Текст книги "Ныряющие в темноту"
Автор книги: Роберт Кэрсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
ГЛАВА 12
«МЫ НЕ ВЕРНЕМСЯ»
Судоверфь Дешимаг, Бремен, Германия.
Январь 1944 года.
Холодным утром нового года, когда в Берлине все еще тлели руины от последних британских бомбардировок, сотни молодых людей съезжались в район верфей Дешимаг в портовом городе Бремен, чтобы начать подготовку к морской службе. Многие везли с собой лишь чемоданчики с одеждой и, возможно, фото любимых и талисманы на счастье. Примерно пятидесяти из них сообщили, что они станут экипажем субмарины с временным номером «W1077». А через несколько дней эта субмарина вступит в строй под номером «U-869».
Всего лишь горстка из парней имела опыт службы на подводном флоте, многие пошли на эту службу либо добровольцами, либо были отобраны благодаря имеющимся техническим навыкам и предыдущему опыту. В среднем, это были юноши не старше двадцати одного года, почти половине (22-м) из них не было и двадцати, включая одного семнадцатилетнего паренька. Все они были бесконечно далеки от экипажей образца 1939 года, когда У-Ботваффенабирала лучших из лучших.
Среди самых опытных моряков, приписанных к «U-869», был Герберт Гушевски, радист и ветеран трех боевых походов на борту «U-602», которому был всего двадцать один год. Гушевски считал себя счастливчиком, потому что выжил. Он получил приказ сойти с «U-602» прямо накануне ее последнего рокового похода, тяжелые потери среди личного состава подлодок привели к нехватке радистов, и его навыки понадобились в другом месте. Гушевски был тогда ужасно расстроен – члены экипажа были ему как братья, а сама подлодка стала для него родным домом. «U-602» вышла в район Средиземного моря и не вернулась из похода.
Когда Гушевски распаковывал вещи этим вечером в Бремене, кто-то постучался в дверь.
– Кто там? – спросил Гушевски.
– Член экипажа, – ответили ему.
Гушевски открыл дверь. Человек с волнистыми русыми волосами и темными, как у пикового валета, глазами спросил, может ли он войти. Человек представился как Мартин Хоренбург, старший радист, приписанный к «U-869». Он сказал, что будет рад служить вместе с Гушевски.
Гушевски пожал Хоренбургу руку, но сердце его упало. Он ожидал, что именно он будет старшим радистом. Однако Хоренбург был выше по рангу – Funkmeister(мастер-радист). Они немного пообщались прежде, чем пожелать друг другу спокойной ночи. «По крайней мере, – думал Гушевски, закрывая дверь, – этот парень кажется умным, способным и покладистым. Похоже, что Хоренбург – человек чести».
Общий сбор команды состоялся только через пару дней. Накануне несколько человек, приписанных к «U-869», включая Гушевски и Хоренбурга, поднялись вверх на фуникулере верфи Дешимаг, надеясь увидеть свою подлодку. За воротами дизельные выхлопы, смешиваясь с запахами моря и рыбы, обволакивали территорию ароматом морской войны. Они спросили, где стоит их «U-869». Охранник указал им на один из причалов.
Да, там она и стояла. Продолговатый и скрытный сигарообразный корпус спускался под углом к воде со стороны носа и кормы. Она была похожа на бровь, которую море приподняло, чтобы рассмотреть нечто интересное. Со всех сторон она была выкрашена в маскировочный серый цвет, который совершенно невозможно отличить от рассвета до заката или от заката до рассвета, – вот так сутки напролет субмарины представляют собой смертельную угрозу. К боевой рубке «U-869» были прикреплены олимпийские кольца в знак того, что ею будет командовать выпускник морского училища 1936 года, года проведения берлинской олимпиады. Какое-то время Гушевски стоял, потрясенный видом этой боевой машины. Во всех отношениях – вооружение, размер, конструкция – она, похоже, превосходила лодку типа VII, на которой он служил до этого. «Никакого сравнения, – думал он. – Это великолепная лодка. Она совершенно другая».
