Текст книги "Ныряющие в темноту"
Автор книги: Роберт Кэрсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
Пузырьки от акваланга тоже не помощники ныряльщику. Воздух, который он выдыхает, поднимается и срывает с места ил и ржавчину над ним.
Одним своим дыханием ныряльщик вызывает ливень из хлопьев ржавчины, величиной от сахарной крупинки до горошины. Пузырьки приводят в движение и горючее, которое во всех случаях вытекает из баков и оборудования, затем расплывается по всему пространству места крушения; горючее превращается в мелкую пыль, которая попадает на маску ныряльщика и ему в рот. Теперь видимость еще больше ухудшается. Уже нет таких понятий, как направо и налево. Понятия «там» тоже не существует. В дымке ила, ржавчины и горючего привычная ориентация невозможна.
Чтобы не поднимать клубы ила, ныряльщик учится перемещаться с минимальными движениями. Некоторые двигаются, словно крабы, используя только пальцы, чтобы подтягивать тело вперед, а их ласты остаются неподвижными. Они не отталкиваются, чтобы подняться или опуститься, а накачивают и спускают воздух из плечиков и компенсатора плавучести, который расположен между телом ныряльщика и баллонами и служит для контроля плавучести. Когда они попадают в заинтересовавшее их место, они могут прижать к себе колени и руки, отрегулировать плавучесть и начать работать, стоя на коленях, при этом едва касаясь пола.
Это всего лишь промежуточная мера. Ныряльщик, который проводит достаточное время внутри затонувшего судна, все равно нарушит «обзор»; вопрос только в том, как скоро и как серьезно. Лишь только поднимется ил, выпадет ржавчина и расплывется горючее, видимость внутри затонувшего судна может быть нарушена на несколько минут, а то и больше. Если даже ныряльщик великолепно ориентируется, он не сможет видеть достаточно хорошо, чтобы выбраться наружу, а если он будет совершать частые движения, клубы ила начнут разрастаться. В условиях нулевого обзора ныряльщик может находиться в пяти футах от выхода, но так и не найти его. Осознание этого обостряется в результате азотного наркоза, когда малые проблемы раздуваются под гром «африканских барабанов», а нулевой обзор может показаться самой большой проблемой из всех. Во всепоглощающей темноте растерявшийся ныряльщик становится кандидатом в без вести пропавшие.
Вопросы ориентации и видимости составляют полный набор проблемы правильного восприятия. Однако ныряльщику приходится мириться с еще одной опасностью внутри останков судна, и это, возможно, более страшная опасность, чем все остальные. В пароксизме затопления корабля его потолки, стены и полы начинают крушиться. Когда-то обустроенное пространство теперь разодрано в клочья и наполнено электрическими кабелями, проволокой, погнутыми металлическими стержнями, кроватными пружинами, заостренными обломками сломанного оборудования, ножками стульев, скатертями, кусками трубопроводов и другими угрожающими предметами, которые когда-то незаметно обеспечивали жизнедеятельность судна. Все это висит в оголенном виде в пространстве, где работает ныряльщик. Все это может в любую минуту порвать ему шланг, патрубок и дюжину других выступающих наружу частей, которые составляют жизненно важные компоненты его снаряжения. Запутавшись во всем этом, ныряльщик становится марионеткой. Если он начнет резко высвобождаться, то может окончательно завязнуть во всем этом хаосе и станет похожим на мумию. В условиях плохой видимости почти невозможно избежать этих сетей, нет ни одного опытного ныряльщика-искателя кораблекрушений, который не оказывался бы в подобной паутине.
Ныряльщик, затерявшийся или запутавшийся внутри затонувшего судна, оказывается лицом к лицу со своим Создателем. Оттуда доставали страшные трупы – глаза и рты открыты в ужасе, несчастный пловец так и остается потерянным, ослепленным, крепко зацепившимся и прижатым. И все же странная истина относится к этим опасностям: ныряльщика редко убивает сама по себе ситуация. Скорее, реакция самого ныряльщика – паника – определяет, будет он жить или нет.
Вот что происходит с запаниковавшим ныряльщиком, попавшим в беду внутри затонувшего судна.
