Текст книги "Все началось с измены (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
Глава 16
Мама
Дверной звонок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Демид, который последние десять минут стоял у окна, прилип к стеклу носом, взвился на дыбы и помчался к входной двери, по пути поправляя прическу.
Мы с Маркусом вышли в холл, чтобы встретить гостью. Дверь открылась, и в проёме появилась она. Алиса. Маленькая, хрупкая, с лицом, усеянным веснушками, и… боги, с копной густых, огненно-рыжих, вьющихся волос. Они были настоящим облаком, ореолом вокруг её головы, таким же бунтарским и живым, как мои собственные кудри, только цвета осеннего листопада. Она была одета в простое, но стильное платьице и кроссовки, в руках держала небольшую коробку, видимо, с подарком.
– Здравствуйте, – сказала она чётко, с лёгким, милым акцентом, и сделала небольшой, но уверенный поклон. Её зелёные, как у Демида, но более светлые глаза, оглядели нас с Маркусом.
Демид стоял рядом с ней, буквально сияя, как новогодняя гирлянда. Он смотрел на неё с таким обожанием, что, казалось, вот-вот взлетит.
И тогда Алиса, переведя взгляд с Маркуса на меня, улыбнулась и сказала то, от чего у меня земля ушла из-под ног:
– Демид, у тебя мама такая красивая.
Воздух вырвался из моих лёгких. Сердце не то что пропустило удар – оно, кажется, остановилось, замерло в ледяной пустоте, а потом рванулось вскачь с такой силой, что в ушах зазвенело. Я почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а потом приливает обратно, обжигая щёки. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Взгляд мой метнулся к Маркусу.
Он стоял неподвижно. Его лицо было каменным, но в глубине зелёных глаз бушевал целый ураган. Шок, неловкость, какая-то дикая, необъяснимая боль, что заставила его сжать челюсти.
Демид, кажется, сначала не понял. Он сиял от комплимента, адресованного «его» Маше. Но потом, увидев наши застывшие лица, его собственная улыбка медленно сползла. Он посмотрел на Алису, потом на меня, потом на отца. Осознание начало медленно, как яд, проникать в его детское сознание. Его мама… У него нет мамы. Вернее, она есть, но её здесь нет. И никогда не было, судя по выражению…
Тишина стала густой, невыносимой.
Первым очнулся Маркус. Он сделал шаг вперёд, и его голос, когда он заговорил, был на удивление ровным, почти мягким, но в нём вибрировала сталь.
– Алиса, я – Маркус, отец Демида. А это – Мария. Наша… очень хорошая подруга. – Он сделал ударение на «подруга», но в контексте сказанного это слово приобрело вес целой горы. Он не стал поправлять её резко, не унизил. Он просто дал информацию. Чётко и ясно.
Алиса покраснела до корней своих великолепных рыжих волос. Её глаза округлились от ужаса.
– Ой! Простите, пожалуйста! – залепетала она, и её акцент стал заметнее от смущения. – Я… я подумала… потому что вы вместе… и так похожи… – Она безнадёжно махнула рукой в сторону моих и своих кудрей, и в этом жесте была такая детская, нелепая логика, что стало почти смешно.
Я наконец смогла вдохнуть. Сердце всё ещё бешено колотилось, но ледяной ком в груди начал таять. Я подошла к Алисе, стараясь улыбнуться, хотя губы плохо слушались.
– Ничего страшного, – сказала я, и мой голос прозвучал хрипло. – Очень приятно познакомиться, Алиса. Демид много о тебе рассказывал. Иди, проходи. – Я взяла у неё из рук коробку, внутри, как выяснилось, были шотландские пирожные.
Демид молчал. Он смотрел на пол, его сияние полностью погасло. Он только что получил жёсткое напоминание о той пустоте, которая всегда была в его жизни, и это напоминание пришло от человека, которого он хотел впечатлить больше всего.
Маркус положил руку на плечо сына.
– Пойдём, – сказал он тихо, но твёрдо. – Покажем Алисе наш сад и ту самую клубнику. – Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала приказ: «Держись. Работаем».
