Текст книги "Ныряющие в темноту"

Автор книги: Роберт Кэрсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Тем не менее никто не решался говорить о своих опасениях в открытую. Бойца, который критиковал Гитлера или военную политику, могли обвинить в «Wehrkraftzersetzung» (подрыве военной власти) и судить военным трибуналом. Никто не был уверен в том, кому можно доверять. Гушевски не видел веселья среди команды «U-869», но не видел он и стычек, которые частенько возникали на «U-602» – никаких яростных перебранок из-за того, что люди перенапрягались или страдали клаустрофобией на борту субмарины. Мрачные и серьезные, члены экипажа «U-869» держались по большей части особняком. Гушевски с грустью отмечал, что никто ни с кем не задирается.

В начале лета 1944 года, когда лодка стояла у причала в Готенхафене, Нойербург устроил для экипажа праздничный обед прямо на борту. Брандт и старший механик Кесслер были отправлены на берег. Крепкий шнапс и пиво свободно разливались на субмарине, подавалась отличная еда, по громкоговорителям лодки транслировалась популярная музыка. Вскоре многие моряки опьянели. За все это время Нойербург выпил едва ли два глотка. Он просто наблюдал за людьми, изучая их поведение, прислушиваясь к тому, что они говорят. Даже находясь в подпитии, команда, похоже, догадывалась о цели вечеринки: Нойербург проверял их, нащупывая слабое место каждого человека, ожидая любого признака неповиновения ему, или, как многие думали, нацистской партии. Возле своей радиорубки Гушевски пил, не спеша, и думал: «Это нечестно. Так нельзя испытывать людей». Однако никто из членов экипажа не произнес ни одного крамольного слова, не выказал сомнений. Когда вечер закончился, Гушевски подумал: «Брандт не стал бы проверять команду таким способом. Эти двое совершенно разные».

Вечеринка, устроенная Нойербургом, заставила некоторых членов команды еще раз задуматься о его принадлежности к нацистской партии. Хотя офицерам было запрещено членство в какой-либо партии, Нойербург выказывал такую приверженность долгу, так строго придерживался устава, что немногие удивились бы, прояви он симпатию к нацистам.

Однажды, когда Нойербург поднимался на борт «U-869», команда приветствовала его криком «хайль» вместо приветствования, положенного по военному уставу. После недавнего покушения на Гитлера вышел новый приказ правительства: боевые офицеры должны салютовать друг другу партийным приветствием «хайль». Нойербург набросился на команду и сказал, что требует от них уставного приветствия и что «хайль» никогда не будет звучать на борту его субмарины. Некоторые члены экипажа попытались рассказать ему о новом приказе. Нойербург ответил, что его это не интересует. «Хайль» больше никогда не прозвучит на борту «U-869».

Теперь Нойербург стал еще более непонятным для команды, инцидент в Хеле только сгустил тайну вокруг его личности. Когда экипаж готовился ко сну, Нойерберг объявил, что они все должны проследовать в особые казармы, построенные в густом лесу полуострова. Там, внутри, Нойербург роздал «Stark-Bier», хорошее крепкое пиво, потом попросил моряков расставить стулья по кругу. Сам он, находясь в центре этого круга, взял гитару и начал на ней играть, причем мастерски. Это потрясло команду: никто не знал, что у него такой музыкальный талант. Нойербург призвал подводников присоединиться к нему и исполнить с ним песни, полные негромкого патриотизма. Некоторые пели, другие только притворялись. Никто не задавался вопросом о мотивах поведения Нойербурга. Они видели по тому как он пел, и по тому, как он смотрел куда-то вдаль, перебирая гитарные струны, что музыка рождается у него в самом сердце. В одиннадцать вечера Нойербург и команда возвратились в свои обычные казармы.

Одним из членов экипажа, который по-настоящему подпевал командиру, был девятнадцатилетний торпедист Франц Нэдель. Во время подготовки на борту «U-869» Нэдель сохранял верность двум людям: Гитлеру с его нацистской партией и своей невесте Гизеле Энгельманн, которая презирала Гитлера и нацистов так же сильно, как восхищался ими Франц. Имя Гизелы он написал на одной из задвижек носового торпедного аппарата.

