Текст книги "Ныряющие в темноту"
Автор книги: Роберт Кэрсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)
Чаттертон заплыл сквозь пробоину в борту субмарины и стал поворачивать камеру во всех направлениях, внимательно изучая способы, какими механический хаос, вырывающийся из потопленной подлодки, может схватить и утащить ныряльщика в западню. Затем он выплыл наружу и проплыл над затонувшим кораблем, сначала до носового торпедного люка, потом в район кормы, где из песка торчала всего лишь часть одной из лопастей винта. Когда его время вышло, он вернулся к якорному канату и начал подъем. И на этот раз он завершил погружение, не захватив с собой ни одного предмета.
За ним следовали Колер и Бреннан. Колер моментально узнал в узком корпусе затонувшего судна подводную лодку. Ныряльщики проплыли над судном в направлении кормы, пока не достигли открытого люка. Это зрелище заставило Колера замереть на месте: люки субмарины должны были оставаться закрытыми. Он посветил фонарем внутрь. Вниз, в темноту, вел трап.
«Они открыли люк», – думал Колер. Он представил себе, как лодка заполнялась водой, а люди с криками устремлялись к трапу, отталкивая друг друга, и открывали люк, чтобы спастись.
Колер убрал голову из люка, и они с Бреннаном начали подъем на поверхность. Колер надеялся найти какой-нибудь предмет, все, что угодно, с надписью по-английски, чтобы доказать, что эта субмарина – не что иное, как «Рыба-парусник», но не нашел ничего. Взобравшись на борт «Искателя», он | разделся и отправился в салон перекусить. Поодаль Чаттертон просматривал видеозапись по крошечному телевизору. Другие ныряльщики обсуждали свои находки. Как выяснилось, никто из них не нашел ничего стоящего.
Примерно в полдень Чаттертон снарядился для второго погружения. Бреннан, чувствуя легкую ломоту и боли в суставах после погружения, упаковал снаряжение и решил в этот день больше не нырять. Колер снаряжался в одиночку и собирался нырять сам. Он и Чаттертон никогда не думали о том, чтобы нырять вместе, однако нырнули почти одновременно.
На этот раз Чаттертон решил проникнуть в подлодку. Он поплыл к оторванной боевой рубке, которая лежала рядом с субмариной, как гангстер, сраженный пулей возле собственной машины. Единственная труба соединяла упавшую рубку с корпусом подлодки. По чертежам, которые Чаттертон видел раньше, он узнал в трубе один из двух перископов. Он заплыл внутрь боевой рубки, где другой конец перископа оставался в защитном металлическом кожухе – нечто вроде брони в форме спартанского шлема с секцией, вырезанной для окуляров. Чаттертон вспомнил о табличке изготовителя, прикрепленной к кожуху перископа, на фотографиях «U-505». Он развернулся и направился в командный отсек и стал искать табличку внутри приплюснутой боевой рубки, но не нашел там ничего. Любая вещь, идентифицирующая подлодку, которая могла существовать здесь, была либо съедена рыбами, либо стерта временем, либо разнесена вдребезги чудовищным взрывом. Вверху боевой рубки он увидел люк, который позволял команде входить и выходить. Люк был открыт.
Список личного состава «U-Who».
Ящик с запчастями, который нашел Чаттертон в электродвигательном отсеке. Обратите внимание на опознавательный номер в верхнем левом углу бирки на ящике – номер, который окончательно подтвердил принадлежность субмарины, и разрешил одну из последних загадок Второй мировой войны.
Мартин Хоренбург.
Мартин Хоренбург на борту «U-869».
Герберт Гушевски, радист «U-869».
Нойербург (крайний справа), салютующий флагу субмарины после приемки корабля 26 января 1944 года.
Гельмут Нойербург, командир подлодки.
Нойербург использовал увольнения, чтобы покатать своего двухлетнего сына Юргена на яхте и покачать на коленях свою маленькую дочь Ютту. Накануне приемки «U-869» он говорил с братом Фридгельмом. На этот раз он ничего не упомянул о нацистах, он просто посмотрел Фридгельму в глаза и сказал: «Я не вернусь».
Зигфрид Брандт, старший помощник капитана «U-869».
