Текст книги "Ныряющие в темноту"
Автор книги: Роберт Кэрсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
Стабилизаторы, винт, сигарообразный корпус… Силуэт из страшных книг и фильмов. Силуэт, пугавший его еще в детстве. Силуэт смерти!
Торпеда…
Целая, нетронутая торпеда.
Чаттертон напрягся всем телом. Он начал разговаривать сам с собой. Частично, чтобы проверить действие наркоза, частично – потому, что это было слишком важно, чтобы переживать это молча.
– У меня наркоз, – говорил он себе. – Я на глубине двухсот двадцати футов. Я выбился из сил, борясь с течением. У меня могут быть галлюцинации.
– Ты на субмарине, – отвечал он сам себе.
– В этой части океана нет субмарин. У меня есть книги. Я их изучал. Здесь нет субмарин. Это невозможно.
– Ты на субмарине.
– На меня действует наркоз.
– Такая форма присуща только торпеде. Помнишь эти обтекаемые края корпуса, которые предназначены для скольжения? Это подлодка. Ты только что обнаружил подлодку.
– Это потрясающее погружение.
– Нет, Джон, это больше, чем потрясающее погружение. Это как находка Священного Грааля.
Чаттертон убрал голову из люка. Минуту назад он понятия не имел, в каком месте кораблекрушения находится. Теперь торпеда стала для него маяком. Он знал, что подлодки выстреливали торпеды с обеих сторон, а это означало, что он был либо в районе носа, либо у кормы. Торпеда была ориентирована по течению. Чаттертон подумал, что если он отпустит руки и поплывет по течению, то вскоре доберется до одной из частей судна и легко определит, нос это или корма. Но как только он отпустил руки, течение внезапно очнулось и заревело, как бы изнутри самой субмарины – разъяренный выхлоп долго спавшей машины, теперь проснувшейся. Течение пронесло Чаттертона мимо якорного каната, стремительно таща его в конец затонувшего судна. Еще секунда, и его швырнет в пустоту. Он инстинктивно выставил перчатку, и тут что-то твердое ударило его по руке. Чаттертон ухватился за погнутый кусок металла в самом конце затонувшей субмарины. За этим металлом был только океан и песок… Он глубоко вздохнул и восстановил равновесие. Перед ним был край затонувшего судна.
Чаттертон видел раньше фотографии подлодок. Нос округлен и скошен вниз, в то время как верхняя часть кормы горизонтальна, чтобы можно было разместить под ней винты и руль. Он был впереди. Это был нос субмарины.
Он внимательно осмотрел морскую растительность и степень коррозии металла затонувшей субмарины. Нельзя было ошибиться в возрасте корабля, перед ним была субмарина времен Второй мировой войны. Он знал из книг, что в этом районе не было затопленных американских подводных лодок. Он снова посмотрел на останки погибшего судна. В какой-то момент он даже боялся об этом подумать. «Я на германской подлодке, – произнес Чаттертон вслух. – Я на германской подлодке времен Второй мировой войны».
Теперь Чаттертон исчерпал свой двадцатиминутный лимит пребывания под водой. Он поплыл назад к стробоскопическому фонарю, который ранее прикрепил к якорному канату, держась ближе к корпусу затонувшей субмарины, чтобы защититься от свирепого течения. Плывя, он рассматривал обтекаемые края корпуса, которые открывались перед ним, изящные изгибы, рассчитанные на скрытность, изгибы, которые и сейчас скрывали тайну.
Чаттертону пора было подниматься. Его первая по графику декомпрессионная остановка должна быть не выше 60 футов. По пути наверх, когда действие наркоза стало ослабевать, он начал спорить сам с собой: «Может, ты видел не торпеду. Может, ты видел вентилятор внутри баржи для перевозки труб. Когда люди возвращаются с глубины 230 футов, они каждый раз несут всякую чушь, а теперь и ты хочешь, как эти парни, сообщить еще одну глупую историю». Но он был уверен, что контролировал действие наркоза. Это была торпеда. Это был нос германской подводной лодки.