* * *

Франц и Гизела познакомились в 1940 году, когда Гизела участвовала в программе «Гитлерюгенда», развернутой в сельской местности, а Франц был подмастерьем мясника. Ему было пятнадцать, ей четырнадцать. Это была любовь с первого взгляда. Он восхищался ее свободой мышления, зажигательной натурой и отзывчивым характером. Она была в восторге от его ума (он был не по годам проницательным человеком, мыслителем). Она наслаждалась его искренним смехом, даже тем, как он говорил на литературном немецком языке с отчетливым раскатистым «эр», характерным для его родных мест недалеко от Штеттина (Щецин).Она восхищалась тем, как Нэдель мастерски работал в мясной лавке: он надзирал за убоем животных с таким знанием дела и хладнокровием, которых она никогда не видела у мальчишек в своем родном Берлине. Уже через неделю они стали парой. Он называл ее Гила, она его – Френца. Они знали, что пойдут по этой жизни вместе.

Пара была неразлучна. Когда он играл на аккордеоне в оркестре, который организовал вместе с друзьями, она им подпевала. Собирались толпы, когда они исполняли свою любимую песню – французскую мелодию с такими словами: «Возвращайся домой, Цюрих, возвращайся. Я жду тебя. Ты счастье мое». Она считала, что в жизни человека бывает только одна любовь, и что этой любовью для нее был Франц Нэдель.

Мягкая натура Франца, однако, никак не вязалась с одной его страстью. Его безмерно увлекали подводные лодки. Он говорил о них постоянно, обещая поступить на службу в подводный флот, когда придет его время служить в армии. Гила умоляла его передумать.

– Это плавающие гробы, – говорила она ему. – Иди на канонерку или крейсер. Куда угодно, только не на подлодку.

– Нет, Гила, – повторял он снова и снова. – Я хочу на подлодку.

Гила говорила ему, что понимает его, но у нее были сомнения по поводу политических взглядов Франца. Нацисты бросили в тюрьму его отца, мясника, за антигитлеровские воззрения. Нэдель почти не говорил о мытарствах своего отца, но его мать рассказала Гизеле о том, что ее муж провел взаперти значительное время прежде, чем его отпустили. Нэдель любил отца, но он все равно симпатизировал Гитлеру и верил в возрождение Третьего рейха.

Отца Гилы тоже арестовали нацисты. Несколько месяцев он снабжал едой и припасами семью евреев, прятавшихся в подвале близлежащего дома. В 1942 году люди из Гестапо обнаружили эту семью. Они подвесили мужчину к потолку за ноги, обливали его ледяной водой и кричали: «Кто вам помогал?» Когда этот человек не смог больше выдержать, он признался, что это отец Гилы дал им укрытие в подвале. Люди из Гестапо привели еврея в дом отца Гилы, где тот показал на него и сказал: «Простите меня. Я не мог больше вынести». Отца Гилы арестовали и отправили в концентрационный лагерь Дахау, где он и находился в то время, когда встретились Гила и Франц. Когда Гила спрашивала его, как он мог симпатизировать нацистам, несмотря на то, что они бросили в тюрьму их отцов, Франц только говорил: «Мне очень жаль, что так получилось, Гила».

И все же Гила очень любила Франца. Он был добр и внимателен к ней, и он верил в их счастливое будущее. Когда Нэдель в 1943 году начал подготовку к военно-морской службе, пара объявила о помолвке. «Я позабочусь. обо всем, что нам будет нужно, – обещал он. – Когда война кончится, у нас будет свой дом, даю тебе слово».

В этом же году, когда Нэдель приехал с курсов основной подготовки на очередную побывку, Гила ждала его в доме его матери. Там она увидела на стене фотографию Гитлера и взорвалась: «Боже праведный! У вас висит его фото!»

Не успела мать Нэделя отреагировать, как Гила вырвала фото из рамки и выцарапала глаза Гитлера ногтями, после чего положила изувеченное фото на постель своего жениха.

