Текст книги "Ныряющие в темноту"
Автор книги: Роберт Кэрсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
К 1985 году Чаттертон вступил в профсоюз портовых рабочих, перебрался в Хэкенсэк, Нью-Джерси, получал отличную зарплату и премии. Он посвящал много свободного времени плаванию с аквалангом на ближайших пляжах, особенно в районе католического приюта, поблизости от которого лежали два небольших затонувших судна: одно – металлическое, другое – деревянное, всего в нескольких сотнях футов от берега. Чаттертон неустанно исследовал их.
Эти два затонувших суденышка распалили жажду Чаттертона увидеть больше. Он зашел в клуб ныряльщиков, чтобы узнать, где поблизости есть другие места кораблекрушений. Работник кивком головы показал на кипу зеленых размноженных на мимеографе флайеров, объявляющих о предстоящих фрахтах судов для ныряльщиков, организованных клубом. Чаттертон пробежал глазами по смазанным буквам, вбирая в себя удивительные названия: корабль ВМС США «Сан-Диего», «Мохок», «Техасская башня». В расписании рейсов на август значилось имя, которое его поразило: «Андреа Дориа». Чаттертон едва мог в это поверить. «Андреа Дориа» было знаменитым судном, оно было историей. По телевидению показывали документальные фильмы об этом кораблекрушении. Чаттертон спросил служащего, нет ли свободного места на судне, идущем к «Андреа Дориа».
«„Дориа“ – это гора Эверест, приятель, – сказал ему работник, – это только для лучших. Люди погибают на „Дориа“. Начни с чего-нибудь попроще».
Чаттертон подписался на участие в рейсе к скромным прибрежным местам кораблекрушений. От каждого такого рейса он ждал истории, связанной с затонувшим судном. Он возвращался после этих погружений в таком приподнятом настроении, что Кэти неожиданно для самой себя записалась на курсы подводного плавания. Вместе они обследовали дюжины близлежащих мест кораблекрушений, и Кэти была вполне довольна такими погружениями. Но Чаттертон не хотел на этом останавливаться. Он решил получить сертификат-инструктора подводного плавания с аквалангом, и это был самый разумный путь, который он мог придумать, чтобы приготовить себя для погружения к «Дориа».
В конце лета 1985 года хозяин клуба ныряльщиков обратил внимание на страсть Чаттертона к исследованиям затонувших судов и предложил ему присоединиться к более опытным ныряльщикам, завсегдатаям клуба, на борту «Искателя», наемного судна, которым владел и управлял Билл Нэгл, один из легендарных подводных пловцов. Владелец клуба сказал ему: «Нэгл бывает иногда просто уродом, но у вас с ним, похоже, одинаковая страсть к нырянию».
«Искатель» был откровением для Чаттертона. Нэгл и его клиенты имели в комплекте спаренные баллоны, молоты, лапчатые ломики, запасные фонари и по три ножа. Они изучали схемы палуб, отходили достаточно далеко от берега, чтобы найти самые лучшие места кораблекрушений. Иногда они исследовали места с очень приблизительными координатами в надежде найти никому не известное затонувшее судно – порыв, который нравился Чаттертону, поскольку он был очень близок духу первых следопытов Америки, людей, которыми тот восхищался.
Нэгл едва взглянул на Чаттертона во время их первого совместного плавания, однако Чаттертон внимательно рассмотрел капитана. Нэгл крепко пил, это было абсолютно ясно еще до того, как судно отошло от причала, тем не менее он стремился к великой цели. Чаттертон держался ближе к капитану, слушая то, что тот говорит. «Какой это ублюдок, – ворчал Нэгл, – утверждает, что что-то там невозможно? Почему он не идет и не пробует?» Чаттертон записывался на участие в каждом новом рейсе «Искателя».