Когда брат Брандта Ганс-Георг спросил мать, почему она плачет над этим фото Зигфрида, прикорнувшего на борту «U-869», она сказала ему, что Зигги всегда так сидел, – это напомнило ей мальчика, дитя, и, хотя Зигги был уже гордым воином, она видела на этой фотографии своего маленького сыночка.
Франц Нэдель, торпедист «U-869».
Гизела Энгельманн, невеста Франца Нэделя.
«U-869» в море на учениях. Обратите внимание на олимпийские кольца на боевой рубке, которые обозначают, что субмариной командует выпускник военно-морского училища 1936 года – года проведения берлинской Олимпиады.
Ричи Колер и Гизела Энгельманн, Берлин, Германия, 2002 год.
Команда «U-869» после приемки, 26 января 1944 года. Трое офицеров стоят в нижнем ряду справа: Зигфрид Брандт (крайний справа), Гельмут Нойербург (в центре), Людвиг Кесслер (крайний слева).
Чаттертон сменил направление поиска и покинул боевую рубку. Теперь он смотрел на зияющую пробоину субмарины. Он заплыл внутрь, затем прошел сквозь узкий круглый люк, через который члены команды переходили от центрального поста и офицерского кубрика к отсеку акустиков и радиорубке. Переборка, к которой крепился этот люк, была вырвана по левому борту, и Чаттертон понимал, что это произошло под воздействием чудовищной силы. Он подтягивался вперед буквально кончиками пальцев, избегая чащобы из погнутых труб, зазубренного металла и разорванных электрических кабелей, которые повсюду свисали со стен и с потолка. Вода внутри субмарины была спокойная, частицы редкие и неподвижные. Шпангоуты подводного судна, целые и хорошо различимые, аркой выгибались на скругленном потолке. Чаттертон, похоже, находился возле отсека акустиков и радиорубки, напротив центрального поста. Он продолжал двигаться вперед, проплывая по левой стороне сквозь один прямоугольный дверной проход, а по правой – сквозь другой, пока не попал в пространство, заполненное изогнутыми трубками, с потрескавшимся металлическим полом. Что-то пробудило его интуицию. Он порылся в своих чикагских воспоминаниях, фильмах, которые мысленно снял о разрушавшейся в его присутствии «U-505». «Тут может быть шкаф, – думал он, хотя теперь он может совсем и не походить на шкаф». Он отплыл влево и направил вперед луч света. Темная рыба с седыми бакенбардами ринулась прочь. Он замер и позволил глазам привыкнуть. Перед ним возник силуэт шкафа, словно из облака пара. Он по-прежнему не двигался. Из шкафа, похоже, высовывались ободки глубоких и мелких тарелок. Он поплыл вперед и потянулся к фарфору. Глубокие тарелки можно было достать. Он подносил их к лицу. Сверху они были белые с зеленой каймой. Снизу была черная маркировка: 1942 год. Над датой были орел и свастика – символы гитлеровского Третьего рейха.
В это же время Колер завершал свое второе погружение. Он подплыл к открытому люку внутри пробоины в боку субмарины, но к этому моменту Чаттертон поднял уже достаточно мути, чтобы ухудшить видимость, так что Колер не стал рисковать. Вместо этого он решился проникнуть в упавшую боевую рубку и нашел там кусок переговорной трубы, с помощью которой общались члены экипажа, но на ней не было надписи. Он сунул обломок трубы в сумку и начал подъем на поверхность.
Чаттертон проверил часы и увидел, что пора подниматься. Фут за футом он шел обратно по своим следам, покинул подлодку и нашел якорный канат. Поднимаясь, он неудержимо радовался: его планирование и домашняя работа приносили плоды. Он подарит Нэглу одну из этих тарелок. «Представляю, какое выражение лица будет у славного капитана», – подумал он.
