Текст книги "Все началось с измены (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Глава 12
Пантомима

Время близилось к трём. Пора было ехать к Маркусу. Мысли путались: то, что было вчера… Демид всё видел… Как теперь себя вести? Какие будут вопросы? А ещё у него сегодня была встреча с Алисой… Надо спросить, как всё прошло.

Я подъехала к дому, и ещё до того, как я успела заглушить мотор, навстречу мне, сломя голову, несся Демид.

– Маша! Маша! Скорее, скорее! Сейчас расскажу, пойдём скорее! – Он, не церемонясь, схватил меня за руку и потащил от машины к дому.

На крыльце, как обычно, стоял Маркус. Увидев, как его сын утаскивает меня, словно ценную добычу, он не стал вмешиваться, лишь застыл, наблюдая. И на его лице – о чудо! – появилась настоящая, живая улыбка. Не усмешка, не кривая гримаса, а широкая, открытая улыбка, от которой его строгое лицо сразу помолодело. Увидев мой растерянный взгляд, он лишь слегка пожал плечами, как бы говоря: «Что поделаешь, он такой».

– Пойдём, пойдём, потом слюной обменяетесь! – не унимался Демид, таща меня по коридору. – У меня такая новость!

Я, сгорая от стыда от его «слюны», позволила ему завести себя в учебный класс. Он захлопнул дверь и повернулся ко мне, сияя, как новогодняя ёлка.

– Ну, что за спешка, Демид Маркусович? – попыталась я взять себя в руки и говорить как учительница.

– Маша! Я… я… я поцеловал Алису! – выпалил он одним духом, и его глаза были полны такого торжества, будто он покорил Эверест.

Я открыла рот, потеряв дар речи. Так быстро⁈

– Демид… – осторожно начала я. – Ты не поспешил? Может, нужно было подождать, подружиться получше…

– Нет! А зачем тянуть-то? – он искренне не понимал. – Ну, в общем, я… коснулся губами губ. Вот так! – И он, скорчив серьёзную мину, вытянул губы трубочкой и стал медленно приближаться к воображаемому объекту, издавая причмокивающие звуки.

Я стояла, совершенно ошарашенная этой демонстрацией, не зная, смеяться мне или плакать. И в этот самый момент дверь тихо приоткрылась, и в класс вошёл Маркус. Он зашёл ровно в тот момент, когда его сын, с закрытыми глазами и вытянутыми в трубочку губами, изображал «как он это делал».

Картина была сюрреалистичной. Я стояла посреди комнаты, вся красная, как рак, а восьмилетний мальчик показывал передо мной пантомиму первого поцелуя.

Маркус замер на пороге. Его взгляд перешёл с Демида на меня, потом обратно на Демида. На его лице промелькнуло столько эмоций сразу: шок, попытка сохранить серьёзность, дикое, едва сдерживаемое веселье, и что-то очень мягкое, отеческое.

– Демид, – произнёс он наконец, и голос его дрогнул от смеха, который он пытался подавить. – Что… что это за… представление?

Демид открыл глаза, увидел отца и нисколько не смутился.

– Пап! Я Алису поцеловал! Показываю Маше, как это было! Она же спрашивала, как у меня дела!

Маркус перевёл взгляд на меня, и в его зелёных глазах читался немой вопрос: «И это твои педагогические методы?»

Я жестом показала, что я ни при чём, чувствуя, как готовлюсь от стыда.

– Я… я как раз собиралась объяснить, что, возможно, не стоит так торопиться, – слабо пролепетала я.

– Правильно, – тут же подхватил Маркус, подходя и кладя руку на плечо сыну. – Целоваться – это серьёзно, Демид. Особенно губами к губам. Обычно к этому готовятся. Дарят цветы, например. Читают стихи. А не… не набрасываются как пиранья.

Демид надулся.

– Я не как пиранья! Я был нежен! Как ты вчера с Машей! Только без языка!

В комнате повисла гробовая тишина. Маркус закрыл глаза, сделав глубокий вдох. Кажется, он молился о землетрясении, чтобы провалиться сквозь пол. Я же просто хотела исчезнуть.