– О, Боже, что он сделает, когда вернется и увидит такое? – думала мать Нэделя.

– Хочу, чтобы он это видел! Пусть лежит! – сказала Гила.

Приехав домой, Нэдель увидел поруганное изображение вождя.

– Как ты могла? – кричал он на свою невесту. – Как ты могла выколоть глаза Гитлеру?

– Гитлер – сволочь! – кричала она в ответ.

Они стали спорить еще громче. Нэдель защищал Гитлера и Третий рейх, Гила отвергала его взгляды. Спор закончился тем же, чем всегда, ведь они любили друг друга.

Спустя несколько дней после того, как Нэдель вернулся на курсы подготовки, Берлин подвергся массированной британской бомбардировке. Когда взрывы смолкли, Гила нашла фотографию Гитлера и забралась на столб одного из газовых фонарей, освещавших улицу Она прикрепила фото к самой верхушке – Гитлер сверху смотрел на опустошение Германии. Она стала поносить его имя. Подошел полицейский и предупредил, что Гестапо уже в пути.

– Можешь поругаться еще немного, Гизела, – сказал он. – У тебя есть пятнадцать минут на проклятия. Еще немного, и они заберут тебя.

– Вы свиньи! – кричала Гизела. – Вы уже забрали моего отца. Теперь хотите забрать и меня, да?

– Пятнадцать минут, – произнес полицейский.

Меньше чем через год Нэдель оказался на борту «U-869». Он рассказывал Гиле, что восхищается капитаном Нойербургом и доверяет свою жизнь команде субмарины. «Когда мы в море, у нас никого больше нет, кроме нас самих», – говорил он.

Подготовка на Балтике продолжалась вплоть до летнего мертвого сезона. По вечерам команде «U-869» разрешалось оставлять казармы и проводить свободное время в городе. В более счастливые времена экипажи подлодок были почетными посетителями ночных клубов, желанными партнерами в танцах для самых привлекательных местных девушек. Теперь команда «U-869» нашла многие бары и ночные клубы запертыми. Но мало кому хотелось танцевать, теперь только пиво могло заглушить страхи людей. Когда подводники находили кафе с оркестром, они лишь сидели, одетые в свою униформу, и слушали музыку.

Этим летом первый помощник Брандт отправился в краткосрочный отпуск, чтобы повидать семью в Зинтене. Он играл со своим тринадцатилетним братом Гансом-Георгом, затем наслаждался индейкой и яичницей с беконом. Мать постаралась. Когда наступил вечер, Брандт и отец прошли в кабинет и закрыли за собой дверь. Ганс-Георг на цыпочках подошел к двери и прижал ухо к замочной скважине.

«Я беру с собой пистолет в поход на „U-869“, – говорил Брандт отцу. – Не буду дожидаться конца, если что-то случится».

Сердце Ганса-Георга забилось. Что имел в виду его брат, говоря «не буду дожидаться конца»? Их вера запрещала лишать себя жизни. И все же Зигги сказал, что не станет ждать конца. Ганс-Георг напряг слух, чтобы узнать больше.

«Ручаюсь, – продолжал Брандт. – Я могу полностью положиться на каждого из моих людей. От самого молодого матроса до капитана Нойербурга, каждый человек на борту „U-869“ – мой товарищ».

В конце отпуска Брандт, одетый в военную форму, поцеловал брата, родителей и попрощался. Но прежде чем выйти из дома, он сел за фортепьяно. Он спел свою любимую песню «Ла палома» – грустную песню моряка со словами «Прощай, моя голубка». Мать кусала губы и просила его прекратить. Все обнялись. Через мгновение Брандт шел по улице – назад к «U-869».

