Текст книги "Меч войны"

Автор книги: Роберт Картер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

Несколько мгновений Дюплейкс смотрел на Могола, затем медленно упёрся кончиком пера в тяжёлое лезвие и отвёл его в сторону. Он слегка наклонил голову, с улыбкой, играющей в уголках рта, прежде чем сказать Чанде Сахибу:

   – Зачем вы позволяете своему сыну обнажать меч в моём доме?

Затем он повернулся и увёл их в кабинет Совета.

Когда они уселись, Чанда приступил к своим обвинениям:

   – Ваша пехота побежала!

   – Si! Конечно!

   – И артиллерия вслед за нею, – сказал Раза.

   – Si! Я признаю это всё.

   – Музаффар сдался! Его армия разбежалась. У нас всего двадцать тысяч людей, спрятавшихся за стенами вашего форта, как... как собаки!

   – С двадцатью тысячами можно ещё многое сделать.

   – Против Назир Джанга? Его силы превосходят наши в двадцать раз!

   – На данный момент.

   – Они пойдут против нас!

   – Я не думаю. – Лицо Дюплейкса сияло, бледное и светящееся как луна. Он казался совершенно невозмутимым, безразличным к поражению, подчёркивая движениями своего белого пера их заблуждения. – Назир Джанг выиграл битву? Так? Он также получил то, что желало его сердце: своего племянника, так? Он теперь возвратился в Аркот, чтобы погрузиться в свои пирушки, полагая, что одержал победу за счёт благоговейного страха, который вызывает его имя. Он, по-моему, тщеславен и склонен предаваться наслаждениям. Он – не пешка в руках англичан и не будет нападать на Пондичерри, а англичане не смогут это сделать, поскольку наши страны не воюют.

   – Но он не сможет возвратиться в Аурангабад, пока я здесь. Он провозгласил Мухаммед Али Хана...

   – Я сказал, он уйдёт в Аркот. А пока будет там, мои письма объяснят ему ситуацию! – Он указал на чернильницу и разбросанные бумаги. – Вы видите? Низам прочтёт их. Я назначил посольство. Маркиз де Бюсси – способный посланник. Он представит положение в благоприятном свете.

   – Как можно вести переговоры с низамом, когда вы защищаете меня?

   – Целью моих писем будет преподнесение подарков, льстивых похвал, объяснения «недоразумений», происшедших в последнее время. В конце концов, он видел, что армия Музаффара была выстроена против него. Вам показалось, что мои войска отошли намеренно, оставив его племянника беззащитным, с единственным выбором – сдаться. Если вам так показалось, то так покажется и ему. – Он пожал плечами. – Я предотвращу новое нападение.

   – Как вы заставите его поверить вам?

   – Я не собираюсь ни в чём убеждать его. Достаточно будет того, что он возвратится в Хайдарабад или останется в Аркоте. Чем больше армия, тем больше стоит содержание её в походе. Каждый день, который он проводит в бездействии, приносит истощение армии.

   – Я не могу разделить вашего оптимизма. Они нападут на нас, и мы будем раздавлены.

   – Нет, это совершенно очевидно. – Дюплейкс вздохнул, как бы обращаясь к безнадёжно тупому ученику. – Если бы вы были Назир Джангом, вы не посмели бы атаковать форт Луи. Потому что вам пришлось бы унизиться до просьбы к англичанам использовать их орудия для разрушения наших стен. Вы бы понимали, что стены форта Луи прочные и поддерживаются в таком состоянии постоянным ремонтом. Поэтому осада только обесславила бы вас.

Де Бюсси наблюдал за беседой с восхищением. Месье губернатор затратил почти час на то, чтобы умиротворить Чанду Сахиба, но сделал это великолепно. Когда свиту Чанды Сахиба проводили к лошадям и отправили обратно в лагерь, эти невежественные язычники были уже полностью убеждены Дюплейксом.