– Демид, – сказал Маркус с ледяным спокойствием, которое было страшнее крика. – Мы обсудим с тобой правила приличия и личные границы… позже. А сейчас ты идёшь к Георгию и помогаешь ему… ну, не знаю… поливать орхидеи. Немедленно.

Демид, почувствовав, что перешёл какую-то важную черту, смущённо потупился и выскользнул из комнаты.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Я не могла смотреть на Маркуса. Он первым нарушил тишину, тяжело вздохнув.

– Ну что ж… Мои поздравления. Похоже, ваш урок усвоен слишком хорошо.

– Это не я его учила! – выпалила я, наконец поднимая на него глаза. – Он сам!

– Верю, – он усмехнулся, и эта усмешка была уже не такой весёлой. – Кажется, пришло время для очень серьёзного разговора. Сначала с ним. А потом… с нами. Но, судя по всему, у нас теперь есть опытный консультант по вопросам поцелуев в лице моего восьмилетнего сына.

Он подошёл ближе, и несмотря на весь комизм ситуации, в его глазах снова загорелся тот самый, знакомый уже огонь.

– И, кстати, о вчерашнем… «обмене слюной». Твой профессиональный вердикт? Был ли он… достаточно нежен? Или мне стоит взять несколько уроков у Демида?

Я сглотнула, чувствуя, как смущение сменяется чем-то другим, тёплым и щекотливым внутри.

– Я думаю… – прошептала я. – Вы и так прекрасно справляетесь. Без посторонней помощи.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было обещание продолжить именно там, где мы остановились. Но сначала предстояло пережить «очень серьёзный разговор» с юным Казановой. И, возможно, объяснить ему раз и навсегда, что такое личные границы и почему папины поцелуи с репетиторшей – не руководство к действию для второго класса.

Он притянул меня к себе решительным движением, и я тут же ответила на его поцелуй, забыв обо всём: о стыде, о Демиде, о прошлом. В этом поцелуе было всё – и вчерашняя незавершённость, и сегодняшняя нелепость, и просто дикая, накопившаяся потребность. Он прижал меня к себе так, что воздух вырвался из лёгких, и я почувствовала всю его силу, всю твёрдость его тела.

– Маркус, а урок Демиду… – попыталась я прошептать, отрываясь на секунду, но его губы снова накрыли мои, заглушая протест.

– Сегодня отменяется, – проговорил он прямо в мои губы, его голос был низким и хриплым. – Он и так слишком хорошо… стал учиться.

Его губы снова нашли мои, но теперь поцелуй стал ещё глубже, ещё требовательнее. Его рука забралась в мой высокий хвост, и я почувствовала, как он потянул за резинку. Она соскользнула, и вся моя копна густых, вьющихся русых волос рассыпалась по плечам и спине. Он тут же вцепился пальцами в пряди у затылка, мягко, но властно потянув голову назад, чтобы получить ещё больший доступ к моим губам. Я застонала от этого сочетания легкой боли и невероятного удовольствия, когда его вторая рука легла мне на ягодицу, крепко сжала и притянула меня ещё ближе, стремясь стереть и так уже несуществующее расстояние между нами.

Мы стояли, прижатые друг к другу в центре учебного класса, среди парт и учебников, и мир сузился до точки нашего соприкосновения. Но даже в этом тумане страсти где-то на задворках сознания шевелилась мысль: «Не здесь. Слишком рискованно. Могут войти».

И, кажется, он поймал эту мысль по моему напряжению. Он оторвался, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Его глаза, тёмные и голодные, смотрели на меня, на мои распущенные волосы, на запыхавшееся лицо.

– Не здесь, – прошептал он. Его рука всё ещё сжимала мои волосы, а другая не отпускала бедро. – Это место… для других уроков.

Он медленно, будто с огромным усилием, разжал пальцы в моих волосах и опустил руку, но не отпустил меня.

– Вечером, – сказал он твёрдо, и это было уже не предложение, а договорённость. – После того как я проведу воспитательную беседу с моим… чрезмерно успешным учеником. Георгий отвезёт нас. Туда, где никто не побеспокоит.

Он снова поцеловал меня, но теперь коротко, почти по-деловому, как бы ставя печать на своём обещании.

