Текст книги "Все началось с измены (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)
Его руки, большие и горячие, сжали мои ягодицы. Не ласково, а почти болезненно, властно, раздвигая, приподнимая меня навстречу ему. Я вскрикнула, когда он вошёл. Резко, до самого упора, заполняя всю пустоту, всю неуверенность, что ещё секунду назад клубилась внутри. Я закусила губу до боли, пытаясь загнать звук обратно в горло. Глаза застилало.
– Маша… ты… так сексуальна, – его голос прозвучал прямо у уха, хриплый, срывающийся. Он не двигался, давая мне привыкнуть к этому внезапному, огненному вторжению. – Да… какая же ты узкая… Боже…
Потом он начал двигаться. Медленно сначала, выходя почти полностью и снова вгоняя себя в меня. Каждый толчок отдавался глухим ударом о забор, сотрясая всё моё тело. Я не могла сдержать стонов. Они рвались наружу тихими, прерывистыми всхлипами, смешиваясь с его тяжёлым дыханием.
Звуки стали влажными, хлюпающими, откровенно громкими в тишине нашего зелёного укрытия. Этот неприличный, животный шум сводил с ума ещё сильнее, чем его движения. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, накаляется, сходится в одну тугую, невыносимо чувствительную пружину. Его пальцы впились в мою плоть ещё сильнее, и в этом было что-то первобытное, утверждающее.
– Маркус… – прошептала я, уже не в силах складывать слова. Вся моя вселенная сузилась до точки соединения наших тел, до жара его кожи, до гула крови в висках.
Он ускорился. Ритм стал неистовым. Он искал мои губы, целовал грубо, жадно, забирая себе мой стон. И тогда это накатило. Волна, начавшаяся где-то глубоко в животе, вырвалась наружу с тихим, сдавленным воплем, который он поглотил своим поцелуем. Конвульсии сжимали его внутри так сильно, что он зарычал – низко, по-звериному – и через пару отчаянных, глубоких толчков сам рухнул в пучину, прижимая меня к забору всем своим весом, заглушая крик в моём плече.
Мы стояли так, слившись, пока мир вокруг медленно возвращался в фокус: шелест листьев, далёкий птичий щебет, безумный стук двух сердец, бьющихся в унисон. В этом молчании, в этой животной близости, не было ни стыда, ни сомнений. Была только простая, неопровержимая истина, высеченная в плоти: мы выбрали друг друга. И это было только начало.
– Черт… теряю голову с тобой… ты божественна… идеальна
Его слова, произнесённые хрипло прямо в мою шею, пока он ещё всей тяжестью опирался на меня, заставили меня рассмеяться – тихо, счастливо, немного истерично.
– Потерял? По-моему, она у тебя всегда на месте, – прошептала я в ответ и потянулась, чтобы поймать его губы в короткий, липкий от пота и страсти поцелуй.
И в этот самый момент, словно ледяной душ, сквозь гул крови в ушах пронзительно пробился крик:
– Папа-а-а-а! Вы где-е-е⁈
Демид. Его голос доносился с террасы, но он явно приближался.
Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В глазах Маркуса промелькнула паника, которую я видела, наверное, впервые – не деловую озабоченность, а настоящий, детский ужас быть застуканным за чем-то неприличным. Это было так нелепо и так смешно, что я снова фыркнула, зажав рот ладонью.
– Тише, – прошипел он, делая отчаянный жест, и мы начали судорожно поправлять одежду. Он застёгивал штаны дрожащими пальцами, я натягивала трусики и спускала юбку, пытаясь пальцами привести в порядок растрёпанные волосы. От нас парило жаром и сексом, и я молилась, чтобы ветер дул в другую сторону.
– Пап! Маша! – голос был уже совсем близко, за кустами.
– Здесь, сын! – сказал Маркус, заставив себя, и его голос снова приобрёл привычную, чуть отстранённую твёрдость. Он бросил на меня быстрый оценивающий взгляд, поправил на мне бретельку платья и сам вытер тыльной стороной ладони следы помады с уголка своего рта. – Идём, просто… осматривали дальний угол сада. Думаем, где лучше розы новые посадить.