На борту «Искателя» Чаттертон стал замечать, что навыки, которые он получил на работе, похоже, сами собой переносятся на исследования затонувших судов. Он обнаружил, что его тянет в исковерканные и самые опасные части судна, потому что он знал, что может найти выход. Он был спокоен в условиях плохой видимости, даже когда грибовидные тучи ила накрывали останки судна черной пеленой, потому что знал, что умеет видеть телом. Он играл с неожиданностями (а уж их было предостаточно во время походов «Искателя»), потому что верил в понятие «любой ценой». Чаттертон вызвался поднять тело погибшего ныряльщика из руин «Техасской башни», в то время как никто из других новичков об этом даже не подумал бы. Чаттертон спускался к бедняге дважды.
В 1987 году Чаттертон сделал Кэти предложение. Он когда-то купил ей пистолет для защиты от грабителей, и Кэти из любви к оружию сделала карьеру спортивного стрелка. Она ездила по всей стране на соревнования и была на пути к получению нескольких национальных наград. Разлуки были мучительными для пары, напоминая дни, когда Чаттертон на целые недели выходил в море на лов гребешка. У них возникало чувство, что они живут обособленными жизнями. Они скучали друг без друга, когда Кэти уезжала.
Что касается Чаттертона, его жесткие личные требования к совершенству распространялись и на окружающих. Если друг, или родственник, или Кэти вели себя так, что Чаттертону это представлялось ненормальным, или, как он полагал, что-то шло вразрез с его главными ценностями, он мог несколько дней не разговаривать с таким человеком. Как-то один из его друзей пообещал прийти к нему в девять утра, чтобы помочь сгрести листья, а вместо этого появился в полдень. Чаттертон отвернулся от него и не общался с ним целый месяц: «Он ненадежный, я не могу так жить. Надежность – прежде всего».
Они поженились во время похода с погружениями в районе Ки-Уэст. Несколько месяцев спустя Чаттертон получил сертификат инструктора подводного плавания с аквалангом. Теперь он считал себя готовым принять вызов «Андреа Дориа». Нэгл организовал пятидневный поход к этому знаменитому месту кораблекрушения, естественно, что Чаттертон принял в нем участие. Поход был историческим и принес несколько трофеев, достойных музея. «Дориа» была теперь в сердце Чаттертона. Он стал мечтать о продолжении исследований. На «Дориа» были места, которые не видел еще ни один ныряльщик, места, которые считались недоступными. Но что означало на самом деле слово «недоступные»?
В первые месяцы 1988 года Чаттертон начал готовиться к возвращению в район гибели «Дориа». Он спрашивал себя, что же так притягивает его в этих обломках. По мере приближения похода к «Дориа» он, как ему показалось, все понял. Место кораблекрушения было огромным хранилищем тайн. Некоторые из этих тайн можно было разгадать во время обследования конкретных предметов. Другие тайны корабельных обломков были менее осязаемыми. Это были тайны самого ныряльщика. Место кораблекрушения давало человеку безграничные возможности познать самого себя, если он этого действительно хотел. Он всегда может продвинуться дальше, копнуть глубже, найти места, которые никто не освоил. Для Чаттертона места кораблекрушений постоянно предоставляли новые возможности, даже самые простые из таких мест: например, возможность оказаться перед лицом проблемы, которую на самом деле стоит решать, а это было для него величайшим счастьем, это был акт, который наполнял его жизнь смыслом. Он стал говорить товарищам, что погружения к затонувшим кораблям имеют большое значение для поисков самого себя.
В течение следующих трех лет Чаттертон освоился на «Дориа». Он проникал в проходы между каютами третьего, второго и первого класса, что было прорывом, который много лет считался невозможным. Это увлечение было известно своим духом стяжательства, однако Чаттертон раздавал бесценные трофеи с «Дориа», спрашивая своих товарищей: «Сколько нужно человеку чашек?» Он завоевал репутацию одного из лучших ныряльщиков к затонувшим судам на Восточном побережье; некоторые говорили, что он может быть одним из лучших в мире. Однажды Нэгл сделал ему комплимент, сказав: «Когда ты помрешь, никто не найдет твое тело».