Примерно целый час Чаттертон и Колер поднимались и проходили декомпрессию, не подозревая, что находятся поблизости друг от друга. На глубине 30 футов Чаттертон догнал Колера и остановился прямо под ним. Колер слегка наклонил голову, чтобы взглянуть на сумку Чаттертона. Колер не мог удержаться: он жил ради трофеев и был не в силах устоять перед видом набухшей сумки Чаттертона. Он отпустил якорный канат и приблизился к Чаттертону. Ныряльщики оказались лицом к лицу. Кремово-белое сияние фарфора, похоже, осветило океан вокруг Чаттертона. Лицо Колера побагровело, а сердце бешено забилось. У Чаттертона в сумке была сама история; он мог ощущать ее запах. Он потянулся к сумке.
Чаттертон убрал сумку в сторону и закрыл ее плечом от Колера. Оба ныряльщика напряглись всем телом. Глаза их встретились. Ни один не двигался, казалось, несколько минут. Им обоим не нравилось то, что олицетворял собой соперник. Да и нельзя трогать вещи другого парня. Но по мере того как Чаттертон вглядывался в глаза Колера, он увидел, что в них нет ничего зловещего: парню просто до смерти хотелось взглянуть на фарфор. Чаттертон, не спеша, отвел плечо, потом протянул Колеру сумку. Сквозь слой ила тот увидел орла и свастику, после чего разбушевался, крича сквозь регулятор: «Тебе удалось! Не могу поверить! У тебя получилось!» Целую минуту он танцевал, как дитя, обнимая сумку, крутясь, шлепая и толкая Чаттертона в руку, отворачиваясь и снова смотря на сумку, чтобы поверить в то, что он это все видит наяву. Ныряльщики нашли немецкую субмарину!
Чаттертон изо всех сил защищался от проявлений радости Колера, тем временем они достигли очередной декомпрессионной остановки. Немного позже на борту «Искателя» Нэгл держал тарелки и тупо повторял: «Вот черт… вот черт…» Другие ныряльщики хлопали Чаттертона по спине и снимали его с тарелками в руках на фото.
«Искатель» шел назад к берегу, и многие ныряльщики отправились в салон поспать, а Чаттертон и Колер сидели рядом на холодильнике. Поход привел Колера в восторг и удовлетворил за один день все его страсти: к военно-морской истории, подлодкам, исследованиям и трофеям. Он ощущал себя частью истории. Некоторое время он и Чаттертон обсуждали конструкцию субмарины, ее повреждения и открытые люки. Ни один из них не вспомнил об «Атлантических искателях кораблекрушений», о Белинде или о прошлом.
«Знаешь, это было самое захватывающее погружение в моей жизни, – сказал Колер Чаттертону. – Такое бывает только раз. Но что мне понравилось больше всего, так это как мы с тобой рассматривали эти тарелки под водой. На какой-то момент ты и я были единственными в мире, кто знал, что это немецкая подлодка. Всего два человека во всем мире!»
Чаттертон кивнул. Он понимал, о чем говорит Колер. Он мог сказать, что Колер ведет речь не о погружении, а о жизни, и он подумал о том, что надо бы получше узнать этого человека.
ГЛАВА 6
РИЧИ КОЛЕР
Если когда-либо и рождался человек, которому суждено было нырнуть к неопознанной немецкой субмарине, то этим человеком был Ричи Колер.
В 1968 году Ричард и Франчес Колер перебрались с тремя маленькими детьми в дом в Марин-Парке. Это была плотно заселенная итальянско-еврейская община в Бруклине, где детишки помогали по хозяйству пожилым вдовам, а взрослые выращивали инжир на своих крошечных задних двориках. Ричард, двадцативосьмилетний хозяин стекольного бизнеса, был по происхождению немцем, чем очень гордился. Франчес, двадцати семи лет, имела сицилийские корни и гордилась этим не меньше. Они старались привить детям свои национальные традиции, особенно шестилетнему сыну Ричи, который был уже достаточно взрослым, чтобы оценить такие вещи. Однако они заметили, что с их мальчиком происходит нечто странное. Он читал запоем, но не типичные для первоклашек детские книжки с большими буквами и яркими картинками. Он изучал журналы «Нэшнл Джиографик», военную историю и все, что касалось космических исследований. Когда в доме уже нечего было читать, он начинал сначала, перечитывая все книги заново. Мать спрашивала его, не хочет ли он выйти во двор и поиграть с другими ребятами, погонять по улице и испачкаться. В ответ Ричи попросил ее подписаться на «Популярную механику». Франчес не знала, радоваться ей или звонить врачу. Она еще не встречала человека (маленького, да и взрослого), который так напряженно искал на все ответы.