«Если бы только они могли знать истинные его мысли, – думал де Бюсси. – Если бы только я мог слышать их. Но я подозреваю, что это разбило бы наше согласие вдребезги. Неповиновение пехоты д'Атейля было отвратительным, не имеющим прецедента в анналах французских войск. Позорно, что Дюплейксу приходится мириться с этим. И он идёт навстречу их требованиям, вместо того чтобы повесить самых горластых негодяев! Это показывает, насколько опасным является наше нынешнее положение».

Как только Чанда Сахиб удалился, он повернулся к Дюплейксу:

   – Что нам теперь делать?

Дюплейкс бросил на него тревожный взгляд.

   – Как я и сказал, вести переговоры со всеми, с кем сможем. Тайно. Вы передадите мои добрые отношения всем партизанским руководителям и командирам Назир Джанга – патанам и афганцам. Вы начнёте обхаживать набоба Курнула.

«Дюплейкс, должно быть, установил уже связь с некоторыми из людей Назир Джанга, – думал де Бюсси. – Возможно, через разведывательную сеть.

   – Вы действительно думаете, что это поможет? – спросил он.

Дюплейкс пожал плечами.

   – Конечно. Сейчас Лоуренс попытается убедить Назир Джанга блокировать Пондичерри, но я думаю, что низам возвратится в Аркот наслаждаться своей охотой и женщинами.

   – Я не убеждён в этом.

   – Нет? – Дюплейкс отложил перо и сплёл пальцы над головой. Откинувшись в кресле, он положил ногу на край стола. – Позвольте мне пояснить кое-что. Существует один важный фактор, который вы не учитываете в этом математическом уравнении.

   – А именно?

   – Предрассудки Моголов. Вы забываете, что имеете дело с людьми средневековья. Они всё ещё верят, что звёзды и планеты управляют их судьбой. У них самые примитивные представления о причине и следствии.

Всё просто, Назир Джанг захватил Музаффара. Он не остановится ни перед чем, чтобы выжать из него, где находится Глаз, а поскольку Музаффар – трус, он скажет всё в обмен на свою жизнь и некоторые условия.

   – Почему вы уверены, что...

Дюплейкс опустил руки вниз и соединил кончики пальцев.

   – Шарль, вы можете считать это предположение уверенностью.

   – Может быть, и так. – Де Бюсси не мог больше сохранять молчание об этом. – Я могу представить, что этот вопрос будет главным в переговорах между дядей и племянником.

   – Назир Джанг пришёл сюда лишь с одной целью: захватить Глаз Змеи. Теперь он получил его и может успокоиться. Он будет более уверенным в своей силе, а значит, и более обходительным. Он возвратится к своим прежним убеждениям, считая нас, европейцев, просто надоедливыми насекомыми, населяющими его побережье. Назир Джанг задержался здесь ненадолго, а затем ему это наскучит и он возвратится домой, чтобы разгромить Мухаммеда Али, к которому не испытывает особенной любви. И взять крепость Джинджи.

Де Бюсси пытался сопротивляться соблазнительной уверенности Дюплейкса. Это был трюк губернатора – высказывать «предсказания» относительно того, что было уже достоверно известно ему как факты. Этот трюк срабатывал на многих более доверчивых подчинённых. Уже половина Совета считала Дюплейкса гением, а другая половина не осмеливалась отрицать это.

   – Вы сказали Чанде Сахибу, что я возглавлю посольство к Назир Джангу? С кем я буду вести переговоры?

   – Вы начнёте диалог с Шах Наваз Ханом, вазиром Назир Джанга.

Маркиз задержал дыхание. Он почувствовал приступ злости, но к ней примешивалось изумление и даже завистливое восхищение.

Было ещё темно, когда французы предприняли вылазку из крепости Джинджи. Они овладели ею без потерь несколькими днями ранее. Рассвет только занимался, когда они совершили нападение на лагерь Моголов.

Весть об этом привела низама в негодование. Он немедленно приказал привести Музаффара, затем вызвал своих приближённых и генералов собраться на открытом воздухе, среди скопления народа.