Мы пошли в сад. Атмосфера была спасена, но трещина, тонкая и болезненная, прошла через наш только что построенный хрупкий мир. И я понимала, что эта случайная фраза маленькой девочки подняла со дна вопрос, который рано или поздно придётся задать. Кто я в этом доме? «Очень хорошая подруга» – это было щитом на сегодня. Но что будет завтра?
Мы стояли в прохладной тени дома, а из сада доносились счастливые, уже свободные от неловкости крики Демида и Алисы. Георгий, принеся напитки, замер рядом, его обычно невозмутимое лицо было напряжённым. Мы с ним обменялись быстрым, полным паники взглядом. Тайна, о которой все молчали, была вытащена на свет случайным детским вопросом, и теперь висела в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком.
– Мария, не расстраивайтесь, – прошептал Георгий так тихо, что я едва расслышала. Его глаза были полны искреннего сочувствия. – И… не думайте об этом. Господин… всё уладит.
Но «уладить» уже было нельзя. Вопрос был задан. Не словами, но тем леденящим молчанием, той болью в глазах Демида. Я стояла, обняв себя руками, как будто могла защититься от этой внезапно обрушившейся реальности. В глазах стояли слёзы, но я отчаянно пыталась их сдержать, глядя, как в доме, всего в нескольких метрах, снова звучит смех.
И тогда он подошёл. Маркус. Его шаги были бесшумными, но его присутствие ощущалось физически. Он не сказал ничего. Просто обнял меня, крепко, почти болезненно, притянул к себе, и на мгновение я уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как дрожу. Его рука легла мне на затылок, прижимая ближе.
– Поговорим? – спросил он тихо, прямо над моим ухом.
Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.
Он взял меня за руку и повёл не в дом, а в глубь сада, к уединённой беседке, увитой ещё не цветущим виноградом. Там было тихо и прохладно. Он усадил меня на деревянную скамью, сам сел рядом, но не отпускал мою руку. Его лицо в полумраке беседки казалось высеченным из мрамора – жёстким и уставшим.
– Начнём с того, сколько мне лет, – сказал он, и его голос звучал странно отстранённо, как будто он диктовал сухую справку. – Пожалуй, это важно. Демиду, как ты знаешь, восемь. Мне – тридцать три.
Я кивнула, сжимая его пальцы, будто они были якорем в этом внезапно бушующем море.
– С его мамой, – продолжил он, глядя куда-то мимо меня, в прошлое, – я познакомился в Англии, в университете. Это была… просто интрижка. Не более. Никаких чувств, никаких планов. – Он сделал паузу, и его челюсть напряглась. – Потом она сообщила, что беременна. Я предложил помощь. Любую, на какую она согласится: если аборт, то деньги, если рожать – помогат и участвовать. Она решила рожать. Отношений между нами не было и быть не могло. Было только… решение помогать и участвовать в жизни ребёнка. Как факт. Как обязанность.
Он говорил монотонно, выверенными фразами, будто отчитывался на совещании, но под этой холодной оболочкой чувствовалась давно загнанная внутрь, невысказанная горечь.
– Но… она умерла. При родах. – Эти слова он выдохнул, и в его голосе впервые прозвучало что-то живое – не боль от потери любимой, а тяжёлое, давящее чувство вины и обречённости. – Осложнения. Никто не ожидал.
Он замолчал, и тишина в беседке стала оглушительной. Я сидела, не дыша, чувствуя, как слёзы, которые я пыталась сдержать, наконец прорываются и беззвучно текут по моим щекам. Они были не только за ту женщину, которую я никогда не знала. Они были за маленького мальчика, который никогда не чувствовал материнских объятий. И за этого мужчину рядом, который в двадцать пять лет внезапно стал отцом-одиночкой с новорождённым на руках и грузом смерти на плечах.
– Тогда я уже формально занимал пост ген. директора в компании семьи, – продолжил он, уже снова вернувшись к деловому тону, как будто это было единственное, что удерживало его от падения. – С финансами проблем не было. С няньками тоже. Моя мама, бабушка Демида, отошла от дел в компании и взяла на себя часть обязанностей, пока мы были в Европе. Позже… Когда Демиду было 2 года, мы переехали в Россию. Георгий поехал с нами. – Он произнёс имя мажордома с такой безграничной благодарностью и признательностью, что у меня снова сжалось сердце. – Он стал… всем. Няней, управляющим, единственной постоянной фигурой в доме. Я… я работал. Занял уже официално пост ген. директора. Старался обеспечить. Но быть отцом… этому не учили. Я думал, что если дать всё лучшее, строгость, порядок… этого будет достаточно.