Чаттертон сделал первую остановку на глубине 60 футов. Вода освещалась солнцем и была теплая. Остатки наркоза испарились. Он с абсолютной четкостью мысленно воспроизвел силуэт торпеды. Каталог затонувших субмарин, который он изучал несколько лет назад, возник в его памяти, словно досье. Некоторые были в сотнях миль к северу, другие – в сотнях миль к югу. Здесь не было ни одной. А могла команда остаться на борту? Могла это быть германская подлодка с командой на борту, о которой не знал никто в мире, кроме него? Слишком фантастично. И что она делала в водах Нью-Джерси?
Чаттертон поднялся до 40 футов и завис в очередной раз. Теперь он вспомнил сон, который приснился ему несколько лет назад, о том, что он нашел загадочную субмарину. В том сне обнаруженная им субмарина была русская, и вся команда осталась на борту. Это был великолепный сон, но особенность состояла в том, что он тут же понял, что это сон, и понял это в первые секунды после пробуждения, поскольку такие чудеса в жизни никогда не случаются.
Чаттертон поднялся до 30 футов и сделал следующую остановку. У него было еще двадцать пять минут на декомпрессию до того, как он мог подняться на поверхность и рассказать остальным о своей находке. Ныряльщики на судне следили за пузырьками воздуха, которые поднимались вдоль якорного каната, и терпеливо ждали появления Чаттертона. «Меня это ожидание убивает, – сказал Бреннан остальным. – Надо что-то делать».
Бреннан, с длинными волосами, усами а-ля Фу Манчу и манерами «крутого и забойного парня», вполне сошел бы за менеджера гастролей Grateful Dead, [1]1
Знаменитая американская рок-группа – Примеч. пер.
[Закрыть]если бы не был на самом деле фанатичным ныряльщиком. Практически все ныряльщики на борту «Искателя» предпочитали современный сухой гидрокостюм, надежно защищавший от сорокоградусных температур (по Фаренгейту) на дне Атлантики. А вот Бреннан хранил преданность своему подранному, заклеенному эпоксидным клеем и залатанному мокрому костюму, который он одевал, если надо было достать потонувшую мототележку для гольфа или отремонтировать бассейн на задних дворах богатеев. Кое-кто считал своим долгом отпустить шутку о его старинном снаряжении: «Кевин, твой костюм относится к неолиту или мезозойской эре?»
«Вы, парни, хотите быть розовыми и теплыми, – парировал Бреннан. – Я носил этот же костюм, когда спускался к „Дориа“, дружище. К „Дориа“! Я в этой штуке подвижнее, чем вы все вместе взятые. И, черт возьми, если я хочу пописать, я писаю. А вы, лентяи в „сухих“ костюмах, должны все это таскать с собой. К чертям такое дерьмо! Я писаю!»
Ныряльщики слушали такое объяснение и только качали головами. В зоне «Дориа» было сорок градусов, и мокрый костюм согревал так же, как футболка. Но Бреннан поднимался на поверхность после девяноста минут в таких температурах, сжимая в руках какой-нибудь потрясающий артефакт или жирного омара. Ухмыляясь во весь рот, он вылезал из своего залатанного мокрого костюма, погружение за погружением, и каждый раз успешно. В нем, похоже, было что-то от самого Гудини.
По мере того как пузыри, которые выпускал Чаттертон, продолжали подниматься вдоль якорного каната, Бреннан облачился в свой фирменный минималистский наряд. Он не верил во все это запасное снаряжение и новейшие штучки и говорил, что парни выглядели в них, как новогодние елки. Бреннан считал, что чем меньше надето на ныряльщике, тем меньше может сломаться и тем быстрее можно нырнуть, если ждать больше нет сил.
Уже через несколько минут Бреннан махнул за борт «Искателя». Считанные секунды спустя он был рядом с Чаттертоном, который все еще зависал, все еще пытался совместить чудо своего открытия со здравым смыслом. Бреннан напугал его, похлопав по плечу, затем, подняв вверх ладони и пожав плечами: понятный всем знак «Что случилось?» Чаттертон достал планшет для письма и карандаш из сумки с принадлежностями и написал всего одно слово крупными жирными буквами: «СУБМАРИНА».