Темп его сердцебиения и дыхания ускоряется. На глубине 200 футов, где каждый вздох, наполняющий легкие воздухом, должен быть в семь раз больше объема, который нужен на поверхности, запаниковавший ныряльщик может исчерпать запас воздуха в баллонах так быстро, что стрелки на его манометрах начнут опускаться в красный сектор прямо у него на глазах. Это зрелище еще больше ускоряет его сердечный ритм и дыхание, что, в свою очередь, уменьшает время на то, чтобы решить проблемы. Более интенсивное дыхание означает более серьезное состояние азотного наркоза. Наркоз увеличивает панику. Это уже заколдованный круг.
Он реагирует на панику мгновенно и энергично. Но в глубоководном месте кораблекрушения, где каждая опасность влечет за собой другую, отчаяние ныряльщика настежь открывает двери перед катастрофой. Потерявшийся ныряльщик, впавший в панику, например, начнет метаться в разные стороны, чтобы найти выход. Его движения поднимут клубы ила, что ухудшит обзор до такой степени, что он ничего не будет видеть. Ничего не видя вокруг, он начнет искать выход с еще большим отчаянием; в этих метаниях он может запутаться в каких-нибудь проводах или сдвинуть с места тяжелый предмет, висящий у него над головой. Он дышит еще тяжелее. Он видит, как его манометры показывают резкое падение давления воздуха в баллонах.
Конечно, ныряльщик может попытаться попросить о помощи. Под водой звук хорошо распространяется, однако почти невозможно определить направление, так что, даже если кто-то услышит его крики, вряд ли можно будет определить, откуда они раздаются. Когда человек попадает в западню на затонувшем судне, его мозг начинает выдавать декларации, а не идеи: «Я умру! Выбраться! Выбраться!» Ныряльщик умножает усилия. Иголки наркоза впиваются глубже. Тьма. Вероятно, это конец.
В 1988 году Джо Дрозд, опытный ныряльщик из Коннектикута, поднялся на борт «Искателя», чтобы исследовать останки «Андреа Дориа». Это был его первый поход к знаменитому месту кораблекрушения – его сбывшаяся мечта. Чтобы обеспечить безопасный спуск, он добавил третий баллон с воздухом (небольшой запасной баллон, или «пони-боттл») к своему обычному комплекту дублей. «На всякий случай», – решил он. Дрозд и еще два ныряльщика проникли в обломки сквозь «дыру Гимбела», удобный прямоугольник, проделанный в отсеке первого класса в 1981 году Питером Гимбелом, наследником огромной сети универмагов Гимбела. Вход чернеет на фоне темно-зеленых глубин океана и идет прямо вниз на 90 футов – зрелище, от которого застывает кровь даже у самых опытных подводных пловцов.
Вскоре после проникновения внутрь судна, на глубине примерно 200 футов, один из комплектов регулирующих клапанов на спине Дрозда запутался в 90-футовом желтом полипропиленовом шнуре, который оставил после себя в качестве ориентира другой ныряльщик. В идеальных условиях ныряльщик попросил бы своих партнеров распутать его. На глубине 200 футов, когда в действие вступает наркоз, условия никогда не бывают идеальными. Дрозд потянулся за ножом; чтобы обрезать шнур и освободиться. Но вместо того чтобы протянуть правую руку, как он всегда делал, он схватил нож левой рукой, возможно, потому, что запутался именно с этой стороны. Неуклюжее потянувшись для того, чтобы перерезать запутавшийся шнур, он случайно надавил на выпускающий клапан своего сухого гидрокостюма, чего он никак не ожидал. Когда Дрозд перерезал поймавший его шнур, воздух из его гидрокостюма начал выходить, придавая ему отрицательную плавучесть. Он начал тонуть. С глубиной возросло действие наркоза. Наркоз стучал в его ушах, как огромный барабан.