Глумливые и презрительные восклицания раздались в толпе, когда перед Назир Джангом поставили жалкого заключённого. Мятежный племянник был в ручных и ножных кандалах, он молил о пощаде, как неприкасаемый нищий. Его богатые одеяния были сорваны стражниками, и железная цепь со звеньями толщиной в палец свисала от щиколоток к запястьям, к вороту и обратно, придавливая его к земле. С негодованием увидел Хэйден ожоги на его теле и рубцы от плети.

Со времени битвы при Виланоре низам тоже разительно изменился. Его страх перед Кох-и-Нором прошёл. Он носил теперь Глаз на тюрбане, так же как когда-то его племянник; носил гордо, у всех на виду, в середине лба. И всё же казалось, что новая уверенность низама носит нездоровый характер.

Перемены проявлялись вначале в малом. Его поведение стало высокомерным. Он не позволял присутствующим разговаривать между собой. Приказал палачу стоять всё время вблизи Музаффара, чтобы отрубить голову при любой попытке освободить его. В последнее время охрана была удвоена, а три молодых единокровных брата, старший из которых был простофиля Салават Джанг, взяты под стражу.

Дальше начались рассказы о жестокостях: сначала – к животным, а затем, как говорили, и к женщинам. А когда старый слуга мягко спросил его, почему господин так ведёт себя, Назир Джанга охватила ярость, и он приказал убить слугу, хотя тот служил ему, а ранее и Асаф Джаху, всю свою жизнь.

За один месяц он нарушил обязательства, взятые перед Фоссом Весткотом и Мадрасским советом. Армии низамата надоело находиться в Аркоте, и Аркот был истощён армией. За последние месяцы в результате дезертирства армия сократилась до шестидесяти тысяч бойцов и семисот слонов.

Музаффар простёрся перед правительством Назир Джанга, лепеча что-то от ужаса перед гневом своего дяди, перед страшным мщением, которого ему теперь не избежать.

   – Посмотрите на эту собаку!

   – Посмотрите, как он ест грязь у ног нашего законного господина!

   – Мы видим, теперь, почему люди оставили его! Он – ничтожество.

Новые восклицания вырвались из толпы, когда серый Джагернаут поднялся на низкий холм и пошёл через расступающуюся толпу. Это был собственный слон низама; его бивни были позолочены и украшены драгоценностями. Один Бог знал, для какой цели он был воспитан.

Ритуальное унижение продолжалось, заставляя Хэйдена опускать глаза. Это было развлечение, которое низам позволял своим приближённым, но он, Хэйден Флинт, не желал принимать в нём участие. Видеть противника разбитым, сорвать с него всё, что он имеет, позволить простой солдатне высмеивать его – это было здесь в порядке вещей.

   – Почему вы не браните его, феринджи? – крикнул ему один из приближённых.

   – Ему обещали свободу.

   – Он больше не человек! Посмотрите на него!

   – Бог мой, вы не отличаете добро от зла!

Хэйден повернулся и при этом толкнул плечом человека. Осман, его помощник, горестно обратился к нему, обеспокоенный тем, что низам обратит внимание и разгневается на строптивого европейца. Если даже Назир Джанг и не видит его теперь, найдутся многие, кто расскажет ему об этом позже.

   – Пожалуйста, сахиб, останьтесь и свидетельствуйте!

   – Бить привязанную собаку – не занятие для джентльмена, – прокричал он, разозлись больше, чем ожидал сам. – Это развлечение нецивилизованных скотов.

   – Но вам нельзя уходить! Это оскорбление!

   – А я не могу – и не буду – смотреть, как несчастного затаптывают до смерти.

   – Он – не несчастный, сахиб. Он – Музаффар Джанг.

Внезапно шум стих. Назир Джанг взошёл в ходах своего слона и поднял руки.

   – Музаффар Джанг, – сказал он зловеще, – ты пошёл против меня и проиграл. Час твоего осуждения настал. Ты должен заплатить за грехи феринджи.

Хэйден с отвращением наблюдал за всеобщим ликованием. Низшие чины выкрикивали самые злобные оскорбления в адрес осуждённого – раболепные подхалимы пытались продвинуть свою карьеру демонстрацией любви к низаму, выражая ненависть к его сломленному врагу. Но он видел, что главные союзники низама проявляли сдержанность и что вазир Назир Джанга, Шах Наваз Хан, был при этом самым тихим.