На какой-то момент Бреннан застыл. Затем начал кричать сквозь редуктор. Слова вылетали, как сквозь две подушки, но их можно было разобрать.
«Ты шутишь, Джон? Ты уверен? Это правда?»
Чаттертон кивнул.
Бреннан завопил: «О Боже! Вот дерьмо! Господи Иисусе!»
Бреннан был готов нырнуть прямо вниз к останкам корабля и забрать субмарину себе. Но это была не та информация, которую правильные крутые парни стали бы утаивать. Он устремился вверх по якорному канату, вынырнул на поверхность и выхватил регулятор изо рта.
«Эй, Билл! Билл!» – звал он Нэгла, который был все еще в рулевой рубке. Нэгл выскочил оттуда, думая, что Бреннан попал в беду (ныряльщик не выскакивает из воды и не кричит, пробыв там всего минуту, если только он не попал в передрягу).
«Какого черта случилось, Кевин?» – спросил Нэгл.
«Эй, Бил! Бил! Подумай только: Джон говорит, что там субмарина!»
Нэглу не надо было лишних слов. Он сбежал вниз по трапу рулевой рубки и собрал остальных ныряльщиков: «Чаттертон говорит, это подлодка».
До этого момента у многих ныряльщиков оставались большие сомнения в том, что стоит обследовать новое место кораблекрушения на глубине 230 футов, но слово «подлодка» развеяло все сомнения. Ныряльщики бросились к своему снаряжению. А Нэгл, доведенный алкоголем до бессилия и не способный на глубокое погружение, так и не сдвинулся с места. Бреннан снова вставил в рот регулятор, вцепился в якорный канат и направился вниз, показав двумя кулаками: «Дай дорогу!», когда миновал Чаттертона. Несколько минут спустя, когда Чаттертон поднялся к 20-футовой остановке, остальные одиннадцать ныряльщиков пролетели мимо него спешным порядком к только что открытому месту кораблекрушения. У Чаттертона не было возможности проинструктировать людей об опасностях и глубине залегания останков судна. Он не мог также сообщить информацию о субмарине, нижняя часть которой лежала на глубине 230 футов, а до ее верхней части было примерно 210 футов. Это предел возможного для дюжины людей, опьяненных поиском. Он не мог удержать их от погружения в тот же день.
Когда Чаттертон завершил декомпрессию, он проплыл под «Искателем» и взобрался по алюминиевому трапу на корму. Нэгл ждал, опершись о кормовой леер, пока его протеже, Чаттертон, снимал маску и переодевался. «Джим Бим» ослабил его мышцы и рефлексы, окрасил кожу в желтоватый цвет, но не затронул сердце искателя – ту его часть, которая все еще верила, что мир, затуманенный алкоголем, был украшен историями, полными тайн. Он медленно подошел к Чаттертону, прикрыл глаза ладонью от солнца и кивнул другу. Он хотел произнести нечто, подобающее моменту, поскольку это был день, о котором всегда мечтали такие ныряльщики, как он сам и Чаттертон. Вместо этого двое мужчин просто смотрели друг на друга.
«Я так понял, что мы молодцы», – сказал, наконец, Нэгл.
«Да, Билл, – ответил Чаттертон, похлопывая друга по плечу, – мы молодцы».
Целую минуту Нэгл только покачивал головой и твердил: «Проклятье!» Всеми фибрами своего ненадежного тела он стремился к океану так же, как растения тянутся к солнцу. Никогда еще он так отчаянно не желал нырнуть в глубину, как сейчас. Он уже давно не брал с собой снаряжение. Но, глядя на Чаттертона, он мысленно давно уже был в воде.
«Расскажи мне об этом, Джон, – попросил Нэгл. – Расскажи мне все. Каждую подробность, все, что ты видел, чувствовал и слышал».
Вплоть до этого дня Чаттертон не мог поведать Нэглу что-нибудь новенькое. Какие бы головокружительные исследования не проводил Чаттертон на «Дориа» и других крупных кораблекрушениях, Нэгл побывал там раньше него, и это заставляло Чаттертона забираться в еще более опасные и глубокие места, чтобы добраться в один прекрасный день туда, куда не заглядывал сам великий Билл Нэгл. По широко открытым, как у первоклассника, глазам Нэгла он понял, что этот день наступил. Он рассказал Нэглу все.