В течение нескольких недель команда «U-869» вместе с другими подводниками проходила на верфи общую подготовку. Они не знали только трех старших офицеров подлодки – командира, старшего помощника и старшего механика. Пока лодка не пройдет приемку в конце января, они могут только гадать о том, какие люди поведут их за собой на войну.
Приемка была назначена на 26 января 1944 года. В этот день члены команды, приписанные к «U-869», одетые в морскую форму, шли к причалу, где стояла подлодка. Это был первый раз, когда люди собрались вместе как экипаж. Офицер скомандовал «смирно» и начал перекличку: «Бризиус, Дагг, Дитмайер, Дитц…», пока все члены экипажа не подтвердили свое присутствие. Все это время подводники пытались боковым зрением рассмотреть стоящего в стороне высокого, широкоплечего и очень красивого брюнета. Он своими темными, пронзительными глазами наблюдал за происходящим. Они знали, что это их командир, – видели военную выправку и уверенность в его спокойном дыхании, силу в его лице с тевтонскими чертами. Парни выросли в стране, где на стене в каждом доме непременно имелось изображение героического и непобедимого командира подлодки, человека, которому все было по плечу. Теперь, в лице двадцатишестилетнего Гельмута Нойербурга, этот образ ожил.
Подводники взобрались на борт субмарины и построились в три ряда на юте, руки по швам, по стойке смирно. Капитан третьего ранга Нойербург смотрел поверх голов своих людей, поверх моря, в сторону Германии. К этому времени команда знала, что это первый рейс Нойербурга в качестве командира, некоторые даже шептались о том, что он был до этого пилотом Люфтваффе,а потом пошел добровольцем на подводный флот. Нойербург обратился к экипажу из-за «решетки зимнего сада». [3]3
Ограждение вокруг боевой рубки. – Примеч. пер.
[Закрыть]Он произнес краткую речь на безупречном немецком языке, голос звучал по-военному строго. Он сказал всего несколько слов, официально и без эмоций. Но этих слов вполне хватило, чтобы даже такой ветеран, как Гушевски, подумал: «Этот человек очень храбр и опытен. Такому голосу не станешь перечить. Такому человеку лучше повиноваться».
Закончив речь, Нойербург приказал поднять корабельное знамя. Когда полотнище достигло верхушки флагштока, Нойербург салютовал ему не общепринятым нацистским «хайль», а по военному уставу. «Лодка готова к походу», – объявил Нойербург.
Церемония подошла к концу. Никто не дарил Нойербургу модель субмарины, как предыдущему командиру Гушевски на «U-602». Военный оркестр не исполнял бравурные мелодии. Люди просто сошли с борта и вернулись на берег. «Теперь другие времена», – подумал Гушевски.
Этим вечером офицеры и команда «U-869» собрались в небольшой гостинице Бремена, чтобы отметить событие. Рядом с Нойербургом сидели его первый помощник Зигфрид Брандт, в возрасте 21-го года, и старший механик, тридцатилетний Людвиг Кесслер. Гушевски осмотрел просторное помещение и осознал, что происходит с Германией. Два года тому назад он присутствовал на обеде в честь приемки «U-602» – это был роскошный пир с жареной свининой, клецками и вином, после чего была вечеринка для команды в знаменитом гамбургском районе Риппербан. Там члены экипажа посмотрели мюзикл, сидя в специально забронированных рядах, потом кутили до утра. В этот раз не было никаких вечеринок. Люди ели селедку и вареную картошку на незастеленных столах, запивая все это пивом. Общались сдержанно.
Но все же Гушевски чувствовал большой душевный подъем, потому что его брат Вилли приехал в Бремен, чтобы повидаться с ним. Гушевски заранее попросил повара за дополнительную плату приготовить порцию для Вилли. Повар оказал такую услугу, и Вилли присоединился к брату и экипажу во время обеда. Нойербург поднялся со своего места и подошел к братьям.