Его голос сорвался. Он опустил голову, и его пальцы сжали мою руку так, что стало больно.
– Но это не заменило матери. Не заменило… тепла. Я видел эту пустоту в его глазах. Слышал, как он говорит «я взрослый». И не знал, как её заполнить. До тебя.
Он поднял на меня глаза. В них не было слёз. Была только бесконечная, выжженная усталость и что-то, похожее на надежду, такую хрупкую, что, казалось, она могла разбиться от одного неверного слова.
– Вот и вся история. Некрасивая. Неудобная. – Он вытер большим пальцем слезу с моей щеки. – Теперь ты знаешь. И… теперь ты понимаешь, почему твоё присутствие здесь… почему то, что ты делаешь… Это не просто помощь с уроками. Для него. И для меня.
Я не могла говорить. Я просто кивнула, обхватила его лицо руками и притянула к себе, целуя его в лоб, в щёки, в губы, которые были солёными от моих слёз. Это был поцелуй не страсти, а глубокого, щемящего сострадания, понимания и принятия. Принятия всей его тяжёлой правды, его боли.
Он ответил на поцелуй, обняв меня, и мы сидели так в тишине беседки, пока из сада доносился смех наших детей – одного по крови, другого по духу. Я знала, что эта рана никогда не заживёт полностью. Но теперь, зная её происхождение, я могла хотя бы попытаться не задевать её неосторожно. И, может быть, со временем помочь им обоим – и отцу, и сыну – научиться жить с ней, заполняя пустоту не дорогими игрушками и строгими правилами, а простым, настоящим теплом. Теплом, которое, кажется, я могла им дать.
– И Мария… – голос его дрогнул, он сглотнул, заставляя себя продолжить. – Если… если тебе тяжело… с этим. Со всей этой… историей. С его прошлым. С ответственнностью, которая невольно ложится на тебя… Лучше закончить сейчас. Пока… пока Демиду не станет ещё больнее, если ты…
Он не договорил. Не смог выговорить «уйдёшь». Но смысл висел в воздухе, тяжёлый и леденящий. Он предлагал мне лёгкий выход. Взять и уйти, пока все мы не увязли в этих сложных чувствах ещё глубже. Он защищал сына. Даже ценой своего, только-только зародившегося, хрупкого счастья.
Я отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Его глаза были влажными, но слёзы не текли. Они застыли где-то внутри, добавляя глубины той боли, что я в них видела. Он был готов отпустить. Прямо сейчас. Если я скажу, что это слишком.
Я взяла его лицо в свои ладони, заставив смотреть на себя.
– Нет, – сказала я твёрдо, и мой голос прозвучал чётко, перебивая тишину и его страх. – Не тяжело. Не уйду.
Он замер, в его глазах вспыхнула искра недоумения, смешанная с опасливой надеждой.
– Но…
– Никаких «но», – перебила я. – Это тяжело? Да. Больно? Ещё как. Но это… правда. Твоя правда. Его правда. И теперь – моя. Я не хочу лёгких выходов. Я не хочу уходить, потому что что-то сложно. Я хочу… – я искала слова, чувствуя, как слёзы снова подступают, но теперь это были слёзы решимости, – я хочу быть тем человеком, который поможет заполнить ту пустоту. Не заменить, потому что никого нельзя заменить. А… добавить. Добавить сказок на ночь, смеха в саду, помощи с уроками и… и просто вот этого. – Я провела пальцем по его щеке. – Этого тепла. Для вас обоих.
Он смотрел на меня, и его жёсткая, защитная маска начала трескаться. В его глазах по-настоящему заблестели слёзы.
– Ты уверена? – прошептал он, и в этом шёпоте была вся его уязвимость, все его страхи.