Он вышел из-за кустов первым, своей широкой спиной заслоняя меня. Я последовала за ним, стараясь идти как можно более естественно, хотя ноги ещё дрожали.
Демид стоял на тропинке, нахмурившись.
– А где вы были? Я вас везде искал! Бабушка хочет чай пить на веранде и спрашивает про Машу!
– Вот она, Маша, – с невозмутимым видом сказал Маркус, слегка подталкивая меня вперёд. – Мы как раз закончили… осмотр. Идём, сын. Не заставляем бабушку ждать.
Он положил руку мне на поясницу, и его прикосновение, обычно такое властное, сейчас было почти что оправдательным. Мы пошли к дому, а я ловила на себе его украдкой брошенные взгляды. В его зелёных глазах уже не было паники. Там светилось озорное, глубоко запрятанное торжество и та самая, тёплая нежность, которая заставляла меня забыть о неловкости ситуации.
«Осматривали сад»… Да, конечно. И розы там, должно быть, совсем особенные, раз требовали такого… усердного изучения.
– Ааа, понял, вы слюнями обменивались! Целовались опять!
Фраза Демида повисла в воздухе, звонкая и неумолимая, как удар колокола. Я почувствовала, как жар, уже начинавший спадать, хлынул на лицо новой, сокрушительной волной. Я покраснела так, что, наверное, даже уши загорелись.
Маркус замер на месте. Его рука на моей пояснице на мгновение напряглась, а потом он медленно, очень медленно повернулся к сыну. Его лицо стало строгим, «кабинетным», но в уголках глаз дёргались смешинки.
– Демид, – произнёс он ледяным тоном, от которого, казалось, даже воздух вокруг похолодел. – Я вроде бы с тобой разговаривал о границах личного пространства и о том, что не все комментарии нужно озвучивать.
Но Демид, вошедший в кураж от собственной проницательности, уже не боялся. Он фыркнул и закатил глаза с таким драматизмом, что это было достойно театральной сцены.
– Да ладно, пап! Я же большой уже! Я всё понимаю! Я тоже целовался! – объявил он с гордым видом, выпятив грудь.
Тут уже не выдержала я. Весь мой стыд на секунду отступил перед взрывом дикого любопытства. Я остановилась и уставилась на Демида.
– Даааа? – протянула я, приподняв бровь. – Уже целовался? И с кем это, позвольте узнать?
Демид вдруг смутился. Его бравада куда-то испарилась, и он начал ковырять носком ботинка землю.
– Ну… с Алисой… – пробормотал он, глядя под ноги. – В прошлый раз, когда она была… в саду… за клубникой. Ну, она сказала, что я хороший садовод… а я… ну…
Он так и не закончил, покраснев ещё сильнее меня. Картина была до невозможности милой: два «взрослых», пойманных на горячем за садовым забором, и один настоящий восьмилетний «сердцеед», смущённый своим первым, невинным поцелуем за клубничной грядкой.
Маркус, кажется, был на грани. С одной стороны – отец, который должен был прочитать лекцию о своевременности и уместности. С другой – человек, который сам только что был пойман на том же самом, только в куда более… интенсивной форме. Он провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть улыбку, которая всё же пробилась наружу.
– В саду за клубникой, говоришь? – переспросил он, и в его голосе зазвучала странная смесь укора и… одобрения? – Ну что ж… Видимо, наша клубника обладает особыми, романтическими свойствами. Но, Демид, запомни: поцелуй – это знак большой симпатии. И его нужно заслужить. Не только хорошим урожаем, но и уважением к девушке. Понял?
– Понял, – кивнул Демид, явно довольный, что отделался такой мягкой «лекцией». – Я её уважаю! Она же самая крутая в классе!
– И слава богу, – вздохнул Маркус. – А теперь, раз уж ты такой проницательный, иди, помоги Георгию с чайным подносом для бабушки. И… не афишируй свои наблюдения. Особенно при бабушке. Она может… неправильно истолковать.
Демид кивнул с важным видом хранителя семейных тайн и побежал к дому.
Мы с Маркусом остались на тропинке. Он посмотрел на меня, и на его лице наконец расцвела безудержная, немного виноватая улыбка.