– Что здесь делает этот человек? – спросил Нойербург.
– Это мой брат, герр капитан, – ответил Гушевски. – Он специально приехал из Бошуна, чтобы попрощаться со мной.
– Он не член команды и, следовательно, не может находиться в одном помещении с ней, – сказал Нойербург и повернулся к Вилли. – Вы должны немедленно покинуть помещение. Пообедайте, пожалуйста, в другом помещении гостиницы. Ваш брат может прийти к вам после десяти вечера. А сейчас ступайте.
Гушевски был потрясен. Он восхищался капитанами, которые строго придерживались военного устава. Но он также молил Бога о том, чтобы «U-869» оказалась под командованием человека с сердцем. Глядя, как его брат уходит, неся тарелку с едой, он подумал, что Нойербурга вряд ли можно причислить к таковым.
Обучение на борту началось сразу после приемки «U-869». Проскользнув сквозь три палубных люка субмарины, члены команды оказались в стране чудес техники. Масса механизмов, измерительных приборов, шкал, труб и проводов покрывала каждый сантиметр, во всех уголках подлодки пахло свежей краской и маслом. Все часы показывали берлинское время, как узнали моряки, и так будет всегда, в какой бы части света не патрулировала субмарина. Нигде не было видно ни единого фото – ни Гитлера, ни Дёнитца.
Несколько последующих дней члены команды, грузили на подлодку припасы и знакомились с распорядком. Никто не должен был отдавать честь офицеру, находясь на борту корабля, а офицеры обращались друг к другу по имени. За считанные дни, при том что лодка находилась все еще на базе, между членами команды начали складываться особые отношения: каждый из них, возможно, почувствовал то, о чем сказал Дёнитц несколько лет назад: команда подлодки становилась «Schicksalsgemeinschaft» (сообщество, связанное судьбой).
С самого начала команда присматривалась к Нойербургу. Каким бы ни было задание, он оставался хладнокровным и сдержанным – олицетворение военной дисциплины. Проходя мимо офицерского отсека, члены экипажа ожидали услышать какие-нибудь шутки, но слышали только серьезные разговоры капитана с Брандтом и Кесслером, причем всегда – на правильном немецком языке. Он никогда не называл оборудование подлодки на жаргоне, не ругался бранными словами. Даже когда новости об ухудшении положения Германии просочились в Бремен, Нойербург не выказал ни страха, ни сомнений. Вместо этого, он говорил о долге, а когда он не говорил о долге, он действовал, молчал и вообще вел себя так, будто долг был главным принципом его жизни. Хотя от морских офицеров требовали отказа от членства в какой-либо политической партии, включая нацистскую, команда, наблюдая за его поведением, думала, что его сердце не может не принадлежать национал-социалистам. Однако никто не спрашивал о его предпочтениях. После того как капитан провел с экипажем первые недели подготовки, все почувствовали, что этот человек скорее умрет, чем нарушит приказ.
Но сколько бы члены команды не размышляли о личности Нойербурга, они почти ничего не знали о его жизни. Он был пилотом морской авиации (это он им успел рассказать), и его только недавно перевели на подводный флот. Некоторые члены команды гадали, не поступил ли Нойербург на субмарину, чтобы «подлечить горло» (жаргонное выражение, которое обозначало желание офицера заслужить Рыцарский Крест, который носили на шее). Однако Нойербург никогда не говорил о своих мотивах. Кто-то однажды видел на причале его жену, поразительно красивую женщину, но и о своей семье Нойербург тоже ничего не рассказывал.
Его скрытность не подрывала веру людей в командира. Но если и была тайна, которая занимала членов экипажа «U-869» в первые дни подготовки, эта тайна все же касалась жизни человека, который был назначен, чтобы руководить ими.