Падая, Дрозд стремительно приближался к умственному тупику. Каждый раз, когда он тянулся, чтобы обрезать шнур, он выпускал больше воздуха из своего гидрокостюма и становился тяжелее. Наркоз нарастал, блокируя нормальные мысли, например, о том, чтобы переложить нож в другую руку. Дыхание участилось, наркоз усиливался. В нарастающем кризисе своего положения Дрозд полностью израсходовал воздух в первом из спаренных баллонов и ошибочно переключился на «пони-боттл», вместо второго, полномерного баллона. Несколько минут спустя Дрозд освободился от шнура. Примерно в это же время два его партнера поняли, что он попал в беду, и поплыли к нему на выручку Наркоз свирепствовал, его сухой гидрокостюм обтянул его еще сильнее, тело погружалось все стремительнее, и он истратил весь воздух из того, что он считал вторым основным баллоном.
Напарники нашли его. Один из них схватил Дрозда и попытался выплыть с ним из «Дориа», но после потери воздуха из гидрокостюма Дрозд был тяжелым, как свинец. Ныряльщикам надо было что-то предпринять, чтобы не дать Дрозду опуститься глубже. Один наполнил собственный гидрокостюм дополнительным воздухом, увеличив свою плавучесть, чтобы схватить Дрозда и выплыть с ним из останков «Дориа». Но теперь, почти лишенный воздуха и верящий, что оба его основных баллона пусты, Дрозд был охвачен настоящим ужасом. Он брыкался и толкал своих спасителей, в результате чего ныряльщик, уцепившийся за него, потерял захват. Этот ныряльщик, имевший теперь чрезмерную плавучесть и отпустивший отяжелевшего Дрозда, служившего ему противовесом, пулей вылетел из входа в «Дориа» и устремился к поверхности океана, не имея возможности при таком резком подъеме выпустить воздух из гидрокостюма, который надулся и сделал его плавучим. С каждым футом он поднимался на меньшую глубину с меньшим давлением. Вскоре этот ныряльщик оказался на глубине 100 футов и продолжал лететь наверх к солнцу. Если он вынырнет на поверхность без декомпрессии, он может пострадать от серьезного повреждения центральной нервной системы или погибнуть. Он не мог ничего сделать, чтобы вытравить воздух из гидрокостюма во время этого стремительного подъема. Якорного каната нигде не было видно, и он продолжал подниматься.
А там внизу, внутри «Дориа», Дрозд выплюнул регулятор изо рта (физиологическая реакция, порожденная слепой паникой), и ледяная соленая вода стала проникать в его легкие. Он стал рефлекторно ловить ртом воздух. Его туннельное зрение сузилось до полной темноты. Оставшийся партнер предложил Дрозду свой запасной регулятор, но Дрозд, все еще с ножом, дико замахал на него руками, его мозг был распылен в миллионы направлений; наркоз был в полной, безумной силе. Затем Дрозд развернулся и поплыл вниз, вглубь останков, с полным баллоном воздуха за спиной, без регулятора во рту, все еще отбиваясь от кого-то руками, разрезая океан на клочья. Он продолжал плыть, пока не исчез в черноте затонувшего судна, – оттуда он никогда уже не вернулся.
Другой ныряльщик, оставшийся на глубине, также пораженный наркозом и ужасом происшедшего, был близок к панике. Он проверил приборы и убедился в том, чего больше всего боялся: он давно исчерпал лимит времени и должен был начать декомпрессию. Он приступил к подъему, полагая, что он единственный из троих, оставшийся в живых.
К счастью, со вторым напарником произошло чудо. На глубине примерно 60 футов ему удалось стравить воздух из гидрокостюма и замедлить подъем. В тот же момент он заметил якорный канат – поддержку в океане от самого Бога – и поплыл туда. Он ухватился за канат, как за самую жизнь. Он был спасен, он выжил и не пострадал. Ныряльщик, который до последней минуты пытался помочь Дрозду, завершил декомпрессию и тоже выжил, обезумевший от страха, но невредимый. Дрозд погиб, имея полный баллон воздуха за спиной.
Не все ныряльщики поддаются панике, как Дрозд. Идеальный ныряльщик учится подавлять эмоции. В тот момент, когда он дезориентируется, теряет видимость, запутывается в чем-либо или оказывается зажатым, миллионы лет эволюции тут же требуют от него борьбы или бегства, а наркоз приводит в беспорядок его мозг. Он зажимает свой страх и застывает до тех пор, пока его дыхание не замедлится, наркоз не ослабнет и к нему не вернется здравый смысл. Таким образом он преодолевает свою человеческую природу и становится каким-то иным существом. Таким образом, освободившись от инстинктов, он становится чудом природы.