– Ну что, мисс Соколова? Похоже, наши «осмотры сада» становятся достоянием общественности. Причём, самой юной и бдительной её части.
– Ага, – фыркнула я, снова чувствуя прилив смущения, но теперь уже смешанного со смехом. – И кто бы мог подумать, что у нас тут целая династия садовых… романтиков.
– Яблоко от яблони, – парировал он, снова кладя руку мне на спину и направляя к дому. На этот раз его прикосновение было лёгким и весёлым. – Но, кажется, нам придётся быть осторожнее. Или искать более отдалённые уголки. Может, за бассейном? Когда его привезут.
– Маркус! – засмеялась я, толкая его локтем в бок.
– Что? Я же о розах! – сказал он с преувеличенной невинностью, но его глаза смеялись.
И мы пошли на чай к Диане Михайловне, неся с собой не только лёгкий запах сада и секса, но и общее, весёлое, немного смущённое понимание: наша новая жизнь будет не только тёплой и счастливой, но и абсолютно, безнадёжно лишённой каких бы то ни было секретов от самого младшего члена семьи.
Вечернее солнце золотило скатерть на веранде, а воздух был напоён ароматом свежего чая, мятного пирога от Георгия и тёплой, непринуждённой атмосферой. Диана Михайловна, уже переодетая в лёгкий шелковый халат, сидела как королева, наблюдая за нами с лукавым блеском в глазах.
Она допила последний глоток из тонкой фарфоровой чашки, поставила её на блюдце с тихим звоном и обвела нас с Маркусом долгим, выразительным взглядом. Потом вздохнула, как бы сожалея о чём-то, но её губы растянулись в широкой, беззастенчивой улыбке.
– Ну что ж, мои дорогие, – начала она, и в её голосе зазвучали нотки театрального заговорщицкого шёпота, хотя нас слышал, наверное, весь сад. – День был насыщенный. Знакомства, осмотры сада… – она многозначительно приостановилась, и я почувствовала, как снова начинаю краснеть. – Клубника, планы на бассейн… В общем, вы меня поняли.
Она посмотрела прямо на меня, и её зелёные глаза, такие же, как у Маркуса, но более игривые, стали серьёзными.
– Машуля. Маркус. Я не буду вас торопить. Вы – взрослые, умные люди. Но я тоже не буду скрывать. Я жду. И надеюсь. И готова в любой момент забраться на первый самолёт, чтобы примчаться и помочь. С коляской, с советами (хотя, уверена, у Георгия уже всё расписано по минутам), или просто чтобы посидеть и полюбоваться. Так что… имейте в виду.
Она закончила свою речь и откинулась на спинку кресла, довольная, как кошка. В её словах не было давления. Была лишь простая, ясная, безгранично тёплая констатация её желания и поддержки.
– Мама! – Маркус произнёс это с таким стоном, в котором смешались любовь, раздражение и полная капитуляция. Он провёл рукой по лицу. – Мы только… только всё обсудили. Давай не будем забегать вперёд.
– Ой, началось! – засмеялась Диана Михайловна, махнув рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. – «Не будем забегать», «всему своё время», «серьёзный ответственный шаг»… Знаю, сынок, знаю. Я же не требую сиюминутного результата. Я просто… сею разумное, доброе, вечное. А уж когда оно взойдёт… – она снова посмотрела на нас, и её взгляд стал тёплым и мягким, – это будет самый прекрасный урожай. После клубники, разумеется.
Демид, который до этого сосредоточенно уплетал пирог, поднял голову.
– Бабушка, а ты будешь помогать с собакой? Если она у нас появится?
– Конечно, солнышко! – она тут же переключилась на него. – Я обожаю животных. У меня в Марбелье был такой пудель… Но это совсем другая история.
И пока она погрузилась в воспоминания о пуделе, мы с Маркусом переглянулись. В его взгляде читалось: «Видишь? Так будет всегда. Но мы справимся». И в моём ответном взгляде, я уверена, было то же самое.
Я взяла свою чашку и сделала глоток, пряча улыбку. Диана Михайловна ждала. И, знаете что? Теперь, после сегодняшнего дня, после его слов в саду и нашего безмолвного согласия, я тоже начала по-тихому ждать. Не со страхом, а с лёгким, трепетным и невероятно тёплым предвкушением того будущего, которое мы теперь строили все вместе.