В возрасте девятнадцати лет Хельмут Нойербург, уроженец Страсбурга, решил пойти на службу в военно-морской флот. Этот выбор мог удивить тех, кто его знал. В юном возрасте он проявил удивительный талант к игре на скрипке и большие способности к рисованию карикатур (среди них были и такие, на которых он зло высмеивал некоторых взрослых из своего окружения). Он защитил аттестат зрелости, что было условием дальнейшего обучения. Его близкие ожидали, что он посвятит себя искусству и добьется больших успехов. Это, возможно, и было целью поступления Гельмута в военные моряки: он знал, что если подпишется на несколько лет службы, то после увольнения получит приличную сумму, которую сможет потратить на свое образование. Он никогда не помышлял о службе на борту подводной лодки. Будучи мальчишками, они с братом Фридгельмом говорили о подлодках, но ни один из них не мечтал служить на них. «Слишком большая цена за звездную славу, – говорили они друг другу. – В подлодке ты очень быстро становишься жертвой».
Итак, Гельмут стал морским кадетом 1936 года. (Тогда курсы обозначались годом набора, а не годом окончания.) Он получал отличные оценки по большинству предметов и был одним из первых в механике и английском языке. Ближе к выпуску он создал оркестр и сочинил песню курса, за что удостоился специальной награды от Эриха Редера, командующего Немецким военным флотом. По окончании курса он приступил к подготовке в качестве пилота военно-морской авиации. К 1940 году он совершал разведывательные полеты в Северном море, в районе Англии, а однажды даже посадил в кабину во время одного из полетов своего близкого друга, немецкого пастуха. Следующие три года он продолжал летать, обучать других пилотов и получать отличные отзывы. Но если военная карьера Гельмута внешне выглядела идеалом для национал-социалиста, его сердце и разум говорили ему другое, нечто совершенно запретное.
Хотя Гельмут не решался открыто высказываться против нацистского режима (офицера могли казнить за такое), он особо не сдерживался, когда говорил с Фридгельмом, служившим в одной из бронетанковых дивизий. Во время встреч с братом он говорил о том, что политика нацистов приведет Германию к краху. Фридгельм приходил в ужас от того, что Гельмут мог говорить так в присутствии посторонних.
«Ты с ума сошел! Разве можно говорить об этом так громко? Люди подслушивают повсюду), То, что ты говоришь, очень опасно!»
Но Гельмут не мог молчать. Однажды после беседы с одним нацистским начальником, Гельмут сказал Фридгельму (они тогда встретились недалеко от Нюрнберга), что антисемитские воззрения «отвратительны» и «тошнотворны». Фридгельм умолял брата замолчать. «И у стен есть уши, Гельмут! – предостерегал Фридгельм. – Все прослушивается. Пожалуйста, осторожней с тем, что ты говоришь. Это может плохо кончиться».
В 1941 году Гельмут женился на Эрне Маас, дочери владельца пивоварни. Ей был двадцать один год. Умная, красивая и энергичная Эрна тоже была страстной противницей оголтелой военщины. Оба любили друг друга беззаветно. Дома Гельмут собирал американские пластинки с джазом, который был запрещен нацистами, настраивал приемник на «Би-Би-Си», чтобы узнать новости о войне, – еще одно преступление военного времени. Однажды утром, бреясь перед зеркалом, он услышал сообщение «Би-Би-Си» о вступлении американцев в войну. «Мы уже проиграли», – сказал он Эрне.
Он продолжал видеться с Фридгельмом при любой возможности. Он продолжал свои разговоры. «После войны я избавлюсь от этого платья», – сказал он брату, имея в виду военную форму.