– Я никогда не была так уверена ни в чём в жизни, – ответила я честно. – Мне страшно. Не скрою. Но мне страшнее представить, что я уйду, и в его глазах, в твоих глазах, снова будет эта… отстранённость. Я не позволю этому случиться. Если, конечно, ты сам меня не выгонишь.
Он притянул меня к себе так крепко, что у меня захватило дух. Его лицо уткнулось мне в шею, и я почувствовала, как по моей коже скатываются горячие капли – его слёзы, наконец-то прорвавшие плотину. Мужчины тоже плачут… Не так, как мы… Но плачут.
– Никогда, – прошептал он хрипло прямо в мою кожу. – Никогда. Ты… ты уже часть этого дома. Часть нас.
Глава 17
Защитники
Наш тихий, полный тяжёлых откровений миг в беседке был внезапно и шумно прерван. По газону к нам неслись Демид и Алиса, как два урагана, запыхавшиеся и сияющие от игры. Увидев нас, Демид притормозил, его улыбка сползла с лица.
– Ой, – сказала Алиса, смущённо останавливаясь. – Маша, ты почему плачешь?
Демид тут же бросился ко мне, его глаза стали огромными и встревоженными. Он увидел моё заплаканное лицо, а потом перевёл взгляд на отца. В его детских глазах вспыхнуло что-то первобытное и защитное. Он шагнул между мной и Маркусом, маленький, но вдруг ставший удивительно грозным.
– Это… это папа обидел? – спросил он, и его голос дрожал не от страха, а от гнева. Он зло посмотрел на отца и даже показал сжатый кулачок. – Ты что, ей что-то плохое сказал?
Картина была одновременно трогательной и невыносимой. Этот мальчик, который сам только что получил душевную рану, тут же бросался защищать меня. Маркус замер, и на его лице промелькнула целая гамма эмоций: шок от обвинения, боль от несправедливости, и глубокая, горькая нежность к этому маленькому защитнику.
Я быстро вытерла глаза рукавом и потянула Демида к себе, обнимая.
– Демид, нет-нет, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Папа не обидел. Вовсе нет. Это… это просто бывает. Иногда люди плачут не потому, что им плохо, а потому что… потому что им очень хорошо. Или потому что они что-то важное поняли. Я просто… расчувствовалась.
Я посмотрела на Маркуса, умоляя глазами помочь. Он тяжело вздохнул, вышел из оцепенения и опустился на корточки перед сыном, чтобы быть с ним на одном уровне.
– Сын, – сказал он тихо, но твёрдо. – Я бы никогда не сделал Маше плохо. Никогда. Ты это должен знать. Мы просто… поговорили. О важных вещах. Иногда от таких разговоров наворачиваются слёзы. Как в кино, помнишь?
Демид смотрел то на него, то на меня, его кулак понемногу разжимался. Логика «как в кино», видимо, сработала.
– Правда? – спросил он недоверчиво.
– Честное пионерское, – сказала я, заставляя себя улыбнуться. – Всё хорошо. Лучше некуда. Папа как раз говорил мне, какой у него замечательный, смелый сын, который готов заступаться за других.
Демид покраснел, но защитная стойка окончательно рассыпалась. Он потыкал носком ботинка в землю.
– Ну… просто… чтобы вы не ссорились, – пробормотал он.
– Мы не ссоримся, – заверил его Маркус, кладя руку ему на плечо. – Обещаю. А теперь, раз уж вы здесь, может, покажете Алисе ту самую волшебную сторону беседки?
Демид фыркнул, а Алиса робко улыбнулась.
– Давай, Алис, пойдём, я тебе покажу, откуда лягушки по ночам квакают! – Демид снова схватил её за руку и потащил прочь, уже забыв о тревоге.
Мы с Маркусом остались сидеть, глядя, как они убегают.
– Защитник, – тихо сказал Маркус, глядя вслед сыну. В его голосе звучала гордость, смешанная с горечью. – Готов кулаками махать за тебя. Интересно, стал бы он так заступаться за кого-то другого…
– Стал бы, – уверенно сказала я, беря его руку. – Потому что ты научил его, что сильные защищают слабых. Даже если он не всегда понимает, кто на самом деле сильный, а кто – слабый в данный момент.