Глава 20
Неделя
Неделя с Дианой Михайловной пролетела в калейдоскопе безумных планов, звонкого смеха и бесконечных чаепитий с её пирогами «по-старому испанскому рецепту». Демид был на седьмом небе – бабушка не просто играла с ним, а становилась партнёром по самым отчаянным проделкам, от строительства шалаша из старых простыней до ночных наблюдений за летучими мышами. Георгий за эту неделю, кажется, поседел на несколько волосков, но в его глазах светилось редкое удовлетворение – дом гудел жизнью.
А я… я просто впитывала это тепло. Она спрашивала о моих родителях, делилась историями о молодом, строптивом Маркусе, учила меня готовить паэлью на открытом огне (которая, в итоге, чуть не спалила наш газон), и каждый вечер, подмигивая, спрашивала: «Ну что, новости?»
И вот теперь я стояла на балконе нашей спальни, глядя, как заходящее солнце красило сад в медовые тона. Завтра она улетает. Воздух был тёплым и густым, пах скошенной травой. Сзади тихо подошли шаги, и сильные, привычные руки обвили мою талию. Его подбородок лег мне на макушку, тяжелый и успокаивающий.
– Ты выдержала неделю с моей мамой, – произнёс он, и в его голосе слышалась смесь гордости и лёгкого изумления. – Пожалуй, это отличный показатель прочности. Выше всяких стресс-тестов.
Я рассмеялась, прислоняясь затылком к его груди.
– Она чудесная женщина. Хаотичная, прямая и… бесконечно любящая.
– Согласен, – он вздохнул, и его дыхание сдвинуло прядь моих волос. – Хотя её «любовь» иногда похожа на ураган. Но да, она – чудо.
Мы помолчали, наблюдая, как последний луч солнца цепляется за верхушку старого клёна.
– И куда дальше? – спросила я тихо.
– В Италию. К друзьям на виллу. А оттуда… куда ветер занесёт. У неё всегда так. – Он помолчал. – Демид по ней уже скучает. Хотя она ещё даже не уехала.
– Это очевидно. Он прилип к ней, как репей.
– Да. Поэтому через месяц он отправится к ней. На пару недель. Погостить. Пусть поскучает по дому, по клубнике… и по нам.
– Ого… – прошептала я, и в моей груди что-то ёкнуло. – И дом тогда будет совсем пуст…
Его руки сжали меня чуть сильнее, а губы коснулись виска.
– Не будет, – сказал он твёрдо и очень тихо, как будто это был не просто ответ, а обет. – Здесь будешь ты. И я. И мы найдём, чем занять эту тишину.
Он развернул меня к себе. В его глазах, подсвеченных закатом, не было и тени сомнения. Была лишь та самая, стальная уверенность и обещание. Обещание будущего, в котором мы будем друг у друга – и в шумном хаосе, и в тишине опустевшего на пару недель дома.
– Страшно? – спросил он, словно прочитав мои мысли о предстоящей разлуке с Демидом, о новых шагах, о всей этой огромной, только-только налаживающейся жизни.
Я посмотрела на него – на этого невероятного, сложного, такого родного уже мужчину – и покачала головой.
– Нет. Не страшно. Просто… ново.
– Новое – это хорошо, – сказал он и поцеловал меня. Медленно, сладко, как будто запечатывая эту неделю, это лето, все наши «завтра». – Это значит, что мы растем. Вместе.
Мы спустились вниз, и картина в гостиной действительно была достойна кисти какого-нибудь жанрового живописца.
Демид, стоя посреди комнаты с важным видом полководца, размахивал каким-то старым свитком – оказалось, чертежом «самого крутого домика на дереве». Диана Михайловна, удобно устроившись в кресле, с неподдельным интересом изучала этот проект, временами задавая вопросы вроде: «А здесь, солнышко, ты предусмотрел лифт для старой бабушки?» или «Противокомариная сетка будет? В Испании без неё – никак».
Григорий стоял по стойке «смирно» у буфета, но уголки его губ подрагивали. На столе уже красовался прощальный ужин – нечто среднее между испанской и русской кухней, щедро приправленное любовью и, кажется, всё тем же желанием угодить всем сразу.