Обвинения Назир Джанга разносились над толпой, приводя её в восторг. В последнее время он не принимал никаких просителей, допуская к себе лишь астрологов и тех, кто пробовал пищу. Он предпринимал усиленные меры для защиты от предательства и со времени битвы появился всего однажды перед народом, нетерпеливый и полный желания отомстить за оскорбления, которые чудились ему из толпы. Так продолжалось последние тридцать дней его пребывания в Аркоте.

Хэйден наблюдал за Назир Джангом и пытался вновь оценить этого человека. «Как скоро, – думал он, – этот человек спровоцирует мятеж против себя?»

Назир Джанг смотрел на своего племянника с ненавистью.

Жёсткая пантомима продолжалась, но что-то в ней изменилось; появилось нечто чуждое для неё и необычное: тут неуместный жест, там – усмешка. Что такое?

Сердце Хэйдена забилось сильнее. Паника стала подступать к нему, когда он услышал отдалённый треск мушкетных выстрелов. Но эти звуки лишь подхлестнули гнев Назир Джанга. Он дал приказ не давать пощады никому, кто будет приближаться к лагерю, пригрозив сделать так, как поступил в своё время Надир Шах, Персидский Мясник, приказавший считать выколотые глаза. Назир Джанг обещал рубить головы.

Он намеревался взять Джинджи и разбить французов, истребив их всех до последнего. Для этого он послал набоба города Куддапаха возглавить авангардную атаку на них.

– Никакой пощады, – напутствовал он патанца. – Я отрежу его лживый язык сегодня в полдень! Маркиз де Бюсси обманул меня в последний раз.

Лицо Назир Джанга исказилось, когда он увидел приближающегося посланца. Хэйден пытался пробиться к нему сквозь толпу возбуждённых солдат и увидел, как тому дали заострённый бодец для управления слоном. Хэйден не мог заглушить чувство дурного предзнаменования внутри себя.

Он пытался справиться со своими зловещими предчувствиями. «Всего за несколько недель, – думал он, – все наши усилия оказались напрасными, как я и предполагал. Бог мой, я знаю, что произошло... Они все подкуплены: Шах Наваз Хан и генералы заключили сделку с Дюплейксом! Проклятье на них! И Назир Джанг ничего не знает об этом. Он в страшной опасности и не представляет этого! Я должен остановить его!»

Но владелец Талвара уже ехал на слоне узнать лично, почему французы не были разбиты.

Хэйден видел, как он удаляется, и приказал Осману найти ему лошадь. Задыхаясь, он бежал за низамом, крича изо всех сил:

– Назир Джанг! Ваше высочество! Послушайте меня!

Дюжина всадников промчалась наперерез, отрезав ему путь. Он бежал вниз по склону, пока хватало сил, затем остановился, задыхаясь. В двухстах ярдах от него набоб Куддапаха стоял на слоне перед своими недвижными войсками.

Почему Абдул Наби Хан не вступил в бой с французами, как приказал ему низам? Причина могла быть только одна.

Назир Джанг в гневе приближался к набобу. Солдат в ходахе поднял джезал, прицелился в низама и выстрелил.

Назир Джанг не мог поверить своим глазам. Его слон продолжал бег. Крики низама были полны ярости. Он сжимал меч в диком гневе. Как посмел солдат стрелять в него? Никакой выстрел не может повредить ему. Он не надевал латунного нагрудника, пренебрегая смертью. Разве он не был низамом, субахдаром Юга? Владельцем Талвара? Ограждённым заклинаниями? Дважды ограждённым! Бриллиантом с рубином!

Следующий выстрел из карабина самого патана попал Назир Джангу точно в сердце.

Талвар вылетел из его руки. Самого его выбросило из сиденья ходаха, и он тяжело упал на твёрдую землю.

Внезапная тишина окутала эту сцену, как тяжёлое одеяло. Первые лучи поднимающегося солнца, сверкающего как красный глаз, засияли над землёй.