Чтобы добиться этого состояния, ныряльщик должен знать складки и изгибы страха, поэтому, когда страх сковывает его внутри останков судна, он ведет себя с ним, как со старым знакомым. Процесс привыкания может занять годы. Для этого часто требуются занятия, практика, наставничество, размышления и огромный опыт. На работе ныряльщик кивает, когда босс сообщает последние данные о продажах, но думает о своем: «Что бы ни случилось внутри останков затонувшего судна, помни: если ты дышишь, с тобой все в порядке». Оплачивая счета и настраивая видеомагнитофон, он говорит себе: «Если ты попал в передрягу внутри затонувшего судна, притормози. Остановись. Мысленно поговори с собой и успокойся». По мере того как он обретет больше опыта, он будет размышлять о том, что советуют ему все известные подводные пловцы: «Полностью устрани первую проблему и успокойся, прежде чем заняться следующей».
Обычный ныряльщик иногда начинает изо всех сил выпутываться из трудной ситуации, чтобы никто из других ныряльщиков не заметил его неловкого положения. Дисциплинированный ныряльщик готов пережить такую неловкость в обмен на жизнь. Дисциплинированный ныряльщик также менее подвержен жадности. Он знает, что ныряльщики, занятые лишь поиском трофеев, уже не думают об ориентации и выживании. Он помнит даже под воздействием азотного наркоза, что три четверти всех ныряльщиков, погибших на «Андреа Дориа», умерли с полными мешками трофеев в руках. Он знает, что это наркоз подсказывает слова, когда, подняв шесть блюд, ныряльщик видит седьмое и думает: «Я себе не прощу, если это блюдо поднимет кто-то другой». Он внимательно слушает капитана зафрахтованного судна, например Дэнни Кроувелла, который пускает по кругу ведро битых тарелок и погнутого столового серебра и говорит своим клиентам: «Я хочу, чтобы вы все посмотрели на это добро. Вот за что погиб один парень. Мы нашли это в его мешке. Внимательно посмотрите. Потрогайте. Стоит ли отдавать жизнь за это дерьмо?»
Как только ныряльщик покидает место кораблекрушения, он отправляется в путь к судну с другими пловцами. Если все проходит хорошо, он ощущает душевный подъем и триумф; если он под сильным действием азотного наркоза, у него может быть очень плохое самочувствие. Он теперь не может расслабиться. Путь к поверхности полон своих опасностей, каждая из которых способна вывести из строя даже самых лучших.
Как только ныряльщик обнаруживает якорный канат, он начинает подъем. Но он не может просто-напросто подниматься вдоль каната, словно воздушный шарик. Если он будет невнимателен во время такого подъема (возможно, увидит акулу или задумается), то может подняться выше критических точек, установленных для правильной декомпрессии. Хороший ныряльщик, вместо этого, добивается нейтральной плавучести во время подъема по якорному канату. В этом состоянии, близком к невесомости, он может продвигаться вверх с помощью легчайшего подтягивания или толчка и никогда не окажется в состоянии свободного плавания (при котором пропускаются важнейшие остановки) даже если отвлечется. По мере подъема он постепенно выпускает воздух из своего гидрокостюма и компенсатора, чтобы сохранить нейтральную плавучесть и предотвратить внезапное всплытие.
При спокойной воде ныряльщик, осуществляющий подъем и декомпрессию, проведет час или больше в бездействии, замирая на декомпрессионных остановках. Примерно на 60 футах, глубине его первой остановки, солнце, возможно, вновь появится, а океан вокруг него станет теплее. Вода может быть прозрачной или мутной, полной медуз и других мелких существ. Чаще всего она будет зелено-голубого цвета. В этом невесомом переходе между двумя мирами, свободный от наркоза и от ужасных опасностей на глубине, ныряльщик может наконец-то позволить себе стать экскурсантом, взирающим на собственное приключение.
На поверхности он плывет вдоль судна или под ним, чтобы добраться до металлического трапа, спущенного в воду со стороны кормы. Ему остается только забраться на борт, чтобы завершить свое погружение. Однако в штормящем море металлический трап превращается в дикого зверя.