– А вот и наши молодые! – весело воскликнула Диана Михайловна, завидя нас. – Идите, идите, мы как раз решаем стратегически важный вопрос о фортификационных сооружениях на участке. Демид убеждает меня, что без наблюдательной вышки с подзорной трубой наш сад – не сад.
– Бабушка всё понимает! – с жаром подтвердил Демид. – Она говорит, что это нужно для… как её… эстетики ландшафта!
Маркус, проходя мимо, положил руку на голову сына.
– Эстетика ландшафта, говоришь? А я думал, для контроля за передвижением кошек соседа Сидорова.
– И для этого тоже! – не смутился Демид.
Мы сели за стол. Ужин прошёл в том же тёплом, слегка безумном ключе. Диана Михайловна делилась планами на Италию, Испанию, а Демид строил планы, как будет ей звонить каждый день. Маркус и Георгий вели тихий, деловой разговор о логистике завтрашнего отъезда.
Потом, когда пирог был съеден, а чай допит, Диана Михайловна вдруг стала серьёзной. Она обвела нас всех взглядом – Маркуса, меня, Демида, даже Георгия, стоявшего в дверях.
– Спасибо вам, – сказала она просто, без привычного пафоса. – За эту неделю. За то, что впустили в свой мир. Он… он стал светлее. И я это вижу. – Её взгляд остановился на мне. – Берегите их, Машуля. Они, эти мужчины, кажутся крепкими, но они… они очень ждали, когда кто-то наведёт в их крепости не только порядок, но и уют.
Я почувствовала, как в горле встаёт комок, и только кивнула, не в силах говорить.
– Мама, хватит сентиментальностей, – буркнул Маркус, но его рука под столом нашла мою и сжала так, что кости хрустнули.
– Никогда не бывает «хватит» для правильных слов, сынок, – улыбнулась она. – А теперь, Демид, проводи старуху наверх. Поможешь упаковать последние безделушки?
Демид с важным видом подал ей руку, и они удалились, оставив нас с Маркусом наедине в опустевшей гостиной. Тишина после её энергии казалась вдруг гулкой и значимой.
– Ну вот, – выдохнул Маркус, откидываясь на спинку стула. – Завтра снова будет тихо.
– Не совсем, – улыбнулась я. – У нас же есть чертёж домика на дереве с лифтом для бабушки. И клубнику нужно поливать. И собаку… когда-нибудь… выбирать.
Он рассмеялся, коротко и счастливо.
– Точно. Скучать будет некогда. – Он помолчал, глядя на меня. – А ты… не передумала? Остаться. Со всем этим. С будущим, которое мы… обсуждали.
В его голосе не было неуверенности. Был лишь последний, тихий запрос. Проверка на прочность после недели настоящего, живого, шумного «семейного» теста.
Я встала, обошла стол и села к нему на колени, обвив руками шею. Он смотрел на меня, и в его зелёных глазах отражались огни садовых фонарей и всё то будущее, что мы нарисовали.
– Маркус Давидович, – сказала я серьёзно. – После недели с Дианой Михайловной меня уже ничем не испугаешь. Даже твоими строгими глазами и планами на капитальный бассейн. Я не передумала. Я – дома.
Он притянул меня к себе и поцеловал. И в этом поцелуе было столько благодарности, столько облегчения и столько любви, что стало ясно – никакие отъезды, никакие домики на дереве и будущие собаки не смогут поколебать то, что мы построили. Мы прошли проверку. И выдержали её на отлично.
Глава 21
Будущее под угрозой
Завтра понедельник. Мысль об этом висела в уютной вечерней тишине спальни, как лёгкая тень. Я сидела на краю кровати, разбирая бумаги для завтрашнего дня, когда он вошёл, уже в пижаме, и прислонился к косяку.
– Маркус, – сказала я, не поднимая головы, пытаясь звучать деловито. – У меня завтра защита диссертации.
Он замер на секунду, затем сделал несколько шагов в комнату. Я почувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он сел рядом.
– Во сколько? – спросил он ровно. – Подвезу и заберу.