Закончив рассказ, Чаттертон ждал, что Нэгл начнет задавать технические вопросы, выуживать из него подробности о степени разрушения металла, толщине ила внутри торпедного отсека. Вместо этого Нэгл сказал: «Эта субмарина может меня изменить. Она может стать для меня стимулом, чтобы вернуть здоровье. Эта штука вернет меня к жизни».
Когда Нэгл помогал Чаттертону снимать снаряжение, 230 футами ниже другие ныряльщики приступили к обследованию останков подлодки. С того времени, как Чаттертон покинул субмарину, течение ослабло, позволяя тем, кто так хотел проплыть вдоль корпуса, сделать это без опасения выбиться из сил.
Островски и Робертс осматривали силуэт затонувшего судна и пологую верхнюю палубу, и оба признали в нем подводную лодку. Они плыли медленно, стараясь дышать ровно, несмотря на возбуждение, пока не зная, движутся ли они по направлению к носу или корме. Вскоре они достигли дыры в верхней части корпуса, которая, похоже, была проделана неким, направленным вовнутрь взрывом (сталь не выгибается так сама по себе). Они просунули внутрь головы, и свет их фонарей осветил целый зверинец из сломанных труб, механизмов, заслонок и переключателей. Они выгнули шеи и высветили электрические провода, свисающие с потолка, подобно птичьим гнездам. Их дыхание участилось – ведь именно в этом отсеке могла храниться тайна, и если быстро заплыть туда и выплыть, то можно установить принадлежность затонувшей субмарины. Но они все же не отважились заплывать туда, так как понимали, что там есть сотни ловушек, способных погубить нетерпеливого ныряльщика.
Шоу и Кохран осмотрели сигарообразный силуэт судна и оценили степень распада. У обоих был опыт обследования затонувших кораблей времен Второй мировой войны, и эти останки, по их мнению, подверглись той же степени разложения, что и те корабли, которые они видели. Большую часть времени они потратили на то, чтобы сдвинуть заслонку, которая заинтересовала Кохрана, но та никак не поддавалась.
Хилдеманн, который нырял один, испытал больше трудностей с тем, чтобы поверить, что груда металла, на которой он стоит, – субмарина. Все поменялось, когда он подобрался к носу затонувшего судна, возвышавшегося примерно на десять футов из песка, где он увидел длинную узкую трубу, торчавшую из корпуса. Он читал книги о подлодках и знал, что это была труба торпедного аппарата – выход в океан для этого снаряда.
Скибински и Фелдман решились отплыть на сорок футов от затонувшего судна, чтобы обеспечить себе более широкий обзор, – смелое решение на такой большой глубине и при такой плохой видимости. Они кивнули друг другу в знак согласия: подлодка. Эти ребята ныряли когда-то к «Техасской башне», одному из самых темных из всех глубоководных мест кораблекрушений на северо-востоке Атлантики, но здесь было еще темнее, поэтому они решили держаться ближе к стробоскопическому фонарю, прикрепленному к канату.
Макмэйхон и Юрга оставались над затонувшим судном. Они тоже поняли, что это субмарина. Поднявшись немного выше, они увидели балластные кингстоны вдоль корпуса – основу системы погружения подлодки. Минуту спустя Юрга обнаружил скошенный люк, который видел Чаттертон. Он тоже просунул туда голову и осветил внутреннее пространство, перед ним были хвостовые стабилизаторы и винт самого зловещего морского вооружения, когда-либо созданного. Ныряльщикам хотелось увидеть больше, но еще на борту «Искателя» они договорились о том, что на такой глубине их главной задачей будет держаться недалеко от якорного каната и оставаться живыми.