– А сейчас… приведи себя в порядок. И, пожалуйста, собери эти… – он сделал жест в сторону моих волос, и в его глазах снова промелькнула усмешка, – … предательские кудри. А то Демид, не дай бог, увидит и решит, что это следующий этап «обучения». Но… мне они очень нравятся… – сказал Маркус, его голос звучал хрипло от нахлынувших чувств.

Он всё ещё держал мои волосы, как будто боялся отпустить.

Маркус намотал прядь моих длинных кудрявых волос на палец, и это простое действие было невероятно эротичным. Я сглотнула. Воздух в классе снова стал густым, тягучим, наполненным невысказанными обещаниями.

– Мария… – прошептал он, и в этом слове было всё: извинение за вчерашнюю резкость, благодарность за сегодняшнее понимание и что-то новое, тёмное и властное.

– Маркус… – выдохнула я в ответ, уже не сопротивляясь.

Он снова поцеловал меня. На этот раз поцелуй был не таким яростным, но более глубоким, исследующим. Его язык тут же зашёл в мой рот, и я ответила ему, забыв обо всём на свете.

И в этот самый момент дверь с характерным детским стуком распахнулась.

– О-о-о-о! – раздался торжествующий возглас. – Снова слюной обмениваетесь!

Демид стоял на пороге, скорчив забавную рожицу, изображая поцелуй с вытянутыми губами и закатившимися глазами.

Я тут же покраснела до корней волос, которые, кстати, всё ещё были распущены и частично намотаны на палец его отца. Я попыталась отстраниться, но рука Маркуса в моих волосах мягко, но неумолимо удержала меня на месте. Он не отпустил. Он медленно, с убийственным спокойствием, повернул голову к сыну.

– Демид Маркусович, – произнёс он ровным, но таким ледяным тоном, что даже я вздрогнула. – Разве я не просил тебя идти к Георгию?

Демид немного съёжился, но детское любопытство и ощущение, что он «поймал» взрослых на чём-то интересном, перевесило страх.

– Я сходил! Орхидеи полил! А вы тут всё ещё… – он снова скорчил гримасу.

– А мы тут всё ещё, – перебил его Маркус, наконец отпуская мои волосы и разворачиваясь к нему полностью, – обсуждаем взрослые вопросы приватно. И дверь была закрыта не просто так. Что означает закрытая дверь в этом доме?

Демид потупился.

– Что нельзя входить без стука…

– Именно. Следовательно?

– Я нарушил правило… – пробормотал он.

– И поэтому, – продолжил Маркус, уже более мягко, но всё так же не допуская возражений, – ты идёшь в свою комнату и в течение часа размышляешь о важности личных границ и уважении к приватности других. Без гаджетов. Понятно?

– Понятно, – Демид тяжело вздохнул и, бросив на нас последний любопытный взгляд, поплёлся прочь, на этот раз тихо прикрыв за собой дверь.

В наступившей тишине Маркус снова повернулся ко мне. Страсть в его глазах слегка поутихла, сменившись смесью раздражения и какой-то усталой нежности.

– Прости. Воспитание… процесс непрерывный.

– Ничего, – я слабо улыбнулась, начиная снова собирать волосы. – Зато теперь он точно усвоит, что такое «личные границы».

– Надеюсь, – Маркус провёл рукой по лицу. – Но наш… урок, кажется, окончательно сорван. Вечером, Мария. Как договаривались. Без свидетелей.

Он подошёл, поправил сбившуюся прядь у моего виска – жест неожиданно бережный – и вышел из класса, оставив меня одну в учебной комнате с бешено колотящимся сердцем, распущенными волосами и твёрдой уверенностью, что сегодняшний вечер станет новой, решающей главой в этой безумной истории.

Я вышла из класса, всё ещё пытаясь привести в порядок дыхание и мысли, как вдруг услышала сдавленный, заговорщицкий шёпот из-за угла:

– Маша! Маша! Иди сюда!

Это был Демид. Он выглянул из двери своей комнаты, его лицо светилось неподдельным интересом и какой-то торжественной тайной. Он манил меня пальцем. Я предчувствовала новый виток его любопытства, но не в силах отказать ему после всего, что случилось, пошла к нему. Он улыбнулся во всю ширину рта и, схватив меня за руку, затянул в свою комнату, быстро прикрыв дверь.