Маркус обернулся ко мне, его глаза были тёмными и серьёзными.
– Спасибо. За то, что… не дала ему возненавидеть меня даже на секунду.
– Ему не за что ненавидеть, – ответила я просто. – Ты лучший отец, на которого он может рассчитывать. А теперь… – я встала, отряхиваясь. – Пойдём, поможем Георгию с шашлыками.
Мы пошли к дому, держась за руки.
* * *
– Маш, по делу с тем Константином, – начал он, его голос был низким и ровным, не предназначенным для чужих ушей.
– Да, – отозвалась я, откладывая в сторону тарелку. Веселье моментально схлынуло, уступая место холодному, знакомому страху в подложечке.
– Дело запущено, – констатировал он, коротко и чётко. Никаких подробностей. Но в этих словах была вся мощь его мира – мира, где проблемы решаются не криками и угрозами, а тихими, неумолимыми юридическими механизмами.
– Хорошо… – выдохнула я с облегчением, которое было горьким. Потому что это «хорошо» означало, что война объявлена официально. И конца ей пока не видно. – Спасибо.
Я сделала паузу. Мысли о том вечере, о его пьяном, ненавидящем взгляде, о моём собственном страхе, заставили меня добавить, хотя я и не планировала:
– А то… он приходил к дому подруги. И пытался напасть…
Я не договорила. Мне не нужно было. Маркус резко повернул голову. Его лицо, только что относительно спокойное, стало каменным. Зелёные глаза вспыхнули таким холодным, смертоносным огнём, что мне стало не по себе.
– Маша! – его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот, полный ярости и… чего-то вроде ужаса. – Ты не говорила…
Он не упрекнул. Он констатировал факт, и в этой констатации была боль от того, что я скрыла от него нечто, угрожавшее моей безопасности. От него, который только что признался, что готов отпустить меня, лишь бы мне не было «тяжело».
– Ну, я… я его перцовым баллончиком, – быстро добавила я, пытаясь смягчить удар, показать, что я не беспомощная жертва. – Аня выскочила, мы его… отогнали. Но адвокату я всё рассказала и отправила скриншоты его новых угроз. Всё как положено.
Я сказала это, стараясь звучать деловито, но голос дрогнул. Воспоминания были ещё слишком свежими.
Маркус закрыл глаза на секунду, делая глубокий, медленный вдох, будто пытаясь взять под контроль бушующую внутри бурю. Когда он открыл их снова, ярость в них притушилась, сменившись жёсткой, ледяной решимостью.
– Хорошо, – произнёс он тем же ровным тоном, но теперь в нём слышалась сталь. – Значит, у него прибавится статей. Преследование, покушение… Это уже не просто оскорбления. – Он посмотрел на меня, и его взгляд стал пронзительным. – Ты больше не остаёшься одна. Ни у подруги, ни где бы то ни было. Здесь. Всегда. Со мной или Георгием. Поняла?
Это был не вопрос. Это был приказ. Но приказ, исходящий не от властного хозяина, а от человека, который только что узнал, что тот, кого он начал считать своей, подвергался реальной опасности, пока он строил планы насчёт клубники и VR-шлемов.
– Поняла, – тихо согласилась я. Сопротивляться было бессмысленно и глупо. В его тоне была та самая, железная забота, которая не спрашивает разрешения, когда дело касается безопасности.
Он кивнул, ещё раз окинул меня оценивающим взглядом, будто проверяя, цела ли, а потом его взгляд смягчился.
– Молодец, что баллончиком. И что адвокату рассказала. Но мне – в следующий раз сразу. Не скрывай. Никогда.
– Обещаю, – прошептала я.
Он протянул руку и взял мою, крепко сжав в своей. Это рукопожатие было печатью на новом, негласном договоре: он берёт на себя мою защиту в этом жестоком внешнем мире, а я… я позволяю себя защищать и делюсь с ним своими страхами. Это было по-взрослому.
Глава 18
Месяц
Прошел месяц. Жаркое, душное лето плотно накрыло город, и даже на Рублёвке, в тени вековых деревьев, воздух плавился, словно жидкое стекло. Суд над Константином остался позади – условный срок, строгий запрет на приближение. Он, кажется, наконец-то отстал. Его навязчивые попытки вымолить прощение за ту давнюю измену растворились в летнем мареве, как кошмар наяву. Я старалась не думать об этом, сосредоточившись на новом, странном и таком желанном ритме жизни в этом доме.