Никто не смел двинуться. Затем набоб Куддапаха сошёл на землю. Он поднял Талвар, отрубил голову Назир Джангу и с усмешкой насадил её на конец копья.

Хэйден оказался в толпе, влекущей его обратно на холм. Впереди ехал набоб со своим ужасным трофеем. Хэйден чувствовал себя опустошённым, ослеплённым зловещим светом проклятого бриллианта. Когда они достигли пленника в цепях, тот закричал, повторяя стихи из Корана, наполняя свои последние секунды на земле словами из сороковой суры: «Верующий».

Но, к изумлению Музаффар Джанга, цепи были сняты с него. Он смотрел, широко раскрыв глаза, как они набрасывают мантию на его плечи, патан кладёт его бесчувственные руки на рукоять Талвар-и-Джанга. На его голову надели тюрбан назира, скреплённый Глазом, который недавно был отнят у него.

Те, кто насмехался над ним, теперь упали ниц перед новым правителем; те же, кто готовил его триумф, ликовали.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ

Глава XVII

Аркали ждала среди ковров и подушек, уносясь взглядом сквозь каменную решётку туда, где собирались облака в подернутом дымкой небе.

Через оконный переплёт перед ней представал древний и неизменный вид. Мощно укреплённый город был построен на цельной скале, возносившейся на сотни футов над окружающей землёй. Наверх вели ступени лестницы, начинающейся возле священных водоёмов с западной стороны и поднимающейся с колоннадами храма и павильонов, предназначенных для отдыха паломников-индусов. Наверху стояла пагода, в которой, как ей говорили, были сотни языческих идолов различных индусских вероисповеданий. Над ней развевался огромный зелёный флаг набоба, не мешавший индусам совершать свои ритуальные восхождения. Сколько часов уже она провела, наблюдая, как паломники очищаются в водоёме и затем медленно поднимаются по ступеням, чтобы совершить поклонение богам!

«Скоро уже. Это произойдёт сегодня. Один смелый шаг – и ожиданию придёт конец, – думала она. – Прошли недели, прежде чем я осознала, что в действительности произошло со мной. Как глупо. Ведь я слышала много рассказов о европейских женщинах, взятых в зенаны местных князей. Почему же я не могла поверить, что именно такая судьба постигла и меня? Я не была захвачена работорговцами, меня взяли заложницей ради выкупа. Меня просто поймали, как бабочку».

Когда Аркали привезли в Тричинополи, она была в ужасе. Её одежды были грязны и разорваны; она страдала от травм и была физически истощена... Они надели на неё длинные чёрные одежды, Захир связал её и посадил в паланкин. А когда её вывели наружу, она увидела, что оказалась не в ужасном подземелье, но в каком-то подобии дворца, населённого исключительно женщинами.

Находясь в шоке и почти неспособная стоять, она воспринимала происходящее как смесь сна и игры воображения. Её купали, мыли и смазывали маслами обнажённые служительницы, которые представлялись ей темнокожими ангелами. Затем она долго и глубоко спала, должно быть весь остаток дня и следующую ночь.

Аркали проснулась утром достаточно рано, чтобы увидеть, как солнце поднимается над туманными холмами, простирающимися на много миль к востоку, и услышать заунывные мусульманские молитвы благодарности за день, который был уже написан.

Странно было проснуться одной, во дворце, который был, может быть, раем или языческим представлением о рае. «Не может быть, – думала она в благоговейном страхе. – Либо эти мавры оказались правы, говоря о Боге. Но тогда разве возможно оказаться в раю с телом, измождённым и израненным? И что это за небеса, от которых нельзя добровольно отказаться?»

Аркали вздохнула, сидя с безрадостным лицом. За месяцы со времени похищения она, похоже, выплакала все слёзы. Она перепробовала всё, начиная от попыток побега и кончая отказом от еды, но безрезультатно. Ей пришлось отказаться от мысли о свободе.