– Маша! – он выпалил сразу же, без предисловий, его глаза были круглыми от любопытства. – А откуда дети берутся?

Я выпала в осадок. Серьёзно? Прямо сейчас? После всего этого? Воздух словно выкачали из комнаты.

– Надо… надо для этого целоваться? – не унимался он, видя моё ошеломлённое молчание.

Я сидела на краю его кровати, вся красная, как пионерский галстук. Нет, я, конечно, знала, откуда дети берутся. В теории. Но я абсолютно точно не была готова обсуждать механизмы репродукции с восьмилетним сыном Маркуса Давидовича, который только что застал нас за глубоким французским поцелуем. Это был какой-то сюрреалистичный педагогический кошмар.

Я быстро встала и начала нервно расхаживать по комнате, понимая, что мне не сбежать.

– Демид, ну, когда люди… очень сильно любят друг друга… – я начала, молясь, чтобы меня поразило молнией. – Ну, вот. И когда они любят, они потом могут решить завести ребёнка.

Он слушал, внимательно наклонив голову, впитывая каждое слово, как губка.

– Ну, и откуда он появляется, ребёнок-то?

– Ну… э-э-э… из живота, – выдавила я, чувствуя, как горит лицо.

– Ого! – его глаза расширились от изумления. – Прямо из живота? Из моего?

– Нет! – почти взвизгнула я. – У девочек! У мам!

Я стояла, вся пылающая, отчаянно пытаясь опустить самый щекотливый момент – как, собственно, ребёнок попадает в живот – и молясь всем известным и неизвестным богам, чтобы он не спросил.

– Ага… – протянул он, явно обдумывая. – То есть я… из живота появился?

– Да! – с облегчением выдохнула я, энергично кивая. Слава богу, на этом, кажется, всё…

– Так… а как я в живот-то попал? – спросил он с неподдельной логической дотошностью, разрушая все мои надежды.

Это стало пиком. Я замерла, открыв рот, не в силах издать ни звука. Мой мозг лихорадочно листал все известные мне версии – от капусты и аиста, до научно-популярных, – но ни одна не казалась уместной для этого разговора, здесь и сейчас.

И в этот самый кошмарный момент дверь открылась. На пороге стоял Маркус. Он одним взглядом смерил обстановку: моё багровое от смущения лицо, озадаченную физиономию сына, и, видимо, по волнам паники, исходившим от меня, мгновенно всё понял.

– Демид, – произнёс он с ледяным спокойствием, которое было страшнее крика. – Ты опять допрос устроил?

– Я спрашивал, откуда дети берутся! – честно отрапортовал Демид, совершенно не чувствуя накала атмосферы. – Я понял, что из живота!

Я стояла, не двигаясь, и в моих глазах, должно быть, читалась явная, животная паника: «Спасите! Помогите! Заберите меня отсюда!»

Маркус медленно перевёл взгляд с сына на меня. Его лицо было каменным, но в уголках глаз дёргался крошечный мускул – единственный признак того, что внутри у него бушует ураган из ярости, смущения и, возможно, дикого желания рассмеяться.

– Папа, – продолжил Демид, глядя на отца с надеждой истинного искателя знаний. – Только я не понял… как я в животе оказался? И как… вылез?

Рот Маркуса приоткрылся. Его глаза, казалось, готовы были вывалиться из орбит. Он был абсолютно, тотально, великолепно побеждён. Не адвокатами, не врагами по бизнесу, а простым детским вопросом о фактах жизни.

В комнате повисла тишина, более громкая, чем любой крик.

Тут в комнату, словно ангел-спаситель в безупречном костюме, врывался Георгий. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тень той самой профессиональной, всевидящей осведомлённости. Казалось, он слышал всё, начиная с вопроса «откуда дети» и заканчивая немой паникой в моих глазах.

– Демид Маркусович, – произнёс он своим ровным, спокойным голосом, нарушая тягостное молчание. – Вам звонит Алиса. По видеосвязи. Кажется, она хочет показать вам свой новый рисунок.