Мы сидели в прохладной гостиной – Маркус и Демид, оба в одних плавках, развалясь на диване прямо под струями ледяного воздуха из кондиционера. Их позы были почти зеркальными: расслабленные, счастливые, как два больших кота на солнцепёке. Я устроилась в кресле напротив, в лёгком льняном платье, и тихо хихикала, наблюдая за ними.
– Пааапааа, – протянул Демид, лениво поворачивая голову к отцу. – Давай купим бассейн. Надувной, огромный! Чтобы прямо сейчас можно было залезть.
Маркус, не открывая глаз, провёл рукой по лицу.
– Согласен. С тем условием, что ты будешь в нём плавать, а не просто пинать мяч в его сторону.
– Или лучше выкопать? – не унимался Демид, его мозг уже рисовал картины настоящего, капитального водоёма. – С бетонными стенками и с горкой! Как у Петьки!
– Не, – наконец приоткрыл один глаз Маркус. – Давай в этом году купим надувной. А в следующем, если твой энтузиазм к садоводству и прочим проектам не иссякнет, подумаем о том, чтобы выкопать нормальный. С фильтром и подогревом.
– Договорились! – Демид довольно хмыкнул и уткнулся лицом в прохладную кожу дивана.
Тут его взгляд упал на меня.
– Маша, тебе в платье не жарко? – спросил он с искренним удивлением, будто я была инопланетянином, игнорирующим главное благо цивилизации.
– Не-а, – улыбнулась я. – Мне хорошо. А вот вы оба заболеете и сляжете с ангиной, если будете так сидеть под ледяным воздухом. В одних плавках.
– Не заболеем! – буркнул Демид, зарываясь носом глубже в диван.
Маркус приоткрыл второй глаз и посмотрел на меня умоляюще. Его поза, обычно такая властная и собранная, сейчас выражала только одно – полную, блаженную капитуляцию перед жарой.
– Маша, пощади… Мы без него умрём. От жары. Растопимся, как мороженое.
Но я уже встала с кресла, решительным шагом подошла к пульту и с лёгким щелчком выключила кондиционер. Гул аппарата стих, и в комнату тут же ворвалась тишина, а следом за ней – ощущение нарастающей духоты.
– Аааа! Предательство! – застонал Демид, поднимая голову.
Маркус просто смерил меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалось и раздражение, и смирение, и тёплая усмешка.
– Идите-ка лучше на солнышко погрейтесь, – сказала я, делая шаг к распахнутой на террасу двери. – Пока Георгий не привёз тот самый бассейн. А я… я пойду налью вам холодного лимонада. Настоящего, с мятой.
Демид нехотя поднялся с дивана, потягиваясь, как маленький, невыспавшийся лев. Маркус последовал его примеру, и, проходя мимо меня, он тихо щёлкнул меня по носу.
– Садистка, – прошептал он беззлобно.
– Заботливая садистка, – поправила я, чувствуя, как на губы пробивается улыбка.
– Это ещё хуже, – пробормотал он, но его рука легла мне на поясницу на мгновение, прежде чем он вышел на ослепительно яркую террасу, потягивая за собой недовольного, но послушного сына.
Я стояла в дверях, наблюдая, как они щурятся на солнце, и думала о том, как странно устроена жизнь. Всего несколько месяцев назад я боялась этого дома, этого человека, его мира. А теперь я выключала ему кондиционер, собиралась покупать надувной бассейн и варить лимонад для его сына. И это чувство – это ощущение права заботиться, слегка командовать, быть частью их быта – было теплее любого летнего солнца и надёжнее любого судебного решения. Оно было настоящим. И оно было моим.
Демид, уже почти смирившийся с изгнанием на солнце, вдруг оживился, вспомнив о главном.
– Папа, только большой бассейн! – потребовал он, делая широкий жест руками. – Чтобы можно было плавать, а не просто стоять, как в тазике!