В 1943 году Нойербургу и другим был предложен выбор: они могут остаться в морской авиации или пойти служить на подводный флот. Тот, кто останется в морской авиации, будет немедленно отправлен на фронт, тот, кто пойдет служить на субмарины, проведет год или больше на курсах подготовки прежде, чем снова отправится на войну. Нойербург был отцом двухлетнего сына и годовалой дочери, поэтому он выбрал подлодку, хотя не питал никаких иллюзий по поводу ее безопасности. Сообщив Фридгельму о своем решении, он сказал, что, по его мнению, люди на подлодке – это «Himmelfahrtskommando» (команда, которая подчиняется непосредственно небесам).
Нойербург провел двадцать один месяц на курсах подготовки к службе на субмарине, используя все увольнения, чтобы покатать своего двухлетнего сына Юргена на яхте и покачать на коленях маленькую дочку Ютту. Накануне приемки «U-869» он говорил с Фридгельмом. На этот раз он ни словом не обмолвился о нацистах, он просто посмотрел брату в глаза и сказал: «Я не вернусь».
По окончании подготовки подлодку загрузили провизией и припасами. Команда вышла на «U-869» из Бремена в конце января 1944 года и направилась в Балтийское море, чтобы пройти там боевую подготовку в течение нескольких месяцев. С этого момента у нее больше не будет постоянной базы приписки, инструкции будут поступать прямо на борт, а лодка будет заходить в разные порты Балтики.
К этому моменту сведения о «черном мае» 1943 года, когда союзники уничтожили сорок четыре немецкие подлодки, дошли даже до рядовых членов экипажа. Докеры шептались о количестве субмарин, которые не вернулись из походов. Слухи о техническом превосходстве союзников гуляли по казармам военных моряков. Хотя мало кто говорил об этом вслух, экипаж «U-869» почти наверняка знал о том, что мир для подводников кардинально изменился.
Начальная подготовка на «U-869» включала в себя проверку уровня шума под водой, ремонт перископа, учебные стрельбы из зенитного орудия. (Хотя «U-869» была построена без палубного орудия для ведения огня по боевым кораблям противника, у нее на борту оставалось зенитное вооружение.) Они упражнялись в «катании» – сложном искусстве резких разворотов и быстрых погружений, пока члены команды не доходили до полной тошноты и полного мастерства: теперь они полагали, что сумеют провести 250-футовую субмарину даже по ручью. Кое-кого на борту рвало очень долго, до тех пор, пока их внутренности не привыкали к подводной жизни. Других тошнило от выхлопа дизелей и шума. Но опытные люди, такие как Гушевски, знали, что худшее еще впереди.
Февраль ушел на то, чтобы люди узнали свою работу и друг друга. Торпедисты, как правило, общались с торпедистами, механики – с механиками. В радиорубке Гушевски и Хоренбург вышколивали двух «Oberfunkmaate», или младших радистов, одному из которых было восемнадцать, другому – девятнадцать. При том что Гушевски все еще чувствовал некоторую обиду на Хоренбурга, обошедшего его по должности, со временем он убедился, что это был отличный радист и порядочный человек. Очень скоро они работали абсолютно синхронно, как единая команда: один кодировал сообщения Нойербурга, а другой их передавал. Они стали друзьями.
В дополнение к другим обязанностям радист запускал фонограф и настраивал музыку по радио для команды. Однажды в одном из портов Гушевски нашел радиостанцию, передававшую музыку Гленна Миллера, которую, как он знал, любила команда. Он прибавил громкость. Все стали притоптывать и прищелкивать пальцами. Затем без предупреждения диктор прервал музыку и объявил: «Одна из ваших субмарин вышла в поход и через два дня пропала. Мы обнаружили части тел и обломки. Через несколько дней мы узнаем имена членов команды и командира». Гушевски быстро посмотрел на шкалу приемника. Он понял, что это было «Радио Кале» – британская пропагандистская станция, которая вела психологическую войну против немцев. Не успел Гушевски убрать звук, как в радиоотсек из своей каюты напротив ворвался Нойербург.
– Вы с ума сошли? – возмущался Нойербург. – Вы настраиваетесь на вражескую станцию! Вся команда слышала это! Как вы могли?