Это было волшебство. Имя «Алиса» сработало сильнее любого заклинания. Демид тут же подпрыгнул на месте, и все его философские изыскания о происхождении жизни мгновенно испарились, уступив место куда более актуальной теме.

– Алиса⁈ – вскричал он. – Я бегу! Пап, Маша, потом поговорим!

И он, счастливый, помчался прочь из комнаты, оставив нас троих: меня, Маркуса и невозмутимого Георгия, который только что совершил педагогическое чудо.

Я стояла, прислонившись к стене, и казалось, разучилась дышать. Воздух снова вошёл в лёгкие только тогда, когда дверь за Демидом захлопнулась. Стыд, облегчение, дикий стресс – всё это смешалось в один комок где-то под рёбрами.

Маркус первым нарушил тишину. Он медленно повернулся к Георгию, и на его лице была смесь глубочайшего уважения и того самого, едва сдерживаемого безумия.

– Георгий, – произнёс он с придыханием. – Вы… вы гений тактики и момента. Прибавка к жалованью. Вдвое.

– Не стоит благодарности, господин, – кивнул Георгий с лёгким, почти неуловимым наклоном головы. – Просто своевременное вмешательство. Если позволите, я прослежу, чтобы звонок не затянулся.

– Пожалуйста.

Георгий кивнул и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. На этот раз, я была уверена, он лично встанет в коридоре часовым.

Мы остались одни. Маркус облокотился о дверной косяк и провёл рукой по лицу, издав звук, средний между стоном и смешком.

– Боже всемогущий… – выдохнул он. – Я командовал людьми, вёл переговоры на миллиарды… Но ничто не подготовило меня к этому. К вопросу «как я вылез».

Я не удержалась и фыркнула. Это был нервный, срывающийся смешок, но он разрядил невероятное напряжение.

– Я… я пыталась, – пробормотала я. – Но это выше моих сил. Я репетитор по русскому, а не по… биологии для начальных классов.

– Вы были великолепны, – сказал он, и в его голосе вдруг прозвучала неподдельная нежность. Он подошёл ко мне. – «Из живота». Гениально просто. Элегантный уход от подробностей. Мне нужно взять это на вооружение.

Он взял моё лицо в свои ладони. Его большие пальцы осторожно провели по моим всё ещё пылающим щекам.

– Прости, что ты оказалась в эпицентре этого… воспитательного цунами.

– Ничего, – прошептала я, закрывая глаза под его прикосновением. – Зато теперь у меня есть ответ, если он спросит снова. «Спроси у папы».

Он тихо засмеялся, и его смех был тёплым и вибрирующим.

– Справедливо. Но, кажется, на сегодня вопрос исчерпан. Благодаря нашему общему спасителю, – он наклонился и поцеловал меня в лоб – жест неожиданно бережный и отеческий после всей страсти и нелепости.

Он выпрямился, и его выражение сменилось. Нежность уступила место твёрдой, знакомой решимости. Взгляд стал острым, властным.

– А теперь, – сказал он тихо, но так, что в словах снова зазвучала сталь, – мы выполняем первоначальный план. Вечер. Там, где никто не помешает. Ни детские вопросы, ни… – он кивнул в сторону двери, – … тактичные вмешательства Георгия.

Он не спросил. Он констатировал. Его рука, всё ещё державшая мою, сжалась чуть сильнее, не как просьба, а как подтверждение намерения.

– Георгий уже всё подготовил, – добавил он, видя, должно быть, мимолётную тень сомнения или страха в моих глазах. – И машина, и место. Это обсуждению не подлежит. Ты сегодня перенесла достаточно стресса. Сейчас тебе нужен покой. Или… отсутствие необходимости что-либо объяснять.

В его голосе на последних словах снова прозвучал тот самый, опасный и манящий, оттенок.

Он не стал ждать ответа. Он повёл меня из комнаты не в сторону парадного выхода, а по другому коридору, в глубь дома. Его шаги были уверенными, он знал, куда идёт. Я шла за ним, чувствуя, как адреналин от недавнего кошмара с Демидом начинает медленно меняться на другое, щекочущее нервы ожидание.