– Естественно, – кивнул Маркус, уже доставая телефон. Он плюхнулся в шезлонг на террасе, а Демид тут же устроился рядом, буквально свесившись через его плечо.
Маркус открыл приложение маркетплейса, и через секунду экран запестрел картинками с надувными гигантами всех цветов и форм.
– О, смотри, три метра в диаметре! – Демид ткнул пальцем в одно из изображений. – Папа, это много или мало?
Они оба – отец и сын – замерли с совершенно одинаковым выражением лица: брови сведены, губы поджаты, взгляд сосредоточен и слегка оторван. Они пытались мысленно измерить три метра, представить этот масштаб на своём участке, и эта синхронность концентрации была до невозможности смешной.
Я не удержалась и рассмеялась, опершись о дверной косяк.
– Ну, у меня рост сто шестьдесят сантиметров, – подсказала я. – Можете считать, что это примерно две меня, поставленные друг на друга.
Они оба медленно повернули головы в мою сторону, их взгляды стали оценивающими и немного отстранёнными, будто я внезапно превратилась в человеческую линейку. Демид даже прищурился, явно представляя, как две Маши стоят столбиком.
– Две тебя… – протянул Маркус, и в его глазах промелькнула знакомая, хитрая искорка. – Интересная система измерений. Значит, бассейн в три метра…
– Годится! – решил Демид. – Берём этот!
– И горку отдельно. И этот насос мощный… И чехол… – добавил Маркус
Он погрузился в шоппинг с тем же сосредоточенным видом, с каким обычно изучал отчёты. Демид, довольный, откинулся на спинку шезлонга, уже мысленно рассекая воображаемые волны.
Я смотрела на них – на отца, серьёзно выбирающего надувные игрушки, и на сына, мечтательно закатившего глаза к небу, – и чувствовала, как по телу разливается тёплое, спокойное счастье. Это была наша летняя задача номер один.
– Георгию заказ оформить? – спросила я, пытаясь вернуть их к реальности.
– Уже, – не отрываясь от экрана, ответил Маркус. – Завтра к полудню будет здесь. Вместе с бригадой, которая его и установит. – Он наконец поднял на меня взгляд, и его губы тронула улыбка. – Готовь свой самый строгий купальник, мисс Соколова. Завтра у нас заплыв на дистанцию.
– С нетерпением жду, – улыбнулась я в ответ, уже предвкушая этот безумный, весёлый, совершенно нехарактерный для этого дома день.
И пока они продолжали планировать – теперь уже обсуждая, куда поставить шезлонги и сколько шариков для пинг-понга купить, чтобы запускать их в воду, – я пошла на кухню взять лимонад.
Демид, разморённый жарой и ожиданием, плюхнулся на горячие доски террасы, как выброшенная на берег рыбка.
– Блин, мы до завтра расплавимся… – простонал он, драматически вытирая воображаемый пот со лба.
Я, как по заказу, появилась в дверях с подносом, на котором стояли три высоких стакана с лимонадом, украшенные веточками мяты и дольками лимона.
– Спасибо за спасение, – Маркус взял свой стакан и сделал большой глоток, закрыв глаза от удовольствия. – Но этого может быть недостаточно для предотвращения полного расплавления.
– Тогда, может, по мороженому? – предложила я, ставя поднос на столик.
– Дааа! – крикнул Демид, моментально воскреснув. Он вскочил на ноги, забыв о своей «предсмертной» агонии. – Тройное шоколадное! С крошкой! И сиропом!
– Умеренность, Демид Маркусович, – голос Георгия раздался словно из ниоткуда. Он вышел на террасу, безупречный в своём светлом летнем костюме, несмотря на жару. В руках у него была небольшая холщовая сумка-холодильник. – Я предусмотрел. Ванильное, шоколадное и фруктовый сорбет. А также ореховую крошку, карамельный и шоколадный сиропы на выбор.
Он разложил на столике маленькие изящные вазочки и аккуратные брикеты мороженого, как сервирует фуршет на дипломатическом приёме. Демид смотрел на это пиршество с благоговением.
– Георгий, вы волшебник! – прошептал он.
– Всего лишь предусмотрителен, молодой господин, – ответил тот, но уголки его губ дрогнули.