Франчес купила сыну еще книг, и Ричи продолжал читать: военные биографии, рассказы о битвах, описания оружия, словом, все, где шла речь о храбрости. Вскоре Франчес вынуждена была просто выталкивать Ричи на улицу.
Когда мальчик узнал о космической программе «Аполлон», идея проникновения во враждебную среду, а затем ее покорения показалась ему чудесной и невероятной. Он прочел о Ниле Армстронге, и все встало на свои места: он станет астронавтом. Он пил «Танг» для восстановления энергии, оборачивал солдатиков в фольгу, создавая самодельные космические костюмы, и умолял мать купить ему «Свонсон ТВ-диннерз» – самый близкий прототип космической пищи из того, что продавалось в Бруклине.
Все это время отец напряженно наращивал стекольный бизнес. В промежутках он посвящал себя правильному воспитанию детей. Он ценил любовь Ричи к книгам, но хотел, чтобы мальчик окреп и в другом отношении, чтобы он выучил другие уроки, которые не печатались ни в одной из книг. Он учил Ричи выполнять физическую работу – дома, в мастерской, на яхте он поручал ему важные задания. В семь лет Ричи умел резать стекло, к восьми годам он умел обращаться с циркулярной пилой. Когда Ричи делал что-то не так, отец кричал: «Ты что, тупой?» или: «Не строй из себя придурка!». Ричи опускал голову; он боготворил отца и безумно не хотел разочаровывать самого сильного человека на свете. Мать Ричи возмущалась. «Как ты можешь? – говорила она. – Ты помнишь, как твой отец ранил тебя подобными словами. Как ты можешь так говорить с сыном?» Ричард Колер ничего не мог на это ответить.
Вскоре Ричи захотел порадовать отца даже сильнее, чем хотел стать астронавтом. После того как отец спросил его: «Ты все еще играешь с солдатиками? То есть с куклами?», он начал собирать модели боевых кораблей и самолетов. Когда отец брал его с собой на яхту и поручал важные задания, он дрожал от одной мысли, что может завязать не тот узел или провести судно слишком быстро к препятствию. От мысли о том, что его назовут тупым, канат падал у него из рук. И все же он самостоятельно вязал узлы и рулил в открытом океане, стоя рядом с отцом. Кто из соседских семилетних мальчишек мог это повторить? Вскоре Ричи мог делать вещи, не подвластные подросткам, и все только потому, что отец считал, что он сумеет, и делал все, чтобы у него получалось.
Ричи по-прежнему поглощал исторические книги, но его захватывала и другая сторона образования. Оба родителя прилагали все больше усилий, чтобы научить его гордиться собственным происхождением. Запахи сицилийской кухни Франчес, ее семейная привычка обниматься и трепать за щеки, оставлять следы губной помады, отказ от мяса по пятницам, откровенные проявления эмоций, соседи, кричащие на своих детей на сицилийском наречии, – это были признаки итальянских корней Ричи. У него были и внешние черты итальянца. В его густых черных волосах, уложенных а-ля Донни Осмонд, щетка застревала, как в ковре с жестким, спутанным ворсом. Его кожа была оливкового цвета, как на дне маминых импортных бутылок с нерафинированным маслом, глаза карие, словно древесная кора. Его брови опускались по краям, как руки футболиста, который ждет подачу, и это были говорящие брови – из тех, что вскидываются и опускаются, когда страстные люди рассказывают о своей жизни. Когда Ричи был молод, его брови находились в постоянном движении, даже когда он читал.
Отец Ричи считал, в свою очередь, что, будучи немцами, он и Ричи были частью работящего и честного народа, который не признавал ни бездумных трат, ни печалей. Его главной философией было: «Если хочешь больше, стань больше», и он не уставал повторять это для Ричи. Он требовал, чтобы Ричи гордился своим происхождением и никогда не позволял кому-либо в этой «кроличьей» общине (или кому-то вообще в мире) говорить ему, что он хуже потому, что он немец. У Ричи сложилась некая изначальная гордость за немцев после прочтения многих книг и просмотра исторических программ по ТВ, и он заметил, что, как бы люди не относились к немцам, они всегда уважали их стремление к совершенству.