Мы спустились по узкой лестнице и вышли не к гаражу, а к боковому выходу в сад, где уже ждал не привычный внедорожник, а длинный, низкий, темный автомобиль. За рулём с невозмутимым видом сидел Георгий. Он вышел, чтобы открыть нам дверь.

– Всё готово, господин, – кивнул он Маркусу, и их взгляды встретились в безмолвном понимании.

– Спасибо, Георгий. Держи меня в курсе насчёт Демида.

– Обязательно.

Маркус пропустил меня в салон, сам сел рядом. Дверь закрылась с глухим, дорогим щелчком, отсекая внешний мир. Тишина внутри была абсолютной.

– Куда мы едем? – тихо спросила я, глядя в тонированное стекло.

– Туда, где есть только мы, – так же тихо ответил он, его пальцы легли на мою руку, лежавшую на сиденье. – И где можно будет наконец договорить всё, что мы не договорили. Без перерывов.

* * *

Машина мчалась по ночной трассе за город, мир за тонированными стёклами превратился в мелькание огней и тёмных силуэтов. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь мягким гулом двигателя и нашим дыханием. Напряжение дня – суд, Демид, его вопросы – медленно растворялось в этой тишине и темноте, уступая место чему-то другому, более плотному и ожидаемому.

Его рука, до этого просто лежавшая на моей, медленно, как будто сама собой, скользнула на мою талию. Его пальцы начали мягко поглаживать бок сквозь тонкую ткань блузки. Каждое прикосновение было лёгким, но от него по коже бежали мурашки. Затем я почувствовала его губы на своём виске – тёплое, едва ощутимое прикосновение, которое заставило меня содрогнуться. Он переместился к щеке, оставляя цепочку нежных, почти воздушных поцелуев.

Я не выдержала и повернулась к нему, встречая его взгляд в полумраке салона. Его глаза, обычно такие пронзительные и холодные, сейчас были тёмными, непроницаемыми, но в них горел знакомый огонь. Он мягко, но уверенно поднял моё лицо за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. В этом жесте была не грубая власть, а какая-то торжественная требовательность.

И затем он поцеловал меня. Это был не поцелуй страсти, как в саду, и не поцелуй-утешение, как в классе. Это был медленный, глубокий, утверждающий поцелуй. Поцелуй, который стирал все роли: работодателя и работника, спасителя и жертвы, отца семейства и репетиторши. Оставлял только его и меня. Маркуса и Марию.

Его рука на моей талии сжалась, притягивая меня ближе к нему на сиденье, пока между нами не осталось ни сантиметра свободного пространства. Другая его рука запуталась в моих волосах, которые снова, видимо, выбились из хвоста. В его поцелуе была вся накопившаяся за день, за неделю, может, за всю эту странную историю, потребность – и обещание, что больше ждать не придётся.

Машина плавно свернула с трассы на какую-то тихую, тёмную дорогу. Но мы уже не обращали на это внимания. Его губы оторвались от моих, чтобы пробежаться по линии челюсти к шее, а рука под рубашкой нашла застёжку на моей юбке. Мир сжался до размеров кожаного салона, до звука нашего прерывистого дыхания и до обещания того места, «где никто не помешает», которое с каждой секундой приближалось.

Мы остановились. Он вышел, обошёл машину, открыл мою дверь и, не говоря ни слова, протянул руку. Я протянула свою, ожидая помощи выйти, но вместо этого он наклонился, подхватил меня на руки одним плавным движением.

– Маркус! – ахнула я от неожиданности, обвивая его шею руками.

– Я тебе юбку расстегнул, – глухо пояснил он, уже неся меня к тёмному силуэту дома. – Свалится ещё по пути.

Я, смущённая до корней волос, замерла в его объятиях, чувствуя, как моё тело прижимается к его твёрдой груди. Мы подошли к дому – не огромному особняку, а уютному, современному загородному дому, скрытому в деревьях. Дверь открылась сама от сканера сетчатки глаза.

Он внёс меня внутрь, не останавливаясь, и сразу понёс по широкому коридору. Свет включался автоматически, мягко освещая путь. Через несколько мгновений мы оказались в просторной спальне с панорамным окном, за которым угадывалось тёмное озеро.