Бреннан, который добрался до судна первым после Чаттертона, дюйм за дюймом шел против течения в направлении того, что он принял за нос субмарины. Он позволил себе продрейфовать чуть дальше и оказался в двадцати футах спереди от затонувшего судна, затем он развернулся лицом к носовой части подлодки. Вытравив немного воздуха из компенсатора, он мягко опустился на песок и встал на колени. Он так и стоял, словно в молитве, в благоговении перед этой огромной, внушительной массой. Течение начало бесноваться, но Бреннан будто врос в песчаное дно. «Не могу в это поверить, – думал он. – Я знаю, что это подлодка. Я знаю, что она немецкая. Вы только посмотрите! Она идет прямо на меня, как в первых кадрах из „Das Boot“. [2]2
«Подлодка», нем. – Примеч. пер.
[Закрыть]Я даже слышу музыку из фильма».
Сквозь пелену его удивления и наркоза внутренний голос сумел предупредить его о течении. Он поплыл назад, борясь с водой при каждом взмахе, пока не достиг якорного каната, в состоянии тяжелого наркоза, запыхавшийся и с головокружением. «Я никогда не оставлю в покое это затонувшее судно», – пообещал он себе и начал подъем к «Искателю».
В период 1939–1945 гг. Германия вооружила свой флот 1167 подлодками. Благодаря своей способности незаметно подкрадываться к неприятелю, каждая из них стала идеальным и ужасным отражением инстинктивного человеческого страха: тихая смерть таится повсюду, постоянно. Некоторые подлодки безнаказанно подбирались на расстояние нескольких миль от берегов США, достаточно близко, чтобы послушать по радио джаз и увидеть в свои перископы фары проезжающих авто. Всего за один месяц 1940 года немецкие подлодки потопили 66 кораблей, потеряв при этом всего одну боевую единицу. Тела убитых моряков с потопленных подлодками кораблей в течение всей Второй мировой войны выносило на американские берега. Зрелище было жутким. Но куда страшнее было осознавать, что убийцы могут быть где угодно, и их нельзя ни увидеть, ни услышать.
Из упомянутых 1167 германских подлодок 757 были потоплены, захвачены, уничтожены во время бомбардировок в своих портах или на иностранных базах, либо вышли из строя в результате аварии или столкновения. Из 859 субмарин, покинувших базы для патрулирования вдоль линии фронта, 648 были затоплены или захвачены в ходе морских операций. Таким образом, потери составляли более 75 процентов. Некоторые были потоплены кораблями или самолетами противника, экипажи которых не могли это подтвердить, другие наталкивались на мины, а некоторые гибли в результате отказа оборудования или ошибки кого-либо из команды. Поскольку большинство подлодок гибло под водой, о 65 из них не было никаких сведений. В мире глубин, не поддающихся исследованию, субмарины представляли собой непотревоженные могилы.
Однако вернемся к нашим ныряльщикам, успевшим подняться на борт «Искателя». Каждый из них был опьянен тем, что обнаружил погибшую субмарину. Все говорили о том, что это могла быть «U-550» – подлодка, по некоторым данным, затонувшая в Северной Атлантике и так и не найденная. (Это не могла быть американская «S-5»; многочисленные ныряльщики годами искали ее, обследуя океанское дно, и были уверены, что она лежит где-то недалеко от Мериленда.) Команда могла эвакуироваться – люк, похоже, открывали, хотя трудно было сказать наверняка. С субмариной, должно быть, произошло нечто разрушительное, так как никто не видел боевую рубку, наблюдательный пост и вход на верхней палубе субмарины с известными всем очертаниями, где находятся перископы и который служит центральным пунктом для капитана подлодки. Все задавали один и тот же вопрос: куда подевалась боевая рубка?
Пока ныряльщики спорили и обменивались мнениями, Юрга принес книгу «Эволюция и техническая история немецких субмарин», которую он взял с собой в экспедицию. Все ныряльщики стали внимательно рассматривать схемы и рисунки, чтобы сравнить их с увиденным на дне океана. Чаттертон узнал цилиндрические баллоны, которые он видел на погибшем судне, Юрга узнал кингстоны. Сомнений больше не могло быть – на глубине лежала немецкая подлодка.
Взволнованные, Чаттертон и Нэгл зашли в рулевую рубку. Якорь был поднят, Нэгл взял курс назад на Брилль. После этого состоялся его разговор с Чаттертоном один на один.
