещё и листовки, озаглавленные: «Всё для Иисуса»; «Приди к Нему»; «Кто такая Мария?»; «Приди к Иосифу»; «Небеса Открыты» и так далее. Он также пытался продвигать Почитание Святого Экспедита, именуемого покровителем школьников, потому что (так говорилось в листовке) этот святой «помогает им быстрее справляться с их задачами».

Он также определил себя вербовщиком в ряде благотворительных дел, среди которых имелись «Корочки Хлеба Маленьких Клириков Единственного Непорочного», определявшие пожертвования им следующим образом:

Одна Корочка Хлеба, то есть десять франков в честь преподобного Антония или Святой Терезы Младенца Иисуса.

Три Корочки Хлеба, то есть тридцать франков в честь Святого Семейства (Иисус—Мария-Иосиф).

Двенадцать Корочек Хлеба, то есть подношение ста франков в честь Двенадцати Апостолов.

И наконец, Люсьен мог принимать заказы на чётки, так как он был представителем совета, именуемого «Чётки для детей». Он предлагал «чётки с обычными цепочками», «чётки с экстра прочными цепочками» и целую серию разнообразных бусин: с кокосом; под кокос; и даже самый настоящий кокос.

Более или менее добродушные шутки Жоржа не достигали Люсьена; он видел в Жорже своего первого обращённого. И как мог Жорж отказать ему в поддержке, когда это могло дать дополнительные индульгенции для евангелиста? Кроме того, требуемые пожертвования были не очень обременительным: франк, франк пятьдесят, в одном случае всего лишь пять сантимов. Самым дорогостоящим пунктом оказалась «Корочка Хлеба»: Жорж просил казначея выдать ему тридцать франков на Святое Семейство.

Он отступал только в случае Дел, бывших более или менее отдаленными. Это напоминало ему об уговорах вступить в «Морскую и колониальную Лигу» [Польская общественная организация «Морская и колониальная лига» была образована в 1930. В её программу были включены пункты о необходимости борьбы за обретение Польшей колоний], к которой его убеждали присоединиться в Лайде, несмотря на то, что у него не было намерений ни совершать длительные путешествия по морю, ни жить в колониях; ибо он страдал от морской болезни и боялся змей.

Таким образом, привязанность, к которой он склонял Люсьена, была платонической; и он был полон решимости, что она наступит раньше, чем его заманят в организацию, которая на самом деле существовала в колледже – в Конгрегацию.

Отец Лозон спросил его после исповеди, не окажет ли он честь примкнуть к Детям Девы Марии; но он ответил, что, по его мнению, это должно требовать длительной духовной подготовки. С Люсьеном, который также поднял вопрос об этом, он был более откровенен, и передал ему мнение Марка де Блажана. На самом деле он был рад, что держит Люсьена под контролем на этом этапе, и, таким образом, даёт себе больше свободы действий по отношению к своему другу.

Однажды он сказал Люсьену, что находится в самом разгаре глубокого морального кризиса, из–за серьезных сомнений в вопросе о религии, и что это, без сомнения, связано с произведениями Анатоля Франса, которые он никогда ещё полностью не обсуждал с ним. Его сомнения вызревали и теперь неожиданно пришли в голову, тем самым ослабляя влияние Уединения. И делая вид, что пребывает в поисках просветления, он устроил проверку веры Люсьена, объясняя, как мог, в ходе прогулки, причины своих сомнений. Люсьен спокойно выслушал и ограничился комментарием:

– Не глупи!

Напрасно Жорж приводил аргументы и демонстрировал высокий интеллект. Люсьен был глух ко всему. И в тот же вечер он передал Жоржу свой блокнот, в котором написал следующее:

«Больше молиться ради обращения Жоржа».

Это было уже чересчур. Почти то же самое, что оповестить о его действительном обращении. Хотя, почему бы и нет, это не самая плохая идея. Жорж будет обращён Люсьеном, как Люсьен был обращён Андре, только с разными намерениями, как и в случае с индульгенциями. Вместе они будут плакать, стоя на коленях на прикроватном коврике; и молиться бок о бок в пижамах. Между ними будет благочестивая дружба, достойная святых Плакида и Мавра. Они соберут миниатюрную общину Святого Тарцизия и будут часто прислуживать на мессах настоятелю. Люсьен будет польщен этим, и станет любить Жоржа больше, чем прежде. И вполне возможны интересные последствия; многое может случиться под покровом добродетели. Тем не менее, учитывая все обстоятельства, Жоржа не слишком прельщала роль Тартюфа [«Тартюф, или Обманщик» – комедийная пьеса Мольера. Тартюф – отрицательный персонаж, жулик, втёршийся в доверие]; совсем уж плохо обманывать Люсьена во второй раз. Лучше завоевать его сердце каким–то другим способом.