Некоторое время спустя Брандт пригласил Ганса-Георга и мать приехать на подлодку в Пиллау где команда проходила подготовку. Ганс-Георг сгорал от нетерпения, пока они ехали в поезде: скоро он увидит настоящую, готовую к сражениям подводную лодку, на которой его брат служит офицером! В порту Брандт посадил брата и мать на катер, который доставил их в дальнюю гавань, где швартовались военные корабли. Когда катер приближался к гавани, Ганс-Георг сразу узнал «U-869» – массивную, магическую военную машину серого цвета, абсолютно новую, гордую и непобедимую. Олимпийские кольца охраняли боевую рубку субмарины, защищая его брата от всех опасностей.

Брандт пригласил Ганса-Георга взойти на палубу подлодки, одновременно извиняясь перед матерью: капитан Нойербург не пускал женщин на субмарину, считая это плохой приметой. Если она не против того, чтобы подождать, он организует Гансу-Георгу экскурсию. Она с улыбкой согласилась. Сердце Ганса-Георга отчаянно забилось. «Это величайший момент, – думал он. – Ни у кого в школе нет такого брата, как у меня».

Братья Брандты прошли по шаткому деревянному трапу к подлодке. Когда они взошли на палубу, Ганс-Георг увидел там человека в шортах и с шарфом на шее, который лежал на спине и загорал. Человек увидел Брандтов и поднялся. Ганс-Георг поклонился, как приличествовало молодому человеку в такой важный день. Человек пожал Гансу-Георгу руку.

– А, это Брандт-младший! – воскликнул он.

– Капитан Нойербург, это мой брат Ганс-Георг, – сказал Брандт. – С вашего разрешения я покажу ему лодку.

– Разумеется, – ответил Нойербург. – Для нас честь приветствовать его как гостя.

Ганс-Георг стоял с широко открытыми глазами. Всю свою жизнь он верил в то, что командиры подводных лодок не такие, как все. Теперь он видел перед собой такого командира, высокого, красивого и сильного. И когда он шел с братом по палубе, он знал, что переживает совершенно удивительный день – день, когда он увидел командира подлодки на борту своего боевого корабля в шортах.

Брандты спускались по гладкой, недавно окрашенной лестнице боевой рубки. Внутри Ганс-Георг замер при виде техники, которая покрывала стены и потолок субмарины. Неужели кто-то мог знать назначение всех этих приспособлений? Брандт начал экскурсию. Ганс-Георг был смышленым и ничего не трогал. Брандт показал своему брату дизельные двигатели, электродвигатели, радиорубку, торпеды. Повсюду пахло смазкой. Брандт показал Гансу-Георгу свою койку. Мальчик взглядом спросил его: «Можно мне?» Брандт кивнул в знак согласия. Через секунду Ганс-Георг уже восседал на койке брата.

Внизу Брандт показал брату перископ: «Можешь посмотреть в него».

Младший Брандт вцепился в рукоятки перископа так, что у него побелели пальцы, и припал к объективу. Он видел перед собой военные корабли, стоящие в гавани, причем так близко, что мог читать их названия, и пока он рассматривал корабли, брат подробно объяснял ему, что он сейчас видит: Брандт-старший знал названия всех кораблей, которые были в море. Даже притом, что это была подводная лодка, предназначенная для войны, даже притом, что Ганс-Георг знал, что его брат скоро уйдет в поход, он чувствовал себя в безопасности. Зигги был рядом. «Ни у кого, – думал он, – нет такого брата, как у меня».

30 августа 1944 года «U-869» находилась на базе соединения субмарин в Штеттине. Большая часть города лежала в руинах после бомбардировок союзников. Этой ночью членов команды, спящих в своих казармах, поднял на ноги вой сирен воздушной тревоги. Некоторые бросились в подземные убежища. Другие, включая Гушевски, оставались в постели, полагая, что приближающиеся самолеты минуют Штеттин. Но когда Гушевски услышал огонь зенитной артиллерии с борта германских кораблей, он понял, что целью налета были именно они. Он вскочил с койки и бросился в подземное убежище. По дороге он увидел, что несколько человек оставались в соседней казарме. Он распахнул дверь. «Люди! Бегите! – закричал он. – Нас будут бомбить!»