Самыми неизгладимыми, вероятно, были воспоминания его отца о мистере Сигале, соседе, которого отец идеализировал в мальчишестве. Сигал, немецкий иммигрант, работал силачом в цирке и в прошлом объездил всю Германию, пока не сбежал оттуда после прихода к власти Гитлера. Сигал рассказывал Ричарду Колеру о той стране, которую так любил, стране ремесленников, из-под рук которых выходили удивительные вещи, стране выдающихся ученых и художников, хрестоматийных деревнях со старинными традициями, о спокойной уверенности в себе и всегда честной работе. До встречи с мистером Сигалом Колер никогда не задумывался о своем происхождении. После мистера Сигала Колер осознал, что он немец. Иногда отец Ричи, казалось, с головой уходил в воспоминания о мистере Сигале, будто снова становясь мальчишкой, и юный Ричи слышал тогда о том, как его отец называл мистера Сигала своим героем, и эта мысль захватывала его – мысль о человеке, настолько сильном, чтобы стать героем для его героя.
Ричи читал все больше о немецкой истории, особенно о Второй мировой войне. Он заметил, что по телевидению немцев часто изображали трусливыми крысами, и удивлялся, почему люди считали всех немцев такими плохими, когда именно это чудовище Гитлер чуть не погубил страну. Он читал о довоенной Германии и о том, как Гитлер пришел к власти. Как только в школе задавали писать реферат или обзор по книге, он писал работу с точки зрения немецкой стороны. «Фамилия Колер, – говорил он соседям, – происходит от немецкого слова шахтер».
Поглощая историю, он заметил, что думает о некоторых вещах не так, как его сверстники. Многие из них любили читать о войне и сражениях, но Ричи, похоже, больше интересовала жизнь простых солдат. Он размышлял об ужасных вещах, о которых его друзья не задумывались. О том, как солдаты, зажатые в окопах, писали письма о том, как рядовые больше всего скучали о домашних мелочах, о детстве летчика-истребителя, о том, что чувствовала семья, когда им сообщали о гибели сына. Когда он видел на фотографиях в книгах солдат, лежащих на поле боя, он надеялся, что этих книг нет в родных городках погибших солдат.
Хотя отец Ричи работал допоздна, он всегда находил время, чтобы заняться с детьми по выходным. Но он был не из тех отцов, которые таскают детей на бейсбол или ходят на школьные постановки. Если Ричи хотел побыть с отцом (а он всегда к этому стремился), ему приходилось соглашаться на условия отца, что всегда означало выход в море на яхте.
Зачастую он трепетал, когда отец следил за тем, как он завязывает беседочный узел или натирает воском хромированные леера, потому что знал: если ошибется, отец может обозвать его или сказать: «Не будь таким растяпой!» Если он делал все правильно, то он был на седьмом небе от счастья. Отец давал ему очень ответственные задания на борту яхты, и вскоре Ричи стал серьезно воспринимать отцовский принцип «во что бы то ни стало» – идею, которая не позволяла бросать незаконченное дело либо считать что-либо невозможным.
Вдали от берега мир становился необычайно широким в глазах семилетнего мальчика с пытливым взглядом. Отец Ричи любил рыбачить, и, как у всех рыбаков, у него была тетрадка с координатами – визитными карточками тайных мест. Зачастую они рыбачили в местах кораблекрушений, и когда они следили за отметками фарватера, Колер говорил сыну, что под ними, слой за слоем, лежат останки затонувших судов, и все – благодаря немецким субмаринам, фантастическим машинам-охотницам, успешно действовавшим в самых экстремальных природных условиях. Для Ричи, который мечтал о покорении экстремальной среды открытого космоса, идея о такой машине, действовавшей десятилетия назад, по соседству с его домом, казалась более поразительной, чем научно-фантастические фильмы, которые он смотрел по телевизору. Когда во время походов на яхте они оказывались в Рокавэй-Инлет, Ричи спрашивал о круглой каменной колонне, торчащей из воды и находящейся ровно на полпути между Бруклином и Бризи-Пойнт; она была похожа на замок. Отец объяснил, что во время войны инженерные войска использовали конструкцию, чтобы натягивать под водой стальные сети и не давать немецким подлодкам зайти в Джамайка-Бэй. «Ты можешь в это поверить, Ричи? – спрашивал отец. – Немцы приходили прямо сюда. Смотри, отсюда видно Верраццано Бридж. Вот как близко подбирались немецкие подлодки». Ричи был зачарован этими рассказами, но ни слова не говорил друзьям. Для него сведения о немецких субмаринах у парадного подъезда Америки были секретом, который могут знать только рыбаки, такие как его отец и он сам.