– Я включил ее из-за хорошей музыки, – ответил Гушевски. – Когда я понял, что происходит, сообщение уже прошло.
– Вот что я вам скажу, – негодовал Нойербург. – Второй раз вы так не сделаете.
Нойербург развернулся и удалился в свою каюту. Хоренбург придвинулся к Гушевски и похлопал его по плечу.
– Не переживай, Герберт, – произнес Хоренбург. – «Радио Кале» может поменять частоту в любой момент, ты никогда не угадаешь, где на него наткнешься. Они транслируют даже немецкую музыку, они знают песни, которые мы любим. Не унывай из-за этого, дружище. Это могло случиться с любым радистом, даже таким опытным, как ты.
Если Нойербург и произвел на команду впечатление человека строгого и непреклонного, никто его за это не корил. Каждый день на Балтике он разъяснял команде, какие опасности их ждали в реальной боевой обстановке, и по мере приближения их неминуемого военного похода подводники все внимательнее присматривались к командиру. Они предугадывали его движения, узнавали его привычки, видели в его глазах ту храбрость, которая могла поддержать почти шестьдесят человек, когда начнут рваться глубинные бомбы, когда их начнут обстреливать вражеские самолеты. Мало кто мог поспорить с тем, что их командир – воплощение силы, правоты и долга, человек, который требовал безупречности от команды не только потому, что это поможет ей выжить, но и потому, что он считал это непременным качеством мужчины.
В то время как Нойербург вызывал уважение и даже страх, его первый помощник, Зигфрид Брандт, двадцати одного года от роду, стал настоящим любимчиком команды. Это был человек небольшого роста, чуть больше пяти футов, с очень теплым, дружелюбным взглядом и спокойным голосом. Казалось, что он всегда улыбается. В условиях субмарины, когда между офицерами и рядовыми складывались тесные личные отношения, Брандт был, похоже, органичной частью команды. Он шутил с моряками во время вахты, задавал серьезные вопросы об их семьях, любимых девушках, родных городах, выслушивал страхи и опасения, которых, по уставу, они не должны были иметь. Хотя Брандт досконально знал правила военных взаимоотношений, он редко настаивал на их выполнении во время погружений, предпочитая разговоры по делу и дух братства, который возникал тогда, когда моряки верили, что могут свободно дышать в присутствии начальников. Однажды, когда Гушевски рассказал известный анекдот о заносчивом боевом офицере, Брандт так смеялся, что присутствующие думали, он потеряет сознание. Отдышавшись, он стал умолять: «Прошу, расскажи еще раз! Я никогда этого не слышал!» Гушевски рассказал снова и подумал: «Я никогда бы не рискнул рассказать этот анекдот Нойербургу».
При том что Брандт чувствовал себя своим человеком среди команды, он выполнял возложенные на него обязанности с абсолютной серьезностью. Первый помощник руководил вахтами на мостике, содержал торпеды в заряженном и боеспособном состоянии, руководил торпедными атаками в надводном положении субмарины. Если командир погибал или выбывал из строя, первый помощник принимал на себя командование подлодкой. Хороший первый помощник зачастую получал под свое начало собственную субмарину. В службе Брандт был безупречен и личным примером, а не понуканиями, требовал того же от команды. Нойербург ценил такую преданность и профессионализм. Составляя планы или общаясь, оба офицера, похоже, действовали синхронно и имели единый разум. Хотя Нойербург не совсем одобрял тесные отношения своего первого помощника с командой, он это никогда не высказывал, так что по прошествии нескольких недель многие члены экипажа привязались к Брандту, а многие задумывались о жизни этого еще совсем молодого человека, который готов был взять на себя страхи стольких людей. Никто не мог себе представить, что Брандт, с его легкой улыбкой и готовностью поддержать соратника в любой момент, считал, что руководит подготовкой команды к плаванию в железном гробу.