Жизнь её тюремщиков казалась ей невозможной. Бесстыдство их наготы поражало её. Они непрерывно мылись и купались, кажется, пять раз в день, что, она знала, должно в конце концов подорвать здоровье и психику любого цивилизованного человека. Ужасно, что они ожидали и от неё того же самого. Единственно, ради чего можно было выносить это постоянное отмачивание – это то, что купания позволяли смыть хотя бы часть ароматных масел и духов, которыми они натирали друг друга.

Женщины относилась к Аркали как к экзотической игрушке. Она завораживала их, и они часто окружали её, глядя как дети, раскрыв от изумления рот. Аркали визжала и отбивалась от них, но это не оказывало никакого воздействия. Вскоре она поняла, что самым необычным для них является цвет её кожи и волос, что, казалось, было для них признаком благородства и ценилось чрезвычайно высоко. Они трогали её и даже царапали веснушки на руках, как будто могли отскрести их или смыть водой.

Аркали заметила существование здесь жёсткого социального порядка. Все обязанности исполнялись служанками: здесь были подметальщики и одевающие, те, кто наблюдал за приготовлением пищи, и те, чьей единственной обязанностью являлось избивать непокорных или украшать их по моде этой страны. Были тут и молодые девушки, выглядевшие как проститутки; были и те, кто находил покой в уединении, а также те, кто проводил время в молитве. С мнением некоторых старших матрон считались все, когда они совершали обход в сопровождении мужчин, подобных которым она не видела никогда ранее.

Она представляла себе, что евнухи – это что-то вроде жестоких солдат, поставленных над женщинами для обеспечения порядка, но эти не были похожи на мужчин. Когда одного из них позвали, чтобы успокоить её после особенно яростного протеста, и он помог насильно раздеть её для купания, она не почувствовала, что над ней совершается насилие, как в ту страшную ночь обстрела форта Сен-Джордж.

«Это трудно объяснить, – думала она, – но теперь внимание евнухов не кажется унизительным. Эти существа напоминают мальчиков, выросших до размера взрослых мужчин. И всё же по своей природе они столь же искусны в интригах, как и могущественная пчелиная матка, которой они служат, как будто утрата чувственных страстей компенсировалась в них страстью к сложной политике».

Аркали узнала, что здесь существует место под деревом гулар, куда женщина могла пойти, если хотела остаться наедине со своими мыслями.

Сидя в этом саду, она наблюдала, как женщины общаются друг с другом. Тут были свои группировки, борьба за власть, свои жертвы и победители – соперничество за царскую благосклонность управляло этим обществом. Узнав немного язык, она смогла общаться со служанками, которые были приставлены к ней, и вскоре ей открылись поразительные вещи: жестом согнутой руки служанка показала ей, что женщина, которая в молчаливом горе качалась под деревом гулар на закате каждого дня, потеряла своего ребёнка. На следующий день Аркали выяснила, что ребёнок был от брата набоба. А позднее та же служанка дёрнула её за локоть, сделав страшные глаза на «пчелиную матку», которую звали Надира. Среди её свиты было поразительное создание по имени Хаир ун-Нисса, и служанка недвусмысленно показала, чем она занимается.

Аркали в отвращении прижала руку ко рту: Хаир ун-Нисса делала аборты. У неё были снадобья, как поведала служанка, являвшиеся сильными средствами прерывания беременности.

Но если ребёнок потерян в результате намеренного выкидыша, почему та женщина продолжала оставаться безутешной?

Чтобы найти ответ, она попыталась сопоставить всё, что узнала, сложив всю информацию. Одна из молодых проституток забеременела от брата князя... Борьба за благосклонность... Мастерство существа, являющегося инструментом в руках «пчелиной матки»... Возникает страшная картина.

Очевидно, стать фавориткой княжеской семьи означает обрести высокий статус. Женщина, разделившая постель с братом князя, возвышается, а родить княжеского сына в этом обществе, без сомнения, означает дальнейшее укрепление положения. Кто-то безжалостный и ревностно оберегающий собственную власть может без колебаний использовать любое имеющееся оружие, чтобы сохранить своё верховенство, если ему угрожает опасность. Подсыпать снадобье в пищу женщины не составило бы труда...