После того как отец рассказал ему об этих стальных сетях, Ричи пошел в магазин и купил модель немецкой подлодки и раскрасил ее так, что она выглядела пойманной в эти сети. Изучая навигационные карты отца, он поразился, увидев отмеченную на них потопленную немецкую субмарину «U-853», вблизи Блок-Айленда, район Род-Айленда, рядом с леденящей душу записью красными буквами: «ВНИМАНИЕ – НЕРАЗОРВАВШИЕСЯ БОЕПРИПАСЫ». Прошло двадцать пять лет с тех пор, как здесь рыскали немецкие подлодки, но и сейчас после них оставалось что-то, готовое ожить.
Одним солнечным теплым днем, когда Ричи было восемь, отец взял его покататься на водных лыжах в Дэд Хоре Бэй, в водах Милл Бэйсин, вблизи Бруклина. Это была небольшая акватория, где моторные лодки таскали за собой водных лыжников. В один из заплывов Ричи веревка провисла, и он свалился в воду: отец выключил двигатели. Колер развернулся на 180 градусов, крича Ричи: «Давай на борт! Давай на борт!», а затем выхватил сына из воды. Потом он начал медленно плавать кругами вокруг какого-то предмета. Отец сказал: «Иди в каюту и не смотри». Ричи сделал вид, что зашел в каюту, и продолжал смотреть, наблюдая за предметом, вокруг которого кружил отец, пока не смог различить, что это тело женщины. Он знал, что это женщина, потому что увидел купальник-бикини. Отец вызвал береговую охрану и продолжал кружить. Ричи присмотрелся поближе. Женщина лежала лицом вниз, длинные волосы расплылись по воде, ноги расставлены, из-под купальника выглядывали ягодицы, несколько симметричных белесых ран на спине и ляжках. Тело качалось на волнах в кильватере отцовской яхты. Сердце Ричи отчаянно стучало, но он не мог отвернуться. Он не плакал и не прятался. Он думал, как женщина могла оставаться в океане, и никто не знал, что она там.
К концу лодочного сезона отец Ричи решил научиться нырять с аквалангом. Дома Колер разрешал Ричи собирать и разбирать баллон и регулятор: он считал, что его трое детей должны быть в ладах с любой техникой, чтобы они не боялись прилагать к чему-либо руки. Он забросил снаряжение на дно семейного бассейна на заднем дворе, затем сказал Ричи нырнуть, собрать комплект и подышать с его помощью. Мысль о том, что он способен совладать с подводным миром, ставила Ричи в один ряд с ныряльщиками, которых он видел в фильме «Двадцать тысяч лье под водой».
Весь этот период Ричи по-прежнему много читал. Если бы кто-то наблюдал за ним, делая выводы только из этого, он бы причислил мальчика к вундеркиндам. Ричи не участвовал ни в одной спортивной команде и не играл на улице, как это регулярно делали соседские мальчишки. Он проводил большую часть своего времени за чтением или изготовлением моделей техники времен Второй мировой войны, которые он делал все более детальными. Но Ричи не был хлюпиком. Когда отец Ричи узнал, что громила с прической «Афро» по имени Винни поколотил Ричи после школы, он прошел целый квартал с Ричи, пока не нашел обидчика, и заставил сына отдубасить того. После этой драки соседские мальчишки по-другому смотрели на Ричи. Прошел слух, что если затронуть Ричи Колера, он может озвереть. Поэтому теперь его мало кто задевал.