По мере того как Нэгл все круче входил в штопор алкоголизма и равнодушия, Чаттертон во многом управлял бизнесом своего друга, так что «Искатель» оставался на плаву. Он, казалось, постоянно был в хорошем настроении, был готов отпустить остроту и засмеяться своим раскатистым смехом. При этом же он был способен на жесткую реакцию, если задевали его принципы. Он терпеть не мог праздности и отсутствия морали в других и относился к ним в этом смысле с той же строгостью, что и к самому себе. И жалок был тот, кто переходил ему дорогу.
В 1990 году он узнал о хозяине клуба ныряльщиков, который поднял человеческие кости с обломков «U-853», немецкой субмарины, потопленной в районе Род-Айленда. Чаттертон позвонил ему. К этому времени почти каждый ныряльщик на Восточном побережье знал имя Чаттертона.
– Я слышал, ты поднимаешь кости с «U-853», – сказал Чаттертон.
– Ну да. Слухи расходятся быстро, – ответили на другом конце провода.
– Кости у тебя дома?
– Да, дома.
– Какого черта? – взревел Чаттертон.
Человек нервно захихикал.
– Я не шучу, – сказал Чаттертон.
– Слушай, парень, они были нашими врагами. Мы победили.
Голос Чаттертона взорвался в телефонной трубке.
– Вот что я тебе скажу. Ты так гордишься тем, что делаешь. Я позвоню в газеты, и к тебе придут, чтобы взять интервью. Тогда ты сможешь с гордостью сказать им, что грабишь могилы, и все в этом штате станут считать тебя героем за то, что ты воруешь кости. Ты сможешь сделать на этом большие деньги. Я прямо сейчас звоню в газеты.
На том конце провода молчали.
– Чего ты от меня хочешь? – наконец спросил человек.
– Знаешь что? – произнес Чаттертон. – Я буду охотиться за тобой и не отстану. На той субмарине были моряки. Ты грабишь братскую могилу. Ты положишь эти кости на место, и не на корпус субмарины, а именно вовнутрь, туда, где ты их нашел, гнида. А потом ты позвонишь мне и скажешь, что ты все сделал. И только тогда я оставлю тебя в покое.
Неделю спустя прошел слух, что кости были снова внутри субмарины.
К 1991 году Нэгл пил уже так, что не мог нырять. Врачи говорили ему, что пьянство его убьет. И все же ночью, когда другие пассажиры спали, Чаттертон и Нэгл говорили об исследованиях, о том, что ныряние – это поиск, о том, как славно будет найти что-то новое и важное, что-то, о чем никто еще ничего не знает.
ГЛАВА 5
КОВАРНЫЕ ГЛУБИНЫ
Чаттертон зашел внутрь «U-505», немецкой подлодки времен Второй мировой войны, выставленной в Чикагском музее науки и техники. Повсюду, на стенах и на потолке, были размещены фантастические механизмы. Футуристический лес да и только: приборы, дисковые шкалы, трубы, трубопроводы, переговорные устройства, системы, клапаны, радиостанции, сонары, люки, переключатели, рычаги. Здесь каждый дюйм высказывался против идеи о том, что люди не способны жить под водой.
Самые большие свободные пространства едва имели четыре фута в ширину и шесть футов в длину, а во многих отсеках не могли стоять рядом два ребенка, пришедшие в музей. Чтобы перейти из отсека в отсек, член команды вынужден был прыгать головой вперед сквозь круглый проход с открытым стальным люком. Никто, включая командира, не располагал койкой, достаточной длины, чтобы как следует улечься.
Через наушники Чаттертон слушал рассказ экскурсовода о жизни на борту субмарины. Команда спала в три смены, лежа на маленьких койках. В переднем торпедном отсеке, самом большом помещении субмарины, возможно, две дюжины человек спали, работали и питались, сидя на запасах картофеля и консервов, контейнерах с колбасой и, как минимум, на шести готовых к бою торпедах. Сильные волны часто превращали субмарины, вроде этой, в подобие игрушки в ванне с водой, сбрасывая моряков с их коек и стряхивая единственный на борту подлодки варочный котел с плиты на камбузе. В условиях ледяных вод с труб на потолке капал холодный конденсат, застуживая членам команды шеи и головы. Очень часто единственным убежищем от холода был машинный отсек, где два великанских спаренных двигателя выбивали оглушительные симфонии металла, поднимая температуру до ста градусов и выше, при удушающей влажности, доводя до потери слуха некоторых механиков. Угарный газ, производимый двигателями, просачивался и действовал на психику, нарушал сон и становился единственным узнаваемым запахом в любом из блюд, которое старший кок мог соорудить на своем крохотном камбузе.