– Не надо, – я покачала головой, наконец посмотрев на него. – Я сама. У тебя работа. А я… пока безработная, у меня времени больше.
В его глазах вспыхнула знакомая искорка. Он взял мои руки вместе с бумагами и мягко, но неумолимо заставил меня отложить их в сторону.
– Не безработная, – поправил он, его голос приобрёл тот самый, слегка бархатистый оттенок, который заставлял меня забывать обо всём на свете. – Ты по-прежнему репетитор моего сына. С… разными дополнительными функциями. – Он обвёл рукой нашу комнату, наш дом, и в этом жесте было всё: и клубничная грядка, и планы на бассейн, и ночи в этой самой постели.
– Маркус, – рассмеялась я, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.
Но его лицо снова стало серьёзным. Он притянул меня ближе.
– Маш, может, я всё-таки подвезу. Или Георгий. Вдруг… тот, – он не назвал имени, но мы оба поняли, о ком речь, – решит снова наведаться к универу. Узнает про защиту. Это повод.
В его голосе не было паники, только холодная, расчётливая забота. Та самая, что ставила вокруг меня невидимые, но прочные стены.
– Да не, вряд ли, – махнула я рукой, стараясь убедить скорее себя. – У него же условное. Он навредит себе же.
– Это не отменяет его злости, – парировал Маркус, и его пальцы сжали мои. – И возможной мести. Глупые люди от злости часто забывают о логике.
Он смотрел на меня так пристально, так требовательно, что я сдалась. Но не до конца.
– Всё будет хорошо, – сказала я твёрдо, пожимая его руку в ответ. – Я обещаю быть на связи. Каждые полчаса. Или час. И перцовый баллончик в сумочке лежит. И адвокат в курсе всех моих перемещений на завтра. Так что… спокойно езжай на работу. А я… я справлюсь. Сама. Мне это важно.
Он долго смотрел мне в глаза, словно пытаясь прочитать, не лукавлю ли я. Потом вздохнул – глубоко, почти с обречением.
– Хорошо, – согласился он наконец. – Но условия: связь каждый час, минимум.
– Договорились, – улыбнулась я.
– Договорились, – повторил он и потянул меня к себе, чтобы поцеловать в макушку. – А теперь ложись. Тебе завтра блистать. И не просто блистать – сиять. Чтобы все эти учёные мужи обзавидовались, глядя на мою девушку.
Я легла и он выключил свет, притянув меня к себе спиной к груди. Его дыхание было ровным и тёплым у меня в затылке.
– Всё получится, – прошептал он в темноте уже совсем по-другому, мягко и уверенно. – Ты же у нас самая упрямая и самая умная. Просто помни – мы здесь. Ждём. И гордимся тобой уже сейчас.
Я закрыла глаза, чувствуя, как последние тревоги тают в его объятиях.
* * *
Утро действительно наступило рано, прозрачное и прохладное, предвещая жаркий день.
Я стояла перед Маркусом, сосредоточенно выводя сложный узел на его шелковом галстуке. Он был в полной боевой готовности – темный, безупречно сидящий костюм, белая рубашка, – но не сводил с меня глаз. Его взгляд был тяжелым, изучающим, почти гипнотическим.
– Что? – наконец не выдержала я, почувствовав, как под этим вниманием начинаю краснеть. Мои пальцы слегка дрогнули на галстуке.
– Ничего, – сказал он тихо, его голос был еще немного хриплым от сна. – Просто… вот так. Как сейчас. И… чтобы всегда.
В этих простых словах было столько нежности и такого оголенного желания продлить этот простой, бытовой момент в вечность, что у меня перехватило дыхание. Он не стал ждать ответа. Наклонился и поцеловал меня. Нежно, но основательно, перекрывая все возможные возражения.
– Маркус, стой спокойно, – вырвалась я, когда он наконец отпустил мои губы, и я снова увидела кривой, съехавший набок узел. Я фыркнула, пытаясь скрыть улыбку и странную дрожь, пробежавшую по спине. – А то узел кривой получится, и придется переделывать.
– Стою, стою, – покорно сказал он, но в его зеленых глазах плясали искорки. Он выпрямился, поднял подбородок, давая мне закончить работу, но его руки легли мне на талию, теплые и твердые сквозь тонкую ткань моего халата. Он не мешал, просто… держал. Как якорь.