Он опустил меня на огромную, мягкую кровать с белоснежным бельём. Присев на корточки, он снял с меня туфли одним ловким движением, его пальцы скользнули по моей щиколотке, заставив содрогнуться.

– Здесь, – сказал он просто, и в этом слове было обещание и конец всем ожиданиям.

Он встал, и его движения стали медленными, намеренными. Он расстегнул свою рубашку, скинул её на пол, обнажив торс. В свете ночника его тело выглядело высеченным из мрамора – рельеф мышц, тонкие шрамы, о которых я ничего не знала. Потом он навалился на меня, оперевшись на руки по бокам от моей головы, и его губы снова нашли мои, пока его пальцы принялись расстёгивать пуговицы на моей блузке.

Я отвечала на его поцелуй с такой же жадностью, мои руки скользили по его спине, чувствуя игру мышц под кожей. Он расстегнул блузку и раздвинул полы. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, и я почувствовала, как покрываюсь мурашками. Моя грудь оказалась перед его лицом. Он на мгновение замер, его взгляд, тёмный и горячий, скользнул по ней, а затем он наклонился и поцеловал нежную кожу у самого сердца. Я ахнула, выгибаясь под ним, когда его губы и язык нашли уже напряжённый, чувствительный сосок.

Его руки, тем временем, нашли застёжку на моей юбке. Щелчок, молния была растегнута до конца – и ткань ослабла. Он стянул её с меня одним движением, сбросил на пол. Я лежала перед ним почти обнажённая, в одних лишь кружевных трусиках, смущённая, вся красная, но уже не от стыда, а от нахлынувшего желания. Я стонала под прикосновением его губ, его языка, его рук, которые исследовали моё тело с такой интенсивностью, как будто он хотел запомнить каждую кривую, каждую реакцию.

Он стянул мои трусики одним ловким движением и отбросил их в сторону. Его рука, тёплая и уверенная, коснулась меня там. Я выгнулась на кровати, и из моей груди вырвался низкий, томный стон, который я сама не сразу узнала.

– Какая же ты… – прошептал он хрипло, и в его голосе звучало нечто среднее между благоговением и диким торжеством. Он не договорил, снова приникнув к моим губам в страстном поцелуе, пока его пальцы продолжали своё дело. Один палец, скользкий от моей влаги, нашёл и начал ласкать клитор – сначала нежно, потом с нарастающим, мастерским давлением, выверенным так, чтобы доводить до безумия, но не переходить границу боли. Я стонала прямо в его рот, мои пальцы впились ему в плечи, теряя всякий контроль.

Он оторвался, его дыхание было тяжёлым. Не отрывая от меня пламенного взгляда, он расстегнул свои брюки и стянул их вместе с боксерами. Я сглотнула, увидев его. Он был огромным – длинным, толстым, напряжённым, с явно выраженными венами. Вид был невероятно возбуждающим. Всё во мне сжалось и тут же распахнулось навстречу.

Он навалился на меня снова, его вес приятно давил, его кожа была горячей. Я почувствовала, как твердое, пульсирующее тепло его члена упёрлось в мою промежность. Он не стал торопиться. Его зелёные глаза, почти чёрные от желания, смотрели мне прямо в душу, будто спрашивая последнее разрешение. Я ответила ему безмолвно, обвив его шею руками и притягивая к себе.

И тогда он начал входить. Медленно. Неумолимо. Преодолевая сопротивление, наполняя меня собой с такой полнотой, о которой я и не подозревала. Воздух вырвался из моих лёгких в виде долгого, томного стона – звука глубокой отдачи, полного принятия и чистейшего наслаждения.

Он замер на секунду, полностью погрузившись в меня, его лицо было искажено гримасой наслаждения и предельного напряжения.

– Мария… – выдохнул он, и моё имя на его губах в этот момент звучало как самая страстная молитва.

Потом он начал двигаться. Сначала медленно, выверенно, позволяя мне привыкнуть к его размеру, к каждому движению. Потом ритм стал нарастать. Каждый толчок достигал самой глубины, задевая что-то внутри, отчего искры разлетались по всему телу. Его губы снова нашли мои, поглощая мои стоны, наши языки сплелись в том же диком танце, что и наши тела.