В 2000 году ныряльщик Джордж Плейс, поднявшийся на поверхность после обследования прибрежного места кораблекрушения, добрался до трапа на судне ныряльщиков «Орлиное гнездо». Бушевали волны, туман застилал горизонт. При очередном подъеме судна в вертикальной качке ступенька трапа ударила Плейса снизу вверх по челюсти. Оглушенный и почти потерявший сознание, он отпустил руку. Его затянуло течение, оно дезориентировало его и стало относить от судна. Суда с ныряльщиками бросают за корму «свободный конец» (привязанный к бую), чтобы уносимый ныряльщик мог схватиться за него и подтянуться назад к судну. Плейсу никак не удавалось дотянуться до этого конца. Ныряльщик, которого отнесло за «свободный конец», рискует по-настоящему потеряться. Плейса очень быстро уносило прочь. Человек, видевший все с борта, побежал предупредить капитана Говарда Клейна. А тем временем Плейс скрылся из виду, он пропал. Капитан не мог просто перерезать якорный канат и отправить «Орлиное гнездо» в погоню: на этом же самом канате другие ныряльщики проходили декомпрессию. Тогда он схватил аппарат дуплексной радиосвязи, вскочил в свой небольшой быстроходный катер «Зодиак» и отправился на поиски потерявшегося ныряльщика. В течение секунд в нарастающем безумии волн Клейн тоже исчез из виду. Минуту спустя он радировал на борт «Орлиного гнезда», что подвесной мотор на его «Зодиаке» отказал. Он тоже дрейфовал и в условиях сильного шторма мог видеть судно с ныряльщиками только между гребнями океанских волн. К тому времени супруга Плейса, которая была на борту «Орлиного гнезда», отправила по радио сообщение о бедствии. Ей удалось связаться только с одним рыбацким судном, но оно находилось в часе хода от места бедствия. На том судне пообещали установить связь с кем-нибудь поближе. После этого никто не мог сделать ничего, кроме как молиться о том, чтобы Плейс не потерял сознание в безбрежной Атлантике.
Через тридцать минут Клейн привел двигатель своего «Зодиака» в чувство. Но его к этому моменту отнесло слишком далеко, чтобы хоть как-то надеяться на возможность найти Плейса. Он вернулся назад к судну ныряльщиков. Спустя короткое время на борт «Орлиного гнезда» поступила радиограмма. Рыбацкое судно, находившееся поблизости, заметило Плейса – в пяти милях от судна ныряльщиков и живого! Он держался на плаву больше двух часов. Клейн, который теперь поднял всех своих нырялыциков на борт судна, забрал и Плейса, рыдающего, но целого и невредимого. После этого ныряльщики на борту «Орлиного гнезда» поверили в чудеса.
Плейсу оставалось десять секунд, чтобы завершить девяностоминутное погружение, но он оказался лицом к лицу со смертью. Это был еще один пример истины, которая довлеет над людьми, увлеченными поисками глубоководных мест кораблекрушения, и которая определяет жизнь тех, кто так любит этим заниматься.
Во время погружения к глубоко затонувшему кораблю никто не может быть в безопасности, пока не вернется на борт своего судна.
ГЛАВА 3
СИЛУЭТ СМЕРТИ
«Искателю» потребовалось двадцать минут хода, чтобы последние огоньки ночной жизни побережья Нью-Джерси исчезли под серо-голубым горизонтом. Ходовые огни, белые на мачте, красные по левому борту и зеленые по правому, обозначавшие «движется моторное судно», были единственным видимым свидетельством того, что четырнадцать человек решили испытать судьбу.
Нэгл и Чаттертон поставили управление судном на автомат. Пройдет шесть часов прежде, чем «Искатель» выйдет к заданным координатам. Внизу, в салоне, пассажиры стаскивали с себя одежду и укладывались на деревянные, больничного типа, койки, установленные вдоль стен. Большинство без труда находили себе удобное местечко. Каждый стелил поверх койки одеяло или спальный мешок. Никто не рисковал ложиться раздетым на синие гимнастические маты, считавшиеся на «Искателе» матрасами. Есть романтические запахи моря, однако подушка, которую годами давили потные и пропитанные соленой водой ныряльщики, такие ароматы не источает.