Это было историческое погружение, с этим они согласились, но открытие – это всего лишь полдела. Вторая половина задачи, и она значила все, состояла в идентификации судна. Оба с иронией относились к пловцам, которые гадали о принадлежности найденного ими затонувшего судна и не осознавали нелепость своих заявлений: «Мы нашли фарфор с датской маркировкой, значит, это затонувшее датское судно». Если Нэгл и Чаттертон просто объявят, что они нашли субмарину, что это будет за открытие? Но если с уверенностью заявить о принадлежности обнаруженной субмарины, дать ей имя, вот тогда будет написана история.
У Нэгла были и другие, более приземленные, причины, чтобы добиваться идентификации. Несмотря на свое истерзанное физическое состояние, капитан сохранил вкус к славе. Он знал, что идентификация субмарины гарантирует ему подтверждение его статуса легенды среди ныряльщиков и распространит его известность по всему миру, где не знают ни о боевом корабле «Сан-Диего», ни даже об «Андреа Дориа», но всегда настораживаются, услышав словосочетание «немецкая подводная лодка». Такая находка сделает его знаменитым, а точная идентификация судна привлечет новых клиентов. В редких случаях капитан судна ныряльщиков обнаруживает место кораблекрушения, а, по мнению ныряльщиков на борту «Искателя», он стал владельцем этой затонувшей подлодки. Значит, очень многие захотят совершать походы с человеком, который нашел пропажу, быть причастными к истории и лично знать того, кто в нее заглянул.
Нэгл и Чаттертон полагали, что будет достаточно погрузиться еще раз или два, чтобы поднять со дна некое четкое свидетельство с затонувшей субмарины: бирку, металлическую пластинку с названием изготовителя, дневник или что-то еще. А пока есть веская причина, чтобы никому не говорить ни слова о своей находке. Только что обнаруженная субмарина, особенно если она немецкая, привлечет внимание конкурентных ныряльщиков отовсюду. Некоторые могут даже попытаться выследить «Искатель» во время очередной экспедиции, чтобы установить координаты. Другие могут догадаться о примерном местоположении останков судна, потом подобраться к «Искателю», когда он будет на якоре в ожидании своих ныряльщиков, и он не сможет быстро сняться и уйти. Как только конкурент получит координаты, он тут же начнет действовать и украдет у «Искателя» признание и славу; не будет недостатка в пиратах, жаждущих нажиться на таком уникальном открытии. Но, по мнению Чаттертона и Нэгла, самая большая угроза исходила от одного человека, и им не надо было произносить имя того, от кого надо было пуще глаза хранить тайну об этом месте кораблекрушения.
Они имели в виду Белинду…
В 1991 году на Восточном побережье была всего горстка хорошо известных судов, обслуживающих ныряльщиков. Кроме уже хорошо знакомого нам «Искателя», там было судно «Уаху», базирующееся на Лонг-Айленде, – пятидесятифутовое, с корпусом из стеклопластика. Капитаном его был сорокапятилетний Стив Белинда, похожий на бочку, с лицом херувима и как будто весь сложившийся в гармошку под собственным 215-фунтовым весом. В 1980 году «Новости» объявили Белинду Королем Глубин, и, казалось, он и дня не мог прожить без того, чтобы не напомнить тем, кто его слушал, а особенно тем, кто не слушал, о своей коронации.