Гушевски слышал, как падали бомбы. Он кинулся к подземному убежищу, но входная дверь оказалась закрытой. Он, что было сил, стал колотить в нее. Один из членов экипажа открыл дверь, и Гушевски запрыгнул внутрь. Бомбы начали рваться. Команда пережидала бомбежку в бункере. Когда опасность миновала, люди осмотрели территорию. Там, где стояли казармы, зияли огромные воронки. Нойербург и Хоренбург рассматривали обугленные трупы. Гушевски смотрел на своего командира и экипаж. Никто не произнес ни слова, но он мог читать их мысли. Каждый, как он полагал, думал вот что: «Война проиграна. Почему же нет мира?»

После изнуряющей летней жары, когда температура внутри субмарины достигала 110 градусов, [4]4
  По Фаренгейту; соответствует 43 °C– Примеч. пер.


[Закрыть]пришла прохладная осень. Оставалось всего несколько недель до того, как лодке будет приказано выйти в поход. Но в октябре на субмарине разразился скандал.

Ночью, когда «U-869» стояла на якоре, а большинство членов экипажа спали на берегу, кто-то украл с камбуза лодки большой кусок ветчины. Когда кок обнаружил пропажу, он сообщил об этом Нойербургу, а тот сразу же объявил общий сбор экипажа. Воровство у товарищей было редким явлением на подлодке и считалось тяжким преступлением в сообществе, связанном судьбой. Нойербург негодовал перед строем.

«Я не могу обещать, что не отдам виновного в краже под трибунал», – кричал он.

Минуту никто не шелохнулся. Затем третий механик Фритц Дагг, которому исполнился двадцать один год, вышел вперед. «Не хочу, чтобы кого-то зря обвиняли, – сказал он. – Я украл ветчину».

Нойербург увел Дагга в свою каюту. Команда в ужасе ждала наказания, которому непременно подвергнет Нойербург общего любимца Дагга. Через несколько минут Дагг вышел из каюты Нойербурга. Командир не стал его наказывать и приказал экипажу заниматься своими делами. Вся лодка вздохнула с облегчением. Гушевски восхищался таким решением, он полагал, что Нойербург поверил в то, что Дагг раскаивается в краже и наверняка понимал, что Дагг, отличный моряк, не сможет служить нормально, если его и дальше будут стыдить. Все приветствовали Дагга, когда тот вернулся к товарищам, и никто на него не злился. Война становилась безнадежной, но, по крайней мере, еды хватало на всех.

К концу октября экипаж «U-869» знал, что их первый военный поход состоится через неделю или две. Брандт взял увольнительную на один день, чтобы повидаться с семьей в Зинтене. Отец собрал всех в гостиной, и они помолились. Зигрфрид был в офицерской форме, он даже не стал брать с собой сменную одежду. За окном большими хлопьями падал снег. Отто Брандт молился о мире и благополучном возвращении сыновей Зигфрида и Норберта. Он молился о наступлении времен, которые, казалось, были в какой-то далекой, другой жизни, времен, когда его семья могла обедать, петь и спокойно просыпаться по утрам, не боясь ничего.

Брандт вернулся на «U-869». Ему было положено еще несколько дней отпуска, но он отдал свои дни женатым членам команды, чтобы они могли больше времени провести с семьями. Оставшись один, он сидел на своей маленькой койке на борту субмарины и писал письма родным.

«Вчера я узнал, – писал Брандт в одном из писем, – что Фритц С., радист, с которым я постоянно встречался на берегу, не вернулся из похода. Это была его первая отправка на фронт. Всего пару недель назад мы вместе сидели в ресторане. Это жизнь – жестокая и неумолимая».

В середине ноября онвложил в конверт два своих небольших фото и короткую записку, в которой просил семью: «Пожалуйста, думайте обо мне». На одном из фото он сидя спал на палубе «U-869», поджав колени к груди, опершись спиной о боевую рубку и склонив голову. У матери Брандта было много его фотографий, но эта была единственная, над которой она расплакалась. Когда Ганс-Георг спросил ее, почему она плачет, мать сказала ему, что Зигги всегда так сидел. Это напомнило ей детские годы сына, и, хотя Зигги уже был гордым воином, на этой фотографии она вновь видела своего маленького мальчика.