Чаттертон видел, что вентиляция была рассчитана на выживание, а не на комфорт. Смрад быстро распространялся по субмарине. Хотя в большинстве подлодок имелись две душевые кабины, или «водонапорные», одна, как правило, отводилась для хранения дополнительной провизии, а вторая обслуживала шестьдесят человек. Смыв был целым искусством, требовавшим подготовки; если действовать неправильно, то океанские воды могли затечь в лодку и даже потопить ее. В первые дни войны, когда субмарины проводили больше времени на поверхности, мусор выбрасывался за борт. Ближе к концу войны, когда командиры держали свои субмарины под водой, чтобы избежать обнаружения, экипаж изощрялся, так как мусор начинал «давить». Они набивали мусором торпедные аппараты и нажимали «пуск» каждые несколько дней (маневр, назвавшийся «Mullschuss», или «мусорный выстрел»). Вскоре запахи человека перебивали запахи мусора. На субмарине почти не было предусмотрено места для личных вещей, включая гардероб. Мало кто из людей имел смену нижнего белья, вместо этого у всех были «шлюшьи штанишки»: единственная пара черных шортов, под которыми прятались свидетельства месячного пребывания в море. Чаттертон думал: «Не могу поверить, что шестьдесят человек жили здесь месяцами, наводя при этом ужас на весь мир».
Чаттертон двигался медленно, следуя записанным на пленку указаниям экскурсовода и нажимая на портативном магнитофоне кнопку «Стоп» каждые несколько секунд, чтобы сориентироваться и что-то запомнить. Он изучал порядок, в котором были расположены полки, компоненты, приборы, полы, представляя каждый предмет под слоем анемонов и ржавчины после пятидесяти лет упокоения на дне Атлантики. Он вытягивал шею, рассматривая механизмы, заглядывая в зоны, куда доступ был запрещен, пытаясь увидеть хоть что-то: опознавательную бирку, табличку изготовителя, дневник с номером субмарины, чтобы он мог искать то же самое вНью-Джерси. Все, что он делал, раздражало посетителей. Он загораживал проходы, наталкивался спиной на детей, вертелся вокруг людей постарше. Когда гид просил его продвигаться дальше, он выходил из субмарины, вставал в очередь и ждал следующей экскурсии.
Потом он только делал вид, что нажимает кнопки на портативном магнитофоне. В офицерском отсеке он обнаружил деревянные шкафчики, которые чудом сохранились после полувекового пребывания под водой и могли содержать важные документы. Он простоял целых пять минут возле стола с картами, делая вид, что не слышит возмущенных возгласов у себя за спиной. Стол с картами находился под полками с навигационными приборами; если он найдет такие приборы в обломках его судна, у него, возможно, будет главный ключ к идентификации субмарины.
Он снова встал в очередь. На этот раз в его планы входило увидеть, как «U-505» пойдет на дно прямо из-под его ног. Находясь внутри лодки, он мысленно проигрывал фильмы, в которых субмарина тонула, попав под орудийный обстрел, в результате затопления водой, взрыва внутри, сбоя оборудования. Во время каждого фильма он представлял себе, как помещения прямо перед ним рушатся, как падают со стен инструменты, как складываются в гармошку полы, как нагромождаются обломки. Он представлял себе, где на корпусе судна пойдет трещина, которая даст возможность ныряльщику проникнуть внутрь, и через какие места он сможет проплыть наиболее безопасно. Он становился в очередь еще шесть раз, пока не выучил все эти фильмы, как эпизоды из «Медового месяца», и пока гид не стал ухмыляться, заметив то, как Чаттертон делает вид, что пользуется наушниками.