С того самого момента, когда Нэгл занялся фрахтовым бизнесом (это было в середине 1980-х), он и Белинда возненавидели друг друга. Никто, включая самих капитанов, понятия не имел, с чего вдруг возникла такая вражда, но в течение многих лет они осыпали друг друга взаимными обвинениями, словесными бомбами, наполненными шрапнелью, гибельной для репутации. Нэгл был запойным «бывшим», который подвергал опасности своих ныряльщиков и ругался с клиентами; Белинда был никчемный хвастун, который только и делал, что гонялся за наживой, выходил только к хорошо известным местам кораблекрушений, не утруждая себя поисками нового. Клиенты зачастую были вынуждены вставать на сторону того или другого; ныряльщик становился либо парнем Стиви, либо парнем Билли, но плохо было тому, кто признавался в этом. «Ты идешь на „Уаху“ на следующей неделе? – спрашивал клиента не верящий своим ушам Нэгл. – Да ты настоящий раздолбай, а не мужик! Да он оставит тебя с носом. Ты для него скот». На «Уаху» были аналогичные сцены, когда на борту появлялся ныряльщик, у которого хватало ума, чтобы заявить, как ему понравилось на «Искателе». Кто-то из команды «Уаху» мог во всеуслышанье сказать: «Полейте этого парня из шланга. От него воняет, как от „Искателя“». Когда один из клиентов «Уаху» признался в своей симпатии к Нэглу, он обнаружил книгу в твердом переплете, которую взял с собой почитать, на самом дне трюма. К 1991 году междоусобица Белинды и Нэгла стала притчей во языцех.
Для сторонников Нэгла враждебность Белинды была понятна: Нэгл был угрозой для титула Белинды. Конечно, Нэгл пил слишком много, но он оставался пытливым, оригинально мыслящим исследователем, мечтателем, человеком, который принимает вызов. И он был, как отмечало растущее число его клиентов, все-таки легендой среди ныряльщиков. Многие видели, что Белинда совершил всего лишь малую часть того, что сделало Нэгла таким известным, в нем почти не было того духа первооткрывателя, который присущ настоящему королю глубин. Белинда был явным перестраховщиком, человеком, который всегда пересидит штормовую погоду в порту, в то время как Нэгл всегда шел навстречу сердитым волнам. По мере того как росла репутация Нэгла как исследователя, клиенты переходили к нему на судно. Бизнес Белинды мог вполне выдержать такую миграцию, но вот чего он не мог пережить, так это непочтения к его «трону».
Однако вовсе не оскорбления Белинды беспокоили Нэгла, когда «Искатель» покачивался на волнах, находясь над загадочной субмариной. Он был уверен в том, что Белинда не остановится ни перед чем, чтобы перехватить у него находку. Он слышал истории о Белинде: если кто-то нырял с борта «Уаху», то должен быть отдать капитану любой из поднятых со дна трофеев, на который он укажет; Белинда, как бы шутя, говорил своим клиентам, что если они когда-нибудь поднимут судовой колокол с «Орегона», ныряя с «Уаху», то должны будут подарить его Белинде, иначе им придется добираться тринадцать миль до берега вплавь вместе с этой реликвией. У Белинды повсюду были друзья: в береговой охране, на других судах, среди рыбаков, в Ассоциации аквалангистских судов Восточного побережья, председателем которой он к тому же был. Нэгл был убежден, что если просочится хоть слово о найденной подлодке, Белинда начнет носом рыть землю, чтобы найти останки корабля, поднять трофеи и прославиться на весь свет.
Чаттертон считал, что даже если «Уаху» не найдет место крушения субмарины, это постараются сделать другие ныряльщики, желающие их обойти. Поэтому важнейшим условием должно быть сохранение тайны.
«Поскольку „Искатель“ зафрахтован на следующие две недели, – сказал Нэгл Чаттертону, – давай вернемся сюда 21-го, в субботу. Мы возьмем с собой только этих же парней, никого другого. Ребята пойдут с нами бесплатно, это будет награда для них. Только договоримся вот о чем. Никто из людей на борту ни единой душе об этом не скажет. Это наша субмарина».
«Согласен», – ответил Чаттертон.
Чаттертон оставил Нэгла управляться в рулевой рубке, сошел по крутому трапу и направился на ют. Он собрал всех ныряльщиков и попросил спуститься в салон для разговора. Один за другим ныряльщики расселись на койках, на полу возле тостера, под разворотами из «Плейбоя» на стенах; их волосы все еще стояли торчком от морской воды, у некоторых в руках были соленые крендельки или кока-кола. Чаттертон обратился к группе своим раскатистым голосом с лонг-айлендским акцентом.