Я заново распустила шелк, чувствуя, как его взгляд скользит по моим рукам, лицу, губам. Воздух между нами снова стал густым, сладким от близости.
– Ты сегодня… особенно невыносимо красивый, – пробормотала я, концентрируясь на симметрии петель. – Все коллеги-женщины обзавидуются.
– Пусть завидуют, – отозвался он с легкой усмешкой. – У них нет дома такого строгого и требовательного… дизайнера галстуков. С самыми красивыми в мире кудрями.
Я закончила узел, аккуратно поправила его, подтянула вверх до ворота рубашки. Получилось идеально. Я похлопала его по груди.
– Готово. Можешь покорять финансовые рынки.
– Спасибо, – сказал он, но не отпускал меня. Его руки на талии слегка сжались. – А ты… не забудь. Про связь.
– Не забуду, – пообещала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ для короткого, уже делового поцелуя. – А теперь иди, а то опоздаешь на свое очень важное совещание.
Он тяжело вздохнул, как будто совещание было последним, куда ему хотелось идти, и наконец отпустил меня.
– Удачи, Маша..
– И тебе, – улыбнулась я ему в спину, когда он вышел из спальни, прямой и уверенный, как всегда.
Я осталась стоять посреди комнаты, прислушиваясь к его шагам на лестнице, к приглушенным голосам внизу – он что-то говорил Георгию, наверняка давая последние инструкции. Потом хлопнула входная дверь, и воцарилась тишина.
Я подошла к окну и увидела, как его темный автомобиль плавно выруливает с подъездной аллеи. Сердце странно сжалось – не от страха за предстоящий день, а от этой новой, непривычной нежности к этим утренним ритуалам, к его заботе, втиснутой в железные рамки, к этому простому «чтобы всегда».
Впереди был мой день. Моя защита. Но теперь у меня за спиной был этот дом и этот идеально завязанный галстук, который я поправила ему сегодня утром. Это придавало сил больше, чем что-либо ещё.
Демид ворвался в комнату как торнадо, в пижаме. Его волосы торчали в разные стороны, а глаза сияли смесью волнения и скуки.
– Маш! Ну что, теперь ты поедешь? – выпалил он, уцепившись за край моего платья, которое я успела надеть.
Я закончила собирать папку с последними распечатками и повернулась к нему, улыбаясь.
– Да, солнышко, сейчас поеду.
Лицо Демида стало серьёзным. Он выпрямился по струнке, как маленький солдат перед важной миссией.
– Ни пуха ни пера! – сказал он торжественно. Потом его серьёзность мгновенно сменилась обычной, детской нотой. – И потом сразу домой! А то мне скучно будет… Папа на работе, бабушка улетела… Георгий говорит, что будет «обеспечивать оперативный тыл», а это значит, что он будет ходить с серьёзным лицом и всё проверять. Не интересно так…
Я присела перед ним, поправляя его майку.
– Георгий – герой, он держит оборону. А ты у нас главный по клубнике, помнишь? Ты можешь составить ей компанию. Рассказать, как прошла защита. Она же переживает за меня.
– Она – клубника? – Демид приподнял бровь, явно сомневаясь в моём здравомыслии.
– Ну да! Все цветочки и ягодки в саду – они всё чувствуют, – с полной серьёзностью заявила я. – Особенно, когда о них заботятся. Так что это очень важная задача.
Демид задумался, видимо, взвешивая ответственность.
– Ладно… – протянул он. – Я могу. Но ненадолго! Потом мы с тобой всё равно будем играть, когда ты вернёшься? В Соньку? Или в Монополию? Только ты не жадничай, как папа в прошлый раз!
Я рассмеялась, представляя себе Маркуса, сосредоточенно скупающего все железные дороги.
– Договорились. Никакой жадности. Только честная игра. А теперь беги, завтракай. И следи за нашей плантацией.
– Угу! – Демид кивнул, уже разворачиваясь, чтобы бежать, но на полпути остановился. Обернулся. Его лицо стало вдруг очень взрослым и серьёзным. – Маша?
– Да?