С этим открытием в неё стало закрадываться осознание собственного статуса. Она была украдена: намеренное похищение, безусловно санкционированное самим князем. А теперь – это бессмысленное, разрушающее волю ожидание. Она, должно быть, привезена сюда и содержится в заключении с какой-то целью. По тому, как вела себя Надира, было видно, что ей не нравится присутствие здесь Аркали. Остальная зенана относилась к ней с подозрительностью, а может, они испытывали страх, ощущая неодобрение Надиры. Только одна из влиятельных женщин проявила доброту, дав ей книгу, поля страниц которой стали для неё средством сохранения рассудка. Она стала вести на них нечто вроде дневника, используя кохл для бровей и тонкое перо, сделанное из соломы.

Именно тогда у неё возникла идея самоубийства – у Аркали была стальная булавка четырёх дюймов длиной, с маленькой серебряной бабочкой, украшающей конец.

До тех пор она ощущала себя бессильной в этом бесконечном заключении. Шпилька, которая когда-то держала шляпку, могла, будучи вонзённой глубоко в сердце, прекратить его биение. И эта мрачная мысль стала успокоением для неё, пусть и отдалённым.

Тем не менее мысль о булавке преследовала её в чёрные моменты. Обладала ли она решимостью использовать её? Она подозревала, что нет, чувствовала, что никакой страх не придаст ей воли воткнуть её достаточно глубоко, чтобы убить себя.

Позавчера она услышала суматоху. Послышались крики, женщины бросились к высоким окнам. Внизу раздавался топот копыт, и она поняла, что прибыл набоб. Бледная и дрожащая, Аркали почувствовала, что всего через несколько часов его евнухи придут за ней...

Мысль о булавке с бабочкой вновь промелькнула в её мозгу. Но теперь ей пришло на ум другое, более надёжное средство. Аркали поговорила со своей служанкой, та передала разговор служанке Надиры, и ей было сообщено, что «пчелиная матка» согласилась...

Ожидание. Ожидание. Почему здесь никто не держит слово? Они говорят – завтра, а имеют в виду – через неделю. Говорят – обязательно, а подразумевают – возможно...

Но вот, как бы в ответ на её мысли, послышались шаги босых ног по изразцовому полу и звяканье колокольчиков. Не смея надеяться, Аркали вложила булавку обратно в рукав лифа.

Появилась раскрашенная женщина, та, которую звали Хаир ун-Нисса, одетая в небесно-голубое, с золотым, сари. Она была грациозна, даже прекрасна, но какое-то веяние зла исходило от неё. Её духи напоминали запах орхидеи. Когда она приближалась, её надменное лицо оставалось неподвижным, если не считать быстрых взглядов, которые она метнула украдкой на ширму и в глубь комнаты.

– Вы принесли это? – спросила Аркали. Зная, что женщина не говорит по-английски, она сделала жест, как будто пьёт. – Принесли?

Хаир ун-Нисса не отвечала. Она присела рядом с Аркали и опустила тонкие пальцы между своих грудей, достав маленький конверт. Затем она развернула бумагу.

В пакетике оказался кристаллический белый порошок, подобный раскрошенному алмазу. Он издавал горьковатый запах.

Хаир ун-Нисса подняла глаза на Аркали. Её рука сделала помешивающие движения.

– В воде? – озабоченно спросила Аркали. – Вы имеете в виду, смешать с водой? О, как это по-вашему – пахни?

Женщина склонила голову в этой их, сводящей с ума, двусмысленной манере, затем откинулась назад и встала. Быстрый взгляд вокруг, и она исчезла.

Ясмин чувствовала жалость к женщине-ангрези, но не разговаривала с ней, опасаясь, что шпионы Надиры доложат ей о беседе. Любое подозрение в кознях против неё привело бы к гневу Надиры против несчастной, да и против неё самой. А женщина-ангрези была действительно несчастной. Печально было видеть, как пагубно сказывалось на ней заключение, как мало-помалу падал её дух и свет безумия появлялся в её глазах. Английская книга была тем единственным, что Ясмин могла предложить для успокоения, и она подарила ей этот томик.