В конце ноября Брандт послал семье еще одно письмо. Там было написано:

«К тому времени как вы получите мое письмо, я уже уйду в поход… Я так рад, что получил весточку от Норберта, теперь мне будет спокойнее. Поздравляю Ганса-Георга с днем рождения. Надеюсь вернуться домой ко времени его конфирмации. Также желаю вам всем веселого, благословенного, спокойного Рождества и Нового года. Рождество – это праздник всей семьи, даже если на этот раз я буду с вами только мысленно. Когда мы помним друг друга, мы помним и о том, как нам хорошо было вместе. Пожалуйста, не забывайте обо мне, когда соедините руки в молитве, поддерживая друг друга. Будем с нетерпением ждать нашей встречи».

Пока Брандт писал письма, a «U-869» готовилась к первому боевому походу, Нойербург последний раз съездил домой. Он поступил на подводный флот именно ради такой возможности и с 1943 года в полной мере ее использовал. Приезжая домой, он всегда снимал военную форму и переодевался в гражданское, чтобы вернуть себе образ «Mensch» – человека. Он часто брал своего трехлетнего сына Юргена на парусные прогулки, катал его на спасательном круге, привязанном к корме яхты, разрешал ему быть «капитаном корабля». А иногда, к вящему ужасу своей супруги и невероятному восторгу сына, он сажал его в маленькую тележку, привязывал ее к велосипеду и жал на педали. Он любил фотографировать Юргена и свою дочурку Ютту. Однажды он даже послал одну из фотографий Юргена в компанию, производящую детские присыпки, чтобы фото использовали в рекламе. По ночам он и Эрна, из-за его учебы проводившие большую часть своей семейной жизни в разлуке, слушали музыку, разговаривали, и любовь их крепла. Он никогда не упоминал свою боевую учебу или предстоящую миссию, сказал лишь о том, что на борту «U-869» отличная и сплоченная команда и что он восхищается первым помощником Зигфридом Брандтом, и не только его профессионализмом, но и тем, как тот стал другом и товарищем для всего экипажа. Считая дни, оставшиеся до похода «U-869», он и Эрна делали записи в «Детском ежедневнике» – дневнике, который вели для Юргена и Ютты. Его последняя запись, сделанная для Юргена перед тем, как «U-869» вышла в поход, завершалась так.

«Несколько дней назад злые „томми“ [5]5
  Англичане. – Примеч. пер.


[Закрыть]сбрасывали много бомб, и был очень большой грохот. Ты был совсем спокоен и спрятал свою маленькую головку под мамино пальто. Ютта смеялась, когда гремели взрывы, и она была спокойна. Это была страшная ночь, и, как ты сказал, много домов упали. В нашем доме тоже был ужасный беспорядок. С тех пор ты не любишь спать один, и ты хочешь баиньки с мамой. Даже ты, мой маленький проказник, начинаешь понимать, какая страшная эта война.

Скоро папа должен будет выйти в море на своей подлодке, и мы горячо надеемся на то, что скоро встретимся, здоровые и в мирное время. А ты снова будешь с мамой и Юттой ждать меня, а потом радостно закричишь: „Мамочка, папа идет!“

Пусть это время наступит скоро. Пусть рука Господа защищает вас, дорогие мои, от ужасных вещей, защищает и хранит вас до того времени, пока светлая и спокойная пора не воссоединит нас. Тогда солнце снова будет светить на вас, дети мои, а особенно на ваших родителей, которые живут только для вас и ради вас, и неописуемое счастье сделает нашу жизнь снова стоящей и наполненной смыслом.

С большой любовью,

папа».

В середине ноября подлодке «U-869» оставалось всего несколько дней до военного похода. Как было принято, экипаж придумал флаг и девиз как эмблему лодки. Возможно, вдохновленные фильмом «Белоснежка», который подводники смотрели вместе накануне, они выбрали себе девизом «Хей-хоу!», они написали это поверх изображения подковы и номера 869. Под всем этим они написали слова популярной песни, которую пела шведка Зара Леандер. А именно: «Знаю, однажды чудо случится, и жизнь, как во сне, для меня закружится».