– Ты обязательно всё сделаешь хорошо. Потому что ты самая умная. И… мы тут все за тебя.
Он выпалил это и тут же сломя голову помчался вниз по лестнице, словно боялся, что его поймают на этой несвойственной ему сентиментальности.
Я осталась стоять с тёплым комком в горле. «Мы тут все за тебя». В этих детских словах была такая мощная поддержка, что последние капли нервного озноба словно испарились. Вставая, я поймала своё отражение в зеркале – деловое платье, собранные волосы, решительное выражение лица. И где-то глубоко внутри – тихая, твёрдая уверенность. Потому что сегодня я шла защищать не просто научную работу. Я шла защищать свою новую жизнь. Ту самую, где меня ждали с нетерпением, где за меня болели, где мне говорили «ни пуха» и ждали домой. Чтобы играть в Монополию. Без жадности.
Я взяла папку и сумочку, поправила невидимую соринку с плеча и пошла вниз. Навстречу своему дню. И, что важнее, – навстречу вечеру, когда можно будет вернуться в этот шумный, тёплый, бесконечно родной дом.
Я села в свой старый «Солярис». Салон пах старой кожей, пылью и моим прошлым – тем, что было до забора с клубникой, до его галстуков по утрам, до смеха Демида в саду. Ключ повернулся с привычным скрипом. Двигатель завелся не с первого раза, фыркнул, будто обиделся, что его так долго не тревожили.
Я выехала на улицу, стараясь не смотреть в зеркало. Не заметили ли? Маркус просил не ездить одной. Георгий должен был везти, но мне нужно было вот это – эта ржавая коробка, этот запах, этот легкий страх, что вот-вот заглохнет на светофоре. Нужно было доказать себе, что я ещё могу вот так. Сама.
Тревога сидела во мне холодным комком под ребрами. Не та, что перед защитой. Другая. Острая, как лезвие. Он не уволен. Это я знала точно. И он знает про защиту. Знает наверняка.
Корпус филфака вырос передо мной как серая крепость. Я припарковалась в дальнем углу, где всегда парковалась раньше. Выключила двигатель. В тишине было слышно, как остывает мотор, и бешено стучит моё сердце. «Всё хорошо. Он не сумасшедший. У него условный. Он не полезет», – твердила я себе, вылезая из машины и поправляя юбку.
Воздух в коридорах пах тем же: старыми книгами, половой тряпкой и вечной студенческой безнадёгой. Но сегодня этот запах резал ноздри. Каждый шорох за спиной заставлял вздрагивать. Мне казалось, вот он, из-за угла. Вот его шаги смешиваются с другими. Паранойя. Чистейшая паранойя. Но от этого не легче. Я шла по длинному коридору кафедры русского языка, и стены, увешанные портретами классиков, будто сжимались. Достоевский смотрел на меня укоризненно, будто знал все мои страхи. «Совсем зациклилась», – прошептала я про себя, сжимая папку с текстом диссертации так, что костяшки пальцев побелели.
Аудитория 304. Моя судьба на ближайшие пару часов. Я глубоко вдохнула, выдохнула, отгоняя призраков, и толкнула дверь. За длинным столом сидели они. Принимающие профессора. Мои бывшие преподаватели, а теперь – судьи. Их лица были вежливо-беспристрастными, но в глазах читался интерес, усталость, а у кого-то – лёгкая снисходительность. Они ждали. Ждали моего выступления. Ждали, чтобы разобрать по косточкам годы моего труда.
И в этот момент странным образом ушла та, острая тревога о Косте. Её вытеснил холодный, чистый мандраж. Академический. Привычный. Тот, с которым я умела справляться. Я поставила папку на кафедру, почувствовав под пальцами прохладное дерево. Моё место. Моё поле битвы.
«Добрый день, уважаемые члены комиссии», – начала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал ровно и чётко.
Всё. Началось. Не до призраков прошлого. Сейчас только я, моя работа и эти оценивающие взгляды. И где-то там, далеко, за стенами этой крепости науки, меня ждал дом. Где мальчик просил вернуться поскорее, потому что ему скучно. И где мужчина в идеально завязанном галстуке, наверное, в этот самый момент украдкой смотрит на часы.