В аэропорту О’Хара он купил большой блокнот с желтыми страницами, ручку, розовый маркер и сделал набросок «U-505». Розовым он отметил места, где можно обнаружить таблички или другие полезные вещи. На полях он делал «Такие заметки: „Табличка изготовителя на перископе, сделана из меди, может оказаться ключом“. Садясь в самолет на Нью-Джерси, он думал: „Я сделал то, зачем сюда приехал. Я получил чувство, ощущение, впечатление от немецкой субмарины“.
Второй рейс к загадочной подлодке был намечен на субботу, 21 сентября 1991 года. Судовая роль и список пассажиров оставались без изменений, кроме одного добавленного и одного выбывшего: Рон Островски не смог участвовать по семейным обстоятельствам, Дэн Кроуэлл, капитан судна и давнишний член команды „Искателя“, который по причинам делового характера пропустил первый рейс, был теперь включен в список. По мере приближения важной даты ныряльщики едва могли спокойно усидеть на месте.
Некоторые из ныряльщиков, как, например, Даг Робертс и Кевин Бреннан, отсчитывали дни, проверяя на прочность свои приборы и окончательно подгоняя снаряжение. Другие, такие как Кип Кохран, Пол Скибински и Джон Юрга, продолжали изучать истории о немецких подлодках и их конструкцию, надеясь получить некие базовые знания, которые приведут их к разгадке тайны. Все наслаждались растущим напряжением. Искатели кораблекрушений всю жизнь проводили, мечтая о том, чтобы вписать что-нибудь в историю. Теперь их отделяло от этого всего три дня.
Возможно, никто не был так взбудоражен, как сорокачетырехлетний Стив Фелдман, старший по реквизиту на телестудии „Си-Би-Эс“ и ныряльщик, который в самом конце первого памятного рейса поблагодарил Чаттертона. Фелдман занялся плаванием с аквалангом десять лет назад, после внезапного развода, который выбил его из колеи. Фелдман был одиноким, толстым и депрессивным. Он курил „Парламент“ – сигарету за сигаретой. Друзья считали его добрым, ненавязчивым парнем и не могли видеть, как он терпит такую сильную боль. Они предложили ему заняться йогой, подводным плаванием с аквалангом, физической нагрузкой – всем, что могло вернуть его в мир. Со своим сочным Нью-йоркским акцентом он повторял: „Не-е-е…“
Однажды, пересилив себя, он посетил урок плавания с аквалангом. Под водой перед ним раскрылся другой мир. После этого он посвящал каждый свободный час изучению этого мастерства. Он сбросил вес и вернул свое прежнее лицо – красивые средиземноморские черты, густые черные усы и сияющие голубые глаза. Он бросил курить и отправился в спортивный зал, словом, делал все, чтобы стать очень хорошим ныряльщиком.
В течение последующих лет Фелдман нырял в мелких и теплых водах. Увлечение изменило его. Вода стала для него более надежным миром, местом, где человек мог быть тем, кем должен быть. Он нашел себе подружку. Он регулярно выходил по средам в „рейсы за букашками“ с капитаном Полом Хелпером, а потом готовил на кухне „Си-Би-Эс“ собственноручно пойманных лобстеров для рабочих сцены и актеров из мыльных опер. Он купил себе палатку, чтобы надевать снаряжение во время зимних погружений с пляжа.
Вскоре он занялся погружениями к затонувшим судам. Он редко отваживался уходить на глубину более 100 футов и осматривал обломки судов только поверхностно, однако был помешан на историях, связанных с этими кораблями. Он начал записываться на все рейсы к местам кораблекрушений, в которых мог принять участие. Как и у многих ньюйоркцев, у него не было машины, так что он частенько выстаивал возле своего дома на Девяносто седьмой улице (между Сентрал-Парк-Уэст и Коламбусом) с двумястами фунтами аквалангистского снаряжения за спиной и по бокам, пытаясь поймать такси. Большинство из них замедляли ход, чтобы рассмотреть марсианина, а потом устремлялись прочь. Друзьям Фелдмана нравилось за этим наблюдать, но больше всего их забавляли лица таксистов, когда те проезжали мимо него. Им нравилось и то, что это Фелдмана никогда особо не расстраивало, даже если ему приходилось стоять под дождем.