Этой ночью Нэгл и Чаттертон трудились в рулевой рубке, остальные ныряльщики спали в кают-компании. А именно:
• Дик Шоу, 49 лет, Пальмира, Нью-Джерси, руководитель, лаборатория физики плазмы, Принстонский университет;
• Кип Кохран, 41 год, Трентон, Нью-Джерси, полицейский;
• Стив Фелдман, 44 года, Манхэттен, рабочий сцены, Си-Би-Эс;
• Пол Скибински, 37 лет, Пискатэвэй, Нью-Джерси, подрядчик земляных работ;
• Рон Островски, возраст неизвестен, биография неизвестна;
• Даг Робертс, 29 лет, Монмаут-Бич, Нью-Джерси, владелец косметического бизнеса;
• Ллойд Гэррик, 35 лет, Йардли, Пенсильвания, химик-испытатель;
• Кевин Бреннан, 30 лет, Брэдли Бич, Нью-Джерси, профессиональный водолаз;
• Джон Хилдеманн, 27 лет, Крэнфорд, Нью-Джерси, владелец компании, занимающейся земляными работами;
• Джон Юрга, 27 лет, Гарфилд, Нью-Джерси, управляющий магазином для аквалангистов;
• Марк Макмэйхон, 35 лет, Флорам Парк, Нью-Джерси, профессиональный водолаз;
• Стив Ломбардо, 41 год, Стейтен Айленд, Нью-Йорк, врач.
Некоторые из этих людей прибыли по двое и планировали погружаться вместе: Шоу и Кохран, Фелдман и Скибински, Островски и Робертс, Макмэйхон и Юрга. Другие предпочитали нырять в одиночку, многие – из соображений безопасности. («Напарник не может запаниковать и убить тебя, – думали они, – если его нет».) Большинство знали друг друга по прежним походам к глубоководным местам кораблекрушений или хотя бы понаслышке. Все до этого искали «тайные координаты», но находили лишь баржи и нагромождения камней.
Атлантика была добра к «Искателю» весь вечер. Примерно на восходе солнца система LORAN-Cзапеленговала судно примерно в полумиле от заданного места. Нэгл отключил автопилот, сбросил обороты спаренных дизелей и повернулся к экрану эхолота. В салоне начали просыпаться ныряльщики, поскольку затихшие двигатели – это своего рода будильник для нетерпеливых охотников.
Нэгл плавно подвел судно ближе к точке с секретными координатами. На электронном дисплее эхолота появился силуэт.
– По этим координатам что-то есть, – сказал Нэгл Чаттертону.
– Да, вижу, – ответил Чаттертон. – Похоже на судно, легшее на борт.
– Боже, Джон, похоже, что и лежит оно глубже, чем двести футов. Пройду над ним пару раз, чтобы лучше рассмотреть.
Нэгл повернул штурвал «Искателя», дал резко лево на борт, разворачивая корму вправо, выводя судно на очередной маневр, потом на третий и на четвертый (как говорят, «стриг лужайку»). Всякий раз он следил, как объект на дне океана обретал и терял форму на экране эхолота. При одном маневре прибор показывал глубину залегания объекта 230 футов, при другом – 260 футов. Бреннан, Юрга и Хилдеманн взобрались по трапу и вошли в рулевую рубку.
– Что там у нас, Билл? – спросил Юрга.
– Это ниже, чем я ожидал, – сообщил им Нэгл. – И что бы это ни было, оно лежит глубоко, а это не очень радует. Думаю, надо будет погружаться на двести тридцать футов.
В 1991 году не было ныряльщиков с опытом погружения на 230 футов. Даже самые храбрые из них, рискнувшие исследовать «Андреа Дориа», почти никогда не погружались к ее самой нижней части, т. е. на 250 футов. Большинство держалось в районе верхней точки кораблекрушения, на глубине примерно 180 футов, а самые лучшие испытывали себя, погружаясь на 230 футов, возможно, раз или два в год. Однако Нэгл продолжал твердить, что объект на эхолоте, по всей видимости, лежит на глубине 230 футов. И что еще хуже, он, похоже, выступает из песка всего на 30 футов.