«U-869» должна была отправиться на войну ориентировочно 1 декабря 1944 года. В последние часы перед отходом один из друзей Нойербурга, врач, сделал ему тайное предложение. Он напишет письмо в командование военно-морского флота о том, что Нойербург заболел и слишком слаб, чтобы командовать подводной лодкой. Эрна умоляла мужа принять предложение – она знала, что субмарины не возвращаются из походов. Нойербург поблагодарил доктора. Он тоже знал, что подлодки не возвращаются, но у него был долг перед Германией и экипажем. Он отказался.

Когда Нойербург прощался с семьей, Эрна заметила, что он кое-что не взял.

– Ты забыл свои золотые карманные часы, Гельмут, – сказала она.

– Нет, – ответил Нойербург. – Пусть они будут у вас, считайте минуты до моего возвращения.

Примерно в это же время торпедист Франц Нэдель и несколько его товарищей с «U-869» ехали домой к его родителям на прощальный ужин. Его невеста Гила прижалась к нему. Мать пошла на кухню, чтобы подать выпивку и закуски. В других обстоятельствах Нэдель с друзьями уже болтали бы, пели и наслаждались свободой. Но они сидели в гостиной, все еще в форме, смотрели прямо перед собой и молчали. При виде этого улыбка Гилы медленно исчезла. Она вглядывалась в их лица. Один из них вдруг заплакал, потом другой, а затем все сразу.

– Что случилось? – спросила Гила, бросившись к Нэделю, и взяла его за руку.

Какое-то время мужчины не могли ничего с собой поделать и только плакали. Нэдель молчал. Наконец кто-то заговорил.

– Мы не вернемся, – сказал этот человек.

– Что вы такое говорите? – воскликнула Гила. – Разумеется, вернетесь.

– Нет. Мы не вернемся, – произнес кто-то еще.

Они видели, как лицо Гилы залилось краской. Она едва сдерживала слезы.

– Ладно. Франц вернется, а мы нет, – сказал кто-то.

– Это бессмыслица, – протестовала она. – Если Франц вернется, то и вы все тоже.

Мужчины качали головами и продолжали плакать. Мать Нэделя была подавлена этим зрелищем. Но она собралась с силами и обратилась к ним.

– Ладно вам, парни. Ложитесь и хорошенько выспитесь этой ночью. Останетесь у нас. Утром вам станет веселей.

На следующее утро подводники оделись и отправил ись на поезде с Гилой Энгельманн и матерью Нэделя назад к причалу, где стояла «U-869». Гила не отпускала руку Нэделя весь многочасовой путь. Никто не вспоминал о прошлом вечере. Никто особо не разговаривал. У ворот порта женщинам разрешили проводить подводников к субмарине, чтобы помахать им рукой на прощание. В этот день «U-869» должна была выйти в боевой поход.

Чтобы добраться до субмарины, женщины сели на катер, который доставил их на небольшой островок. Там Гила впервые увидела «U-869» – величественную и гордую машину, которая будет пристанищем ее будущего мужа. Нэдель взял ее за руку.

– Гила, прошу, дождись меня, – сказал он. – Ты не пожалеешь. Я буду хорошо о тебе заботиться.

– Конечно, я буду ждать, – ответила она.

– Молись за меня, когда я буду в море.

– Конечно, помолюсь.

Гила и мать Нэделя стояли возле подлодки. К ним присоединились всего два или три родственника других членов экипажа. Подводники построились рядами на палубе субмарины, так же, как год назад во время приемки. Оркестр из четырех музыкантов расположился на причале и исполнил грустную немецкую народную песню. Субмарина выходила в море. Нэдель и другие оставались на палубе и махали на прощанье руками, хотя большинству некому было махать – ни семьям, ни друзьям. Несколько минут спустя подводная лодка слилась с затянутой облаками линией горизонта.