Я сжалась вокруг него в момент кульминации с тихим, срывающимся криком, цепляясь за него ногами и руками.

Он хрипло застонал, его тело на мгновение окаменело.

– Да… ещё… – выдохнул он сквозь зубы, и это прозвучало как приказ и мольба одновременно.

И он ускорился, его движения стали короткими, резкими, неистовыми, будто стремясь глубже, к самому сердцу этой бури, которую мы создали. И я снова сорвалась в пучину, с криком, сжимая его внутри себя так, будто хотела навсегда впитать его в себя. Он, почувствовав мою вторую волну, издал глухой стон, в последнем, мощном толчке глубоко вошел в меня и… замер. Потом резко, почти болезненно, вышел и кончил горячими струями мне на бедро и живот, его тело сотрясалось в судорогах наслаждения, а лоб, мокрый от пота, уткнулся мне в плечо.

Тишина. Нарушаемая только нашим тяжёлым, сбившимся с ритма дыханием. Я лежала под ним, меня била мелкая дрожь – от него, от пережитого, от той абсолютной, животной власти, с которой он владел мной в постели. Я была полностью опустошена – физически, эмоционально. Кончила раза… даже не помню. Два? Три? Пять? Это не имело значения. Имело значение только это ощущение полного распада и нового рождения одновременно.

Он медленно приподнялся на локтях, его взгляд был затуманенным, но невероятно мягким. Он поцеловал меня – медленно, сонно, со вкусом наслаждения на губах.

– Забыл надеть презерватив, – прошептал он, и в его голосе не было паники, только констатация и лёгкое смущение. – Но они у меня есть.

Я слабо улыбнулась, чувствуя, как по моей коже стекает его семя. Я потянулась и поцеловала его в ответ – в уголок рта, в щёку.

– Ничего, – прошептала я. – Ответственность… не только на тебе. Но и на мне.

Эти слова, казалось, что-то сдвинули в нём. В его глазах мелькнуло что-то большее, чем просто удовлетворение или даже нежность. Было уважение. Признание меня не как пассивной участницы, а как равного партнёра, который тоже несёт последствия и принимает решения.

Он кивнул, тяжело вздохнул и свалился рядом со мной на спину, протянув руку, чтобы притянуть меня к себе. Я прижалась к его боку, чувствуя бешеный стук его сердца, который постепенно успокаивался.

– Противозачаточные? – тихо спросил он уже спустя минуту, глядя в потолок.

– Пью, – так же тихо ответила я.

– Умница, – он поцеловал меня в макушку. – Но впредь буду осторожнее. Сегодня… я потерял голову. Полностью.

Мы лежали в тишине. Никаких объяснений, никаких планов на будущее, никаких разговоров о долгах, Демиде или прошлом. Было только это – влажная кожа, общее тепло, тяжёлое дыхание, возвращающееся к норме, и тихое, зарождающееся чувство, что что-то фундаментально изменилось. Мы пересекли черту. И пути назад, кажется, не было. Но в этой новой, незнакомой территории, в его объятиях, мне было не страшно. Было… правильно.

– В душ, – сказал он, вставая с кровати с той же лёгкой, хищной грацией. Он протянул мне руку.

Я, всё ещё чувствуя его на своей коже и смущаясь этой внезапной наготы и близости после всего, инстинктивно потянула одеяло выше, до подбородка. Я смущённо улыбнулась и сделала движение, чтобы встать, прикрываясь.

Он поднял бровь, изучая меня.

– Ты смущаешься? – спросил он, и в его голосе не было насмешки, только лёгкое, доброе удивление. – После всего?

Я покраснела ещё сильнее, чувствуя себя дурочкой.

– Да, – честно призналась я. – Это… другое.

Он не стал спорить или подтрунивать. Вместо этого он молча развернулся, подошёл к большому шкафу из тёмного дерева и открыл его. Достал оттуда просторную, мягкую футболку тёмно-серого цвета. Вернулся к кровати и, не говоря ни слова, просто натянул её на меня через голову. Ткань была мягкой, пахнущей им – чистым мылом, дорогим порошком и едва уловимым его запахом. Она была огромной на мне, свисала почти до колен.