Чаттертон мог нырнуть на глубину 230 футов, и они с Нэглом составили такой план. Бреннан и Хилдеманн забросят якорь-«кошку». Чаттертон нырнет и осмотрит то, что лежит на дне. Если объект будет стоить того, чтобы к нему нырять, а глубина окажется разумной, он привяжет к нему якорный канат. Если это будет паршивая баржа или груда камней или если глубина действительно окажется 260 футов, он отпустит «кошку», вернется на поверхность и отменит погружение. Нэгл согласился.
К этому времени остальные ныряльщики собрались на палубе, под рулевой рубкой, в ожидании вердикта. Нэгл открыл дверь, вышел и наклонился над поручнем.
– Внимание, девочки, – вот что я обнаружил. Эта штука лежит на глубине 220 или 230 футов, и при том она глубоко зарылась. Это все равно, что нырять к «Дориа», а может, и круче. Джон собирается нырнуть первым и проверить все на месте. Если это поганая мусорная баржа, мы ее не будем трогать и устраивать погружение. Если это что-то стоящее и не лежит на глубине, которая проглотит нас заживо, – мы спускаемся. В любом случае, мы ждем Джона. Никто не погружается, пока Джон не скажет о’кей.
Чаттертон собирал свое снаряжение на юте и облачался, в то время как Нэгл пытался зацепиться за останки якорем-«кошкой». Когда якорь вошел в захват, Нэгл заглушил двигатели судна. «Искатель» и объект на дне океана теперь были связаны между собой. Нэгл спустился на ют, где Чаттертон еще раз проверял свои приборы. Вскоре все, кто был на борту, собрались вместе, чтобы получить последние инструкции Чаттертона.
«Дай мне шесть минут и потом слабину. Тогда у меня будет время, чтобы нырнуть вниз и осмотреться. Если эта штука никому не нужна или лежит слишком глубоко, я выброшу наверх два стаканчика. Когда вы увидите их, это будет означать, что я не стану ничего крепить. Вытягивайте якорь, а я поднимусь вместе с ним. Если же вы увидите один стаканчик, убирайте слабину, – значит, я уже закрепил „кошку“», – говорил он Нэглу.
Чаттертон обернулся к остальным ныряльщикам: «На всякий случай, чтобы не было никаких проблем: никто не ныряет, пока я не закончу декомпрессию, не вернусь на борт и все вам не расскажу. Всем ясно?»
Ныряльщики кивнули. Чаттертон прошел к краю судна, вставил регулятор в рот, натянул на лицо маску и сверил часы. Шесть минут. Нэгл сверил часы. Шесть минут. Нэгл вернулся в рулевую рубку, отключил питание системы LORAN-C,спрятал в ящик стола последние графики, которые начертил эхолот на термобумаге. Ему нравились эти парни; они были его пассажирами и друзьями, но он не хотел рисковать и показывать кому-либо координаты. Юрга, Бреннан и Хилдеманн вернулись на бак. Чаттертон встал коленями на леер и прыгнул в океан, боком.
Оказавшись под поверхностью, Чаттертон сразу же поплыл к якорному канату, затем схватился за него и выпустил немного воздуха из компенсатора, чтобы уменьшить плавучесть. Течение начало кружить и толкать его, причем в разных направлениях, так, что якорный канат изгибался в форме буквы S, и Чаттертону пришлось изо всех сил вцепиться в него и спускаться, держась двумя руками, силясь, чтобы его не оторвало.