Мы устроились в тени раскидистого клёна – Маркус и Демид на шезлонгах, я на гамаке, который недавно появился здесь. Лениво уплетая холодное, сладкое мороженое, мы болтали о пустяках. Демид рассказывал, какую горку в бассейне он построит из надувных матов, план рос с каждой ложкой, Маркус ворчал, что от такого количества сахара мы все точно растаем, а я просто смотрела на них и чувствовала, как жара отступает, сменяясь тёплым, сладким покоем.
Это был один из тех совершенных летних моментов, которые, кажется, можно законсервировать и хранить вечно: щебет птиц, звон ложек о хрустальные креманки, довольное лицо Демида, вымазанное шоколадом, и спокойный, одобрительный взгляд Маркуса, который он бросал на меня поверх стакана с лимонадом. Мы ждали завтрашнего бассейна, большого, на три метра. Но пока что и этого – тени, мороженого и нашей странной, счастливой троицы под присмотром невозмутимого мажордома-волшебника – было более чем достаточно, чтобы пережить любую жару.
Демид, вылизав до блеска свою креманку от последних следов шоколадного сиропа, внезапно вспомнил о чём-то очень важном. Он выпрямился на шезлонге, его лицо приняло торжественно-важное выражение.
– Папа! Между прочим, клубника-то наша цветёт! – объявил он, выпалив это с такой гордостью, будто только что открыл новую планету.
Мы с Маркусом переглянулись. За месяц наша скромная грядка превратилась в предмет неустанной заботы и гордости Демида. Он поливал её с религиозным рвением, выпалывал каждую сорную травинку и ежедневно докладывал о малейших изменениях.
– Потому что у клубники лучший в мире садовник, – сказала я, подмигивая Демиду.
Он покраснел от удовольствия и комплимента, но тут же сделал скромный вид.
– Ну, я просто делал, что Георгий говорил… Но да, цветочки уже беленькие, маленькие! Скоро будут ягоды!
Маркус отложил свою пустую креманку и повернулся к сыну, его лицо стало серьёзным, но в глазах светилось одобрение.
– Это отличные новости, сын. Значит, ты справляешься со своими обязанностями. Помнишь наш разговор?
– Про собаку? – глаза Демида загорелись, как прожектора. – Конечно помню! Если клубника вырастет и будет урожай, мы будем серьёзно обсуждать питомца!
– Именно, – кивнул Маркус. – Так что продолжай в том же духе. Первые ягоды – первый отчёт об успешно выполненном долгосрочном проекте.
Демид так и сиял от ответственности и предвкушения. Он уже видел себя не только повелителем клубничных джунглей, но и гордым хозяином овчарки или, на худой конец, очень пушистого кота.
– Пойду проверю, не нужно ли полить! – заявил он, спрыгивая с шезлонга. – Маша, пойдёшь? Ты же тоже садовник! Со-садовник!
– Конечно, пойду, – улыбнулась я, поднимаясь с гамака. – Надо же посмотреть на эти легендарные цветочки.
Мы пошли к нашему солнечному склону, оставив Маркуса наслаждаться остатками прохлады в тени. Действительно, среди изумрудной листвы уже виднелись первые, нежные белые цветочки с жёлтыми серединками. Они казались такими хрупкими и в то же время полными жизни.
– Красиво, правда? – Демид говорил шёпотом, как будто боялся спугнуть это чудо.
– Очень, – согласилась я, и сердце сжалось от нежности. Это была не просто клубника. Это был его первый по-настоящему взрослый, доведённый до первого результата труд. И наш с ним общий маленький секрет, выросший из земли.
– Знаешь, Маш, – сказал он вдруг, очень серьёзно. – Когда будут первые ягоды, мы их все вместе съедим. Втроём. И Георгию дадим, конечно. Это будет наш самый первый, семейный урожай.
Я не смогла ничего сказать, только кивнула, чувствуя, как в горле встаёт комок. Он сказал «семейный». Так просто и так естественно. И в этот момент, глядя на эти белые звёздочки цветов и на сияющее лицо мальчика, я поняла, что какими бы ни были ягоды, кислыми или сладкими, – этот урожай уже был самым ценным на свете.