Той весной, когда Ричи исполнилось девять, он, его отец и портовый механик вывели тридцатипятифутовую яхту класса «Викинг Спорт Фишерман» под названием «Лиза Франчес» в море на дневную прогулку. Теперь Ричи было разрешено быть штурманом, плавать в океане и даже смешивать для взрослых коктейль с водкой под названием «Отвертка» – он был важным членом экипажа. Колер давал Ричи штурвал и разрешал мальчику выводить судно из бухты в Атлантику. Через десять минут после отхода от причала Ричи резко вывернул штурвал, что заставило отца вздрогнуть.
– Что ты делаешь? – закричал он.
– Там впереди покрышка, и я не хотел на нее наткнуться, – ответил Ричи.
Колер перегнулся и посмотрел в воду.
– Это не покрышка, – произнес он.
Ричи прищурился, чтобы лучше рассмотреть плавающий предмет. Когда яхта подошла ближе, он увидел, что предмет, который он принял за автомобильную покрышку, оказался трупом мужчины. Человек лежал лицом вниз, руки широко расставлены, ноги болтались в воде, черную штормовку натянуло ветром на голову, словно саван. Когда яхта прошла мимо, волнами развернуло голову, и Ричи увидел лицо. Глаза были закрыты, щеки чисто выбриты, волосы залепили глаза. Под штормовкой была светлая водолазка. Кожа была белая. Мужчина был мертв.
Отец Ричи взялся за штурвал и развернул яхту. «Иди в каюту и не смотри!» – приказал он. Ричи, выходя из рулевой рубки, продолжал смотреть. Отец и один из его знакомых взяли десятифутовый багор и подтянули тело к яхте. Море было неспокойным и швыряло труп вверх и вниз, но руки мужчины положение не меняли; они так и оставались будто распятыми. Колер вызвал береговую охрану. «Поднимите тело на борт», – распорядился дежурный.
Колер знал, что если возьмет тело на борт, будет долгое расследование, а у него не было на это времени. Вместо этого он решился остаться возле тела и ждать прибытия береговой охраны. Пока власти спешили к месту преступления, Колер с друзьями упражнялись в черном юморе: «Проверьте бумажник! Нет ли там колец с бриллиантами».
Когда прибыл катер береговой охраны, оттуда связались с Колером по радио.
– Поднимите тело к себе на кормовые сходни и следуйте за нами.
– Ничего не выйдет, – ответил Колер. – Я оставлю тело и уйду, если вы не подойдете и не заберете его сами.
Эта фраза ужаснула Ричи еще больше, чем вид самого тела. Он не мог вынести мысли о том, что мертвое тело будет дрейфовать в море и затеряется там навеки. Он знал, что его отец говорил серьезно. Он молился, чтобы береговая охрана забрала мертвеца.
Катер береговой охраны маневрировал, чтобы подойти ближе в неспокойном море. Ричи по-прежнему не отрывал взгляда от лица мертвого мужчины и от его распростертых рук. Когда катер береговой охраны проходил мимо, Колер передал багор пограничнику, которого стошнило при виде тела. С катера Колеру приказали следовать за ними к берегу. Когда все прибыли на станцию береговой охраны, тело переложили на носилки. Изо рта мертвеца вытекала вода. Мальчик, возрастом примерно как Ричи, бросился к телу и закричал: «Папа! Папа!» Ричи дрожа! собирая в кулак все свои силы, чтобы не разрыдаться. Несколько минут спустя кто-то сообщил Колерам, что мужчина попал в шторм на парусном судне, его скинуло за борт, и он утонул. Сказали, что он был священником.
Всю дорогу домой Ричи думал о том, что было бы, если бы они с отцом не нашли священника. Прошел год с тех пор, как он видел в воде мертвую женщину, но Ричи не переставал размышлять о том, как можно оставлять людей в воде, если их любят близкие и им надо обязательно знать, где сейчас их любимые.