В спокойных водах такой спуск может занять минуты две. Через пять минут после погружения Чаттертон все еще боролся. «Мне сейчас оторвет задницу, а они дадут мне слабину до того, как я доберусь до места», – бормотал он сам себе. Когда его часы отсчитали шесть минут, он приземлился на металлический объект, окруженный песком. Частицы белого вещества пролетали по диагонали мимо его глаз в бурлящей, темно-зеленой воде и напоминали рождественский снегопад в сентябре. В условиях слабой видимости (всего 5 футов) он видел только пятна ржавчины на металле, а над ним – закругленные поручни и какой-то овальный выступ. «Довольно странная обтекаемая форма для баржи», – думал он. Чаттертон посмотрел на свой глубиномер: 218 футов. Песок под ним был, похоже, на глубине 230 футов – крайний предел, на который могут погружаться люди. Он поискал высокую точку для крепления и заметил то, что показалось ему стойкой, примерно на глубине 210 футов. Пришла слабина, ей удалось добраться до него сквозь бурлящие сверху воды. Чаттертон взял якорь-«кошку», подплыл к стойке и привязал якорь к ней, обмотав всеми пятнадцатью футами цепи. Якорь был надежно закреплен. Он взял один пенопластовый стаканчик из сумки и выпустил его. Погружение состоится.
С борта «Искателя» команда всматривалась в волны. Когда появился сигнал от Чаттертона, Юрга бросился к рубке и настежь открыл дверь. «Он поднял один стаканчик! – кричал Юрга. – Мы будем погружаться!»
Команда убрала слабину якорного каната, крепко намотала канат на брашпиль и присоединилась к остальным ныряльщикам на юте «Искателя». Чаттертон проведет на дне, по всей видимости, двадцать минут, что будет означать для него потом час декомпрессии. Никто не двигался к своему снаряжению. Все ждали Чаттертона.
А на океанском дне Чаттертон прикрепил стробоскопический фонарь к якорной цепи. Белые частицы продолжали пересекать по косой линии черно-зеленую панораму океана, ограничивая зону обзора Чаттертона до десяти футов, не больше. В луче головного фонаря Чаттертон мог определить общие очертания корпуса судна. Однако этот корпус виделся ему плавно округленным, имеющим элегантную форму, созданную не для перевозки грузов или доставки припасов, а для незаметного скольжения. На глубине 205 футов он достиг верхней точки кораблекрушения и стал подтягиваться вперед, борясь с течением, крепко держась за конструкцию под ним, чтобы его не отнесло в сторону. С каждым новым футом продвижения вперед возникал новый кадр, выхваченный его пытливым головным фонарем, а предыдущая сцена уходила в черноту; таким образом, осмотр Чаттертоном объекта больше напоминал слайд-шоу, чем кинофильм. Он двигался медленно, чтобы запомнить каждое изображение. Значительная часть объекта была покрыта белыми и оранжевыми анемонами, скрывая силуэт того, что лежит внизу. Спустя несколько секунд, Чаттертон добрался до места, наполненного погнутыми и поржавевшими трубами, с путаницей обрубленных и обрезанных электрических кабелей, напоминавших всклокоченные волосы. Ниже этого вместилища сломанного оборудования, прилепившегося к останкам судна, лежали четыре неповрежденных цилиндра, каждый примерно шесть футов в длину. «Это трубы, – думал Чаттертон. – Это баржа для перевозки труб. Черт! Это, наверное, бункеровщик или баржа для вывоза отходов».
Чаттертон продолжал двигаться вдоль верхней части затонувшего судна. Наркоз начал гудеть в глубине мозга, как приглушенный музыкальный автомат. Через несколько секунд он обнаружил люк и остановился. (На баржах нет таких люков.) Затем подплыл ближе к люку, который располагался под углом к корпусу. Ему показалось странным подобное расположение люка: они предназначены для того, чтобы люди и предметы попадали внутрь судна, так что они должны вести прямо вниз. Чаттертон просунул голову в люк, и внутреннее пространство осветилось белым под лучом его головного фонаря. Это был отсек. Чаттертон был уверен в этом потому, что сохранились стены. Вспугнутая рыба с широкой головой и растопыренными усами проплыла мимо лица Чаттертона, быстро глянула прямо ему в глаза, развернулась и снова исчезла внутри обломков судна. Видимость в этом пространстве, защищенном от частиц, плавающих в океане, была отличной. Возле одной из стен лежал предмет. Чаттертон застыл, всматриваясь в его силуэт. «Эту штуку, – думал он, – не спутаешь ни с одним предметом в мире». Сердце Чаттертона отчаянно билось. Не привиделось ли ему все это? Может быть, наркоз действовал сильнее, чем он предполагал? Он закрыл глаза на мгновение и открыл их снова. Силуэт оставался на месте.