Фелдман являлся на зафрахтованные суда в том, что стало его фирменной униформой: бейсболка без всякой надписи, джинсы и футболка, в руках он держал коробку китайской лапши с арахисовым соусом, купленную на вынос. Как бы ни были высоки волны, каким бы ни было опасным погружение, он всегда ел эту лапшу, а пустая коробка в мусорном ящике могла служить точным свидетельством пребывания „Фелда“ на том или ином зафрахтованном судне.
Очень скоро Фелдман добился звания инструктора. Он стал погружаться к более глубоким местам кораблекрушений: 120 футов, однажды даже 170, но чаще нырял на мелководье в теплой воде, оставляя тяжеловесам в спорте право совершать безумства на Восточном побережье. Когда Пол Скибински, приятель, которого он знал по „рейсам за букашками“ с Хелпером, пригласил его пойти к координатам Билла Нэгла, он ухватился за такой шанс. Имена Нэггла, Чаттертона и „Искателя“ были легендарными, это был его шанс нырять рядом с лучшими.
Фелдман вернулся из первого рейса другим человеком. Он плескался бок о бок с великими людьми. Он коснулся дна на глубине 230 футов, а это намного глубже, чем он только мог мечтать. Он входил в тайную группу, которая была на пороге исторического открытия. Он мог быть одним из тех, кто определит принадлежность корабельных останков. В субботний день, назначенный для очередного рейса к субмарине, он купил большую коробку китайской лапши с арахисовым соусом и перетащил свое подводное снаряжение на улицу. Десять лет назад он чувствовал бы себя потерянным. Теперь, когда таксисты жали на клаксоны и проезжали мимо, он чувствовал, что отправляется именно туда, куда должен идти. Это было для Фелдмана главным в подводном плавании, всегда было главным: в воде, будучи независимым, человек мог стать тем, кем ему было предназначено стать, и когда такое происходило, невозможно было потеряться.
„Искатель“ отошел от своего причала в Брилле примерно в час ночи, он был на пути к загадочной немецкой субмарине. Ночь была тихой и навевала сон, но на этот раз никто не спал. Ныряльщики так представляли себе ситуацию: на борту было тринадцать пловцов, каждый из которых мог сделать по два погружения. Это означало двадцать шесть погружений, во время которых у всех был шанс поднять на поверхность предмет, который станет решающим для идентификации. Сегодня кто-то из них поднимет такой предмет.
Только один человек был крайне серьезным. В рулевой рубке Нэгл, похоже, нервничал. Он настраивал радиолокационную систему LORAN-Cи выводил „Искателя“ из бухты.
– Что-то не так, Билл? – спросил Чаттертон.
– Я опасаюсь, что какой-нибудь сукин сын может нас обойти, – сказал Нэгл. – Просочилось слово, что у нас тут очень серьезное дело.
– Просочилось слово, да? – переспросил Чаттертон.
– Да уж, похоже на то, – сказал Нэгл.
– Интересно, как это могло случиться? – рассмеялся Чаттертон, и его гремящий голос донесся до салона внизу. – Если бы ты умел держать свой большой рот закрытым хотя бы один день, Билл, может быть, ты сегодня так бы не переживал.
– Я не единственный, кто проболтался.
– Слушай, Билл. Никто, кроме нас, не уходит на шестьдесят миль от берега в конце сентября. Белинда и эти парни не занимаются ничем интересным. Даже если бы они слышали, что у нас что-то серьезное, они слишком ленивы, чтобы что-то предпринять. Они хотят, чтобы мы сначала сделали для них самую трудную работу.
– Да, Джон, ты, наверное, прав…
– Стой! Билл, смотри! – разыграл его Чаттертон. – Там по правому борту Белинда! Он нас преследует!
– Иди ты к черту!