После их спасения из Амбура Мухаммед проявил благодарность к ней, публично отведя обвинения, которые он выдвигал против неё двумя днями ранее. «Злобный заговор, – как он назвал это, – ложь, распространённая змеиными языками сплетников Чанды Сахиба, который сам является шайтаном, порождающим крокодилов и испускающим всяческую неправду и безбожие».

Когда Мухаммед даровал ей жизнь, она обещала быть покорной ему во всём и мирно жить в зенане в Тричинополи. Сейчас Ясмин отложила свою вышивку, задумавшись о тяжёлом грузе этого обещания. Она была одинокой; Джилахри, её белочка, не спаслась из Амбура. Ясмин отказалась от своей любви, загасив в себе пламя воспоминаний о ней. Она согласилась наконец быть женой Мухаммеда, как он хотел всегда.

Но сам он не изменился. Не успели снять повязки с его глаз, как он нарушил договор, взяв женщину-ангрези в зенану. Это был утончённо жестокий шаг, имеющий целью постоянно напоминать ей о Хэйдене, держа рядом белую женщину...

   – Почему ты не возьмёшь её к себе? – спрашивал Мухаммед. – Мне говорят, что ты избегаешь её. Помни, что ты обещала поддерживать мир в моей зенане.

   – Я не обижала её, господин.

   – Но ты и не помогала ей.

   – Почему я должна делать это?

   – Ты говоришь на её языке. Почему ты противишься мне, когда обещала быть покорной?

   – Я не противилась тебе.

   – Тогда возьми эту женщину к себе, помоги освоиться и приготовь её для моего наслаждения. С тем, чтобы однажды я мог бы насладиться ею, как цивилизованный человек.

Она опустила глаза и подчинилась его повелению. Так произошёл их первый разговор.

   – Не правда ли, эти розы чудесны в вечерней прохладе?

   – Вы говорите по-английски?

   – Не очень хорошо.

   – О, слава Богу! Слава Богу!

Англичанка опустилась на колени и заплакала, но позже они разговаривали опять, и женщина проявляла враждебность к ней, как будто Ясмин была виновна в том, что её привезли сюда.

   – Как вас зовут?

   – Это не ваше дело!

   – Я понимаю ваш гнев, но здесь он не поможет вам.

   – Я должна выбраться из этого кошачьего дома. Должна. Иначе я сойду с ума!

   – Это – не кошачий дом. Мы называем его нашей зенаной. Это означает «защищённый». Мы защищены здесь. Это наш дом.

   – Но вы все заключённые!

   – Мы... в укрытии. Как вы называете это – убежище? Святилище?

   – О да, укрыты, кроме одного, кто управляет вашей жизнью!

Ясмин спокойно спросила, желая и сама узнать ответ:

   – А разве в вашем христианском замужестве вы не отдаёте себя одному мужчине?

   – Я не буду обсуждать это с вами. Скажу лишь, что ваш отвратительный обычай превращает женщин в животных. Вас принимают за скотину, а вы не возражаете.

   – Как можем мы возражать против законов Бога?

   – Как можете вы говорить, что это – Его законы? Если бы это были Его законы, мы исполняли бы их в Англии.

«Англия, – думала она, – как Хэйден хотел поехать туда». По его словам она построила свой образ этой страны – страны разума.

   – Во дни Пророка Мухаммеда, да будет мир на нём, многие мужчины погибали на поле битвы. Разве не правильно было одному мужчине иметь нескольких жён? С тем чтобы ни одна из женщин не была лишена материнства и исполнения своего предназначения? Вот почему мы радуемся сыну, ибо из мальчика вырастает солдат, а во времена войн солдаты нужны. Вот почему закон Бога разумен.

   – Вы говорите о жёнах, когда имеете в виду проституток. Набоб содержит здесь своих любовниц. Оскорбительно, когда жену заставляют жить с проститутками мужа.

Ясмин подавила гнев, вызванный этими словами, и заставила себя ответить спокойно: