Текст книги "Все началось с измены (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
– Ты будешь умным и сильным, – тихо сказала я. – И, надеюсь, тебе не придётся драться. Лучше всего защищают слова и ум.
Маркус всё это время молчал. Он не проронил ни слова одобрения, не сделал замечания. Он просто был там, массивная, тихая скала в центре бушующего моря моих эмоций. Его молчание было красноречивее любых слов.
– Мария Сергеевна, вы так далеко от нас живёте, – нарушил тишину Демид, выглядывая в окно на знакомые ему только по навигатору спальные районы. – Не погулять…
В его голосе звучала не констатация, а сожаление. Как будто моя далёкая, простая жизнь была для него какой-то экзотической, недоступной страной.
– Да, Демид, – ответила я. – Это другой район.
Машина плавно остановилась у моего подъезда. Георгий вышел, чтобы открыть мне дверь.