Шесть часов спустя „Искатель“ прибыл в назначенное место. Люди начали снаряжаться. Чаттертон должен был нырнуть первым и закрепить якорный канат, а потом продолжить погружение. В то время как другие ныряльщики собирались выбрать себе место и искать табличку или другой предмет, который поможет идентифицировать подлодку, Чаттертон планировал проплыть вдоль затонувшего боевого корабля, сориентировавшись на основе запомненного в Чикаго, не выискивая ничего, кроме впечатлений. Такая стратегия допускала, что другой ныряльщик сможет опередить его в деле идентификации субмарины, но Чаттертон полагался на свой метод. Он многое ставил во время погружений на тот принцип, что прежде всего должна быть подготовка, поэтому он не начнет сходу копаться в иле в надежде, что ему внезапно повезет.
Чаттертон спускался вниз по якорному канату. Видимость была приличной – примерно двадцать футов. Приблизившись ко дну, он смог разглядеть, что якорь-„кошка“ зацепился за металлическую массу, лежащую в песке рядом с подлодкой. Ее прямоугольный силуэт нельзя было спутать ни с чем: это была боевая рубка, пост наблюдения, который должен был находиться на корпусе субмарины. Он проплыл несколько футов вперед. Теперь он видел всю подлодку. Она лежала в песке, была целой и имела форму, как на всех фото из книг. Было одно только поразительное отличие: у этой субмарины в боку зияла огромная дыра, по вертикали примерно пятнадцать футов и до тридцати футов в поперечнике. Чаттертон разбирался в металле. Пробоина могла быть получена только в результате некоего катастрофического события. Это повреждение, возможно, и привело к тому, что боевая рубка оторвалась и рухнула в песок. Эта субмарина ушла на дно не по собственной воле.
Пробоина влекла к себе Чаттертона. Он мог заплыть внутрь и осмотреть пространство в поисках предмета, указывающего на принадлежность лодки, до того, как прибудут другие ныряльщики, но это было не по плану. Вместо этого он поплыл к верхней части затонувшего корабля, затем свернул влево, изучая топографию судна, мысленно создавая фильм и делая для себя заметки. Когда он приблизился к концу судна, обнаружил тот же люк для загрузки торпед, который он видел в первый раз. Этот люк, как он помнил, был на носу судна, следовательно, пробоина образовалась ближе к кормовой части субмарины. Цельный образ подлодки начал постепенно складываться в мозгу Чаттертона.
Чаттертон развернулся и поплыл в обратную сторону. Он почти достиг кормы до того, как его таймер погружения приказал ему плыть к якорному канату и подниматься на поверхность. Остальные ныряльщики, первые из которых уже начали погружение, непременно проникнут внутрь сквозь пробоину и начнут поиск. Но Чаттертон обрел то, зачем приходил сюда, – знание. Он мог оставить поиск на свое второе погружение, после того как изучит свою мысленную картину и определит для себя, куда конкретно он направится.
Когда Чаттертон поднимался вверх по якорной цепи, идущие вслед за ним ныряльщики достигли останков субмарины. Скибински и Фелдман проплыли сквозь пробоину недалеко от упавшей боевой рубки и начали исследовать завалы. Скибински нашел трубчатый предмет длиной в фут, что-то из оборудования, где, как он полагал, мог быть серийный номер производителя. В течение следующих нескольких минут он и Фелдман копались со всей серьезностью, оба пораженные наличием такой многообещающей массы обломков. Оба дали обещание начать подъем по якорному канату уже через четырнадцать минут, как бы они не увлеклись поисками. Часы Скибински показывали тринадцать минут. Он похлопал Фелдмана по плечу и показал рукой наверх. Фелдман утвердительно кивнул. Скибински направился к якорному канату и начал подъем. Чтобы оставить такой „Клондайк“, требовалась дисциплина, ныряльщики должны были неукоснительно придерживаться плана.
Поднимаясь, Скибински взглянул вниз на Фелдмана, который, похоже, осматривал что-то на подлодке. „Ему бы лучше перестать копаться“, – проворчал Скибински сквозь свой регулятор прежде, чем подняться вверх еще на несколько футов. Он снова посмотрел вниз, но на этот раз заметил, что нет пузырьков от регулятора Фелдмана. В подсознании начал шуметь наркоз. „Что-то не так, – сказал себе Скибински. – Мне надо спуститься и проверить“. Он спустился по якорному канату к другу.