Еще до поступления на военный флот молодой Зигфрид Брандт из Зинтена (Восточная Пруссия) был известен в городе как «aufrechter Mensch», т. е. порядочный человек. Зигги, как его все называли, рос добропорядочным протестантом и безупречным бюргером. Он был старшим среди троих сыновей у родителей, сердца которых были открыты перед миром новых идей и людьми иной веры. Несмотря на это, семья свято придерживалась своей религии, которая жестко отвергала нацистскую веру в тысячелетний рейх. Когда Брандты шли в церковь, нацисты осмеивали их веру и напоминали отцу Зигфрида, Отто, что по воскресеньям Зигги должен был посещать совещания руководства «Гитлерюгенда». Отто говорил сыну: «Ты можешь ходить на встречи своего руководства трижды в месяц, но в последнее воскресенье ты должен ходить только в церковь». Такое наставление бесило членов местной ячейки нацистской партии, которые могли бы бросить Отто в тюрьму за подобную дерзость, если бы он не послужил так геройски Германии в Первую мировую войну. Сражаясь за Германию, Отто потерял левую ногу, и у него никак не заживала рана в груди.
В средней школе Зигги и двое его лучших друзей принесли клятву – странный и даже рискованный акт во времена усиления власти нацистов. Они поклялись, что будут вести себя согласно истинно прусским принципам: дисциплина, порядок, честь, терпимость, надежность и преданность. Этими понятиями, а не какой-то другой идеологией, они будут руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Ближе к окончанию Зигги средней школы (и во время приготовления Германии к войне) нацисты становились все менее терпимыми к Брандтам. Семья продолжала исправно посещать свою церковь. Отто отказался от членства в партии. А теперь еще мать Зигги, Элиза, говорила нацистам из местной ячейки, чтобы они оставили в покое Норберта, ее среднего сына. Норберт, в отличие от Зигфрида, не блистал успехами в учебе, видимо, страдая синдромом необучаемости. Нацисты такой урон для арийского генофонда считали неприемлемым, они сказали Элизе, что собираются стерилизовать Норберта. Она много раз посылала их к черту, но они угрожали отправить ее в концентрационный лагерь, несмотря на то, что она была замужем за героем войны, а ее старший сын готовился поступить добровольцем на военный флот. Напряженность между нацистами и Брандтами росла.
После средней школы Зигги пошел добровольцем на военный флот. В 1941 году он начал подготовку к должности морского офицера. Когда он приезжал домой на побывку, его младший брат Ганс-Георг, подслушивая, узнал, что Зигги отпускает шутки в адрес Адольфика – саркастические замечания по поводу того, какой Гитлер «величайший», и как Гитлер «знает все», и как Гитлер «знает о военном флоте больше, чем все адмиралы». Даже в свои одиннадцать лет Ганс-Георг понимал, что его брат не симпатизировал и не доверял Гитлеру.
Какое-то время Зигги служил на борту минного тральщика. Дважды он был участником боевых действий, а во время второго похода корабль был потоплен, и ему пришлось бороться за жизнь в открытом море. Позже, когда руководство флота искало добровольцев для службы на субмаринах, Брандт поднял руку.
В феврале 1943 года подлодка «U-108», на которой служил Брандт, подверглась бомбардировке атаковавших ее британских самолетов и обстрелу с эсминцев в Атлантике, к западу от Гибралтара. Боевая рубка была серьезно повреждена, и субмарина потеряла способность к погружению. Подбитая лодка, будучи беззащитной мишенью для вражеских самолетов и кораблей, которые могли появиться в этом районе, тащилась по поверхности к своей базе в Лориен, Франция. Ей удалось добраться до места, однако этот опыт оставил глубокий след в душе Брандта. Во время атаки он умолял командира осуществить погружение, но тот выбрал позицию ожидания. Когда на них пикировали самолеты противника, Брандт видел, как командир рассматривал фотографии детей: пример того, как сражение на борту подлодки может сковать нервы самого выдержанного офицера.