«Это было классное погружение, – произнес он, – однако найти – это еще не все. Нам надо идентифицировать субмарину. Мы будем ее обследовать и писать историю. Мы с Биллом приняли решение вернуться на это место 21 сентября. Это будет частный рейс – приглашены только вы, парни. Больше никого не будет. Там, на берегу, найдется очень много ныряльщиков, которые убьют кого угодно, чтобы пойти с нами. Но они не пойдут. Поэтому, если вы решите не идти с нами, ваша койка будет не занята. Но мы должны держать все в строжайшей тайне. Одно только слово о том, что мы нашли субмарину, и человек двести будут наступать нам на пятки».
Чаттертон немного помолчал, и никто за это время не проронил ни звука. Он попросил всех поклясться хранить тайну «Каждый ныряльщик на борту, – сказал он, – должен присягнуть, что будет хранить молчание о том, что он видел сегодня на дне океана. Если другие будут спрашивать, что вы делали сегодня, отвечайте, что ныряли к „Паркеру“. И вообще, выбросите слово „субмарина“ из своего лексикона. Вы должны хранить молчание до тех пор, пока не будут идентифицированы останки судна. Это касается всех. Каждый из вас, парни, обязан с этим согласиться. Но если хоть один человек в этом салоне не в состоянии сохранить все в тайне, то следующее плавание будет, что называется, „лови-хватай“, открыто для всех. Поэтому я сейчас спрашиваю: все согласны?»
Надо сказать, что найм судна для погружения к затонувшему на глубине судну – не коллективное событие. Совместное присутствие на борту нескольких ныряльщиков – это всего лишь вопрос транспортировки, но не работы в команде; каждый составляет собственный план, ищет свои трофеи и делает собственные открытия. Ныряльщики к глубоководным местам кораблекрушения, как бы они ни были дружелюбны, предпочитают работать в одиночку, оставаясь один на один с океаном. В опасных водах это помогает им выжить. А теперь Чаттертон предлагает, чтобы четырнадцать человек стали единым молчаливым организмом. Подобные соглашения никогда не заключались на судах, фрахтуемых ныряльщиками.
На какой-то миг воцарилась мертвая тишина. Некоторым людям было особенно тяжело принять решение, ведь в этом плавании они встретились впервые.
Затем один за другим ныряльщики начали произносить по кругу:
– Я – за.
– Я тоже.
– Я не скажу ни единого лишнего слова.
– Рассчитывайте на меня.
– Мой рот на замке.
Итак, согласились все. Теперь это была только их субмарина!
* * *
«Искатель» парил назад к Бриллю на крыльях надежды. Ныряльщики по очереди листали книгу Юрги о немецких подлодках и пытались успокоить себя, выстраивая приблизительно такие предположения: «Мы знаем, что потребуется время на обследование, и оно, скорее всего, будет непростым, но если тщательно все сделать, можно быть уверенными в том, что мы идентифицируем эту субмарину». Однако в глубине души они прыгали от восторга и ликовали. Когда наступил вечер, они дали волю своей фантазии и стали выстраивать теории, объясняющие присутствие их подводной лодки, и в стремительном движении к дому все теории были возможны, каждая идея была вероятна: «Мог ли быть Гитлер на борту этой подлодки? Разве не было слухов, что в конце войны он хотел сбежать из Германии? Может быть, субмарина полна нацистского золота?» Шесть часов спустя, примерно в девять вечера, Нэгл на малом ходу причалил к своей стоянке, и ныряльщики принялись собирать снаряжение.
Один из ныряльщиков, Стив Фелдман, ожидал, когда Чэттертон выйдет из рулевой рубки. Из четырнадцати человек, присутствующих на борту этого судна, Фелдман считался новичком в спорте, имея всего десятилетний опыт. Он открыл для себя подводное плавание в возрасте тридцати четырех лет, после тяжело перенесенного развода. Он так увлекся плаванием с аквалангом, что мечтал стать инструктором, и с недавних пор вел курсы подводного плавания на Манхэттене. Многие из ныряльщиков на борту, включая Чаттертона, никогда не выходили с Фелдманом в море; чаще всего он совершал погружения в курортных теплых водах или за омарами (во время знаменитых набегов капитана Пола Хелпера по средам в водах неподалеку от Лонг-Айленда). Когда Чаттертон шел по юту, Фелдман остановил его.