Скибински схватил Фелдмана и развернул его. У того изо рта выпал регулятор. Глаза его не мигали. Скибински напряженнее вгляделся сквозь маску друга, но Фелдман продолжал смотреть на него широко открытыми глазами. Он не мигал. „Человек должен мигать, черт возьми! Прошу тебя, Стив, мигни!“ Ничего. Скибински закричал через регулятор: „Черт! Черт! Черт! Черт!“. „Африканские барабаны“ азотного наркоза начали свой ритмичный грохот. Он попытался вставить регулятор обратно в рот фелдману, но его рот оставался широко открытым, что означало: Фелдман не дышал, и Скибински снова закричал: „Вот чертовщина!“ Фелдман только смотрел на него в ответ. В мозгу Скибински сильно застучало, он стал тяжело дышать, что заставило стрелку манометра его запаса воздуха пойти резко вниз.
Скибински обхватил Фелдмана левой рукой. В мозгу проносились вопросы: „Наполнить костюм Фелдмана воздухом и отправить его на поверхность? Не могу, его убьет кессонка. Оставить Фелдмана здесь и самому спокойно подняться, выполняя декомпрессию? Я не могу бросить друга, я не могу бросить друга, я не могу бросить друга!“ Оставался только один вариант: он будет подниматься на поверхность вместе с Фелдманом. Иногда потерявшие сознание ныряльщики приходили в себя по мере всплытия, он точно слышал что-то подобное.
Все еще с отрицательной плавучестью, Фелдман был как свинец на руке Скибински. Скибински тянул его изо всех сил, хватая воздух и поднимаясь на одной руке вместе с другом по якорному канату. Фелдман выгнулся дугой под силой течения, руки свисали по бокам, ноги слегка врозь, глаза смотрели прямо перед собой. С каждым подтягиванием Скибински уставал все больше и вдыхал все больше дыхательной смеси. Он добрался до глубины 170 футов, 165, 160. Затем он увидел двух ныряльщиков, Бреннана и Робертса, которые спускались к нему.
Скибински отпустил якорный канат, чтобы передохнуть хоть немного. Мгновенно его и Фелдмана начало уносить течение. Скибински, зная, что у него на исходе воздух и что он может затеряться в океане за считанные секунды, начал отчаянно брыкаться, чтобы вновь ухватить якорный канат, борясь с течением. Он уже не мог удерживать друга. Он отпустил Фелдмана. Обмякший пловец стал быстро тонуть, лежа на спине, и уставившись пустыми глазами вверх, его рот открывался и закрывался, но пузырьков не было.
Робертс инстинктивно рванулся в сторону тела, но Фелдман продолжал тонуть. Робертс знал, что если отпустит якорный канат и устремится вслед за ныряльщиком, он может потеряться и сам. Но это была естественная реакция: он не мог позволить товарищу сорваться в пропасть. На глубине примерно 200 футов Робертс вытянул руку и ухватился за снаряжение Фелдмана, но тот, словно налитый свинцом, был таким тяжелым, что они оба буквально летели к песчаному дну. Робертс выправился и стал судорожно искать у Фелдмана компенсатор плавучести, или воздушный клапан гидрокостюма. Если ему удастся накачать воздух в снаряжение Фелдмана, ему будет легче доставить его на поверхность. Но снаряжение Фелдмана было в таком беспорядке, что Робертс так и не смог найти никакого устройства подкачки во всем этом хаосе. Робертс наполнил воздухом свой костюм, но даже это не остановило стремительное падение дуэта. Оба одновременно ударились о дно. Наркоз начал гудеть в мозгу Робертса. Он взглянул в лицо Фелдмана и не увидел признаков жизни. Он не видел затонувшей субмарины, он не видел якорного каната. Вокруг был только песок. „Я в центре пустоты“, – подумал он. – Я в черной-черной дыре. Я потерялся!»