Когда Ричи исполнилось одиннадцать, отец взял его на погружение. Они пошли на причал, где стояла яхта Колера. Ричи проверил свои приборы, плюнул в маску, чтобы стекло не запотевало под водой, и похлопал себя по боку, чтобы удостовериться, что нож на месте. Когда все было наготове, он перекинулся боком в воду, как делали актеры в телесериале «Морские охотники». Нью-йоркские воды были очень грязными: повсюду плавали пластиковые стаканчики и окурки, блестели пятна нефти, тут же плавал и сломанный зонтик, поэтому Ричи едва мог поверить в красоту подводного пространства. Мимо него проплывали мечехвосты, вокруг шныряли мелкие рыбешки, медузы плавно двигались по течению. И по мере того как он перемещался в пространстве, в котором люди не должны были находиться, где немецкие субмарины проскальзывали под самым носом у всего мира, он понял, что вторгся в иное царство, совершил «прыжок астронавта», к которому так стремился.
К тому времени как Ричи исполнилось двенадцать, его родители разошлись, и отец стал встречаться с другой женщиной. В одну из февральских ночей 1975 года Франчес вошла на цыпочках в комнату, где спал Ричи. Она разбудила его, дала в руки чемоданы и сказала, чтобы он собирал свои вещи, а потом помог брату сделать то же самое.
– Куда мы едем? – спросил Ричи маму, потирая глаза.
– Мы едем во Флориду, – сказала Франчес. Она сама удивилась своему ответу. До этого момента она никогда не думала о Флориде.
В два часа ночи Франчес усадила троих детей в черный «Бьюик-Ривьера» и поехала к границе Нью-Джерси. На заправочной станции она купила карту дорог и поручила Ричи быть штурманом. Когда рассвело, она свернула на обочину, и они все немного поспали. Потом они ехали, пока семья не добралась до дома матери Франчес в Нью-Порт-Ричи, штат Флорида. Она не предупреждала мать о приезде. Розали Руоти поцеловала дочь и обняла внуков. Франчес поняла, что уже никогда не вернется в Нью-Йорк.
Через несколько недель после отъезда из Нью-Йорка Ричи отметил тринадцатилетие. Франчес вскоре купила себе дом поблизости. Ричи сказал отцу по телефону: «Я люблю тебя, а тебя нет рядом». Колер ответил, как мог: «Знаешь, дружище, я не могу ничего поделать. Мы с мамой не ладим». После нескольких таких звонков Ричи понял, что проведет свои последующие годы во Флориде.
Без малого в четырнадцать лет Ричи поступил в среднюю школу Гудзона, недалеко от дома. Однажды на улице, во время урока физкультуры, громадный мускулистый одноклассник начал задираться с высоким, худым, светловолосым мальчиком, которого Ричи помнил по урокам алгебры. Ричи подошел и посоветовал силачу прекратить разыгрывать из себя бычка. Но тот ответил: «Не суйся не в свое дело, или я…» Ричи направил свой кулак, как бывало на Тридцать третьей улице, прямо в подбородок парня. Бычок рухнул на бетонную площадку, а потом начал хныкать и что-то бормотать. Отец Ричи был прав: всегда бей, как только парень начнет рассказывать, как он намылит тебе шею.
Худенький паренек поблагодарил Ричи и представился как Дон Дэвидсон. Он пригласил Ричи к себе домой после школы. Комната Дона стала для Ричи открытием. С потолка свисало полдюжины моделей истребителей времен Второй мировой войны, каждая модель была настолько детальна, что их можно было принять за фотоснимки настоящих самолетов с близкого расстояния. Ричи лежал на спине, вбирая в себя это зрелище, и вскоре он оказался под кроваво-красным небом Филиппин в 1944 году, в районе залива Лейте; зенитные пулеметы рвали крылья вражеских машин, а пилоты выпрыгивали из горящих кабин. Дон нормально отнесся к тому, что Ричи лежал на полу. Он постоянно делал то же самое. На полках Дона было не меньше двух дюжин книг о Люфтваффе —гитлеровских ВВС. «Я немец, – сказал Дон Ричи. – Я увлекаюсь техникой Второй мировой войны, особенно немецкими конструкторами и их превосходным вооружением». Ричи рассказал Дону о Кригсмарин,немецком военном флоте, и о том, как немецкие подлодки были буквально на пороге Нью-Йорка, всего в миле или двух от парадной двери его собственного дома. Ричи сказал Дону, что и он немец. С этого момента мальчики стали лучшими друзьями.