Во время отпусков домой Брандт и его друг Фритц слушали джаз и свинг, беседуя о безнадежности войны. Они по-прежнему отпускали остроты по поводу Гитлера, сомневаясь в его лидерстве и способности принимать решения. Помимо прочего, став офицером, Брандт еще больше презирал Гитлера и с негодованием думал о том, что он сам и многие другие военные были всего лишь винтиками колоссальной машины.
Брандт провел значительную часть уходящего 1943 года, готовясь к службе на подлодке. Примерно в это время его брат Норберт, которого нацисты грозились стерилизовать, вступил в армию. Члены местной нацистской партии в Зинтене продолжали изводить Отто и Элизу в связи с их верой и отказом вступить в партию, игнорируя тот факт, что Зигги был офицером подводного флота. Угроза депортации в концентрационный лагерь постоянно нависала над семьей Брандтов.
Ближе к октябрю 1943 года Брандта назначили первым помощником подводной лодки новейшего типа IX «U-869», строившейся на верфи Дешимаг в Бремене. Он познакомился с командиром лодки Гельмутом Нойербургом и старшим механиком – несколько меланхоличным человеком по имени Людвиг Кесслер. Во время боевой подготовки Брандт проявил себя как превосходный профессионал, верный долгу и готовый умереть за Германию. Во время поездок домой он упоминал о «U-869» как о «нацистской подводной лодке», произнося слово «нацистская» с сарказмом и презрением. Иногда брат Ганс-Георг, уже тринадцатилетний, слышал, как его брат называл свою подлодку «железным гробом».
Команда «U-869» продолжила подготовку до весны 1944 года, волнуясь накануне первых инспекторских проверок, которые называли «Argu-Front» (фронтовыми испытаниями) и которые должны были пройти возле польского рыбацкого полуострова Хела. В море первый помощник Брандт руководил одной из трех вахт, в то время как капитан Нойербург мог принять участие в любой вахте. Оба казались команде сильными и опытными людьми, хотя Нойербург по-прежнему с трудом протискивал свое длинное тело и широкие плечи сквозь узкий палубный люк, ведущий в центральный пост.
В период с марта по октябрь 1944 года «U-869» прошла пять фронтовых испытаний. Каждый раз Нойерберг проявлял себя отлично, командуя подлодкой и пуская торпеды со снайперской точностью. Точное поражение торпедами учебных целей прибавляло уверенности команде «U-869», наблюдавшей за действиями Нойербурга, а их вера в него как лидера укреплялась. Во время тревог или учебных нештатных ситуаций, а также погружений, экипаж действовал быстро и умело: единый организм с коллективным рефлексом воспитывался на беспрестанных учениях и на трезвом осознании опасностей, перед лицом которых они находились. На каждом этапе боевых испытаний Нойербург не выказывал ни страха, ни беспокойства. Так же как знаменитые асы подводной войны, легенды флота, увлеченно читавшие романы в то время, когда вокруг их субмарин рвались глубинные бомбы, Нойербург оставался спокойным, какой бы угрожающей ни была ситуация. Команда прониклась к нему еще большим уважением.
Но, несмотря на растущий профессионализм и сплоченность боевой единицы, члены экипажа «U-869» оставались реалистами. Они знали, что всего лишь горстка из них обладала опытом службы на субмаринах. Многие знали или подозревали о том, что союзники обладали противолодочной техникой, которой немецкий военный флот не мог ничего противопоставить. Когда Гушевски служил на борту «U-602» в 1942 году, ее команда часто веселилась, но на «U-869» мало кто проявлял легкомыслие.
Монте-Кассино пал. Союзники высадились в Нормандии. Родные города подводников подвергались бомбежкам. Десятки немецких подлодок пропадали без вести или гибли во вражеских водах. Германия, как было ясно многим, находилась на грани полного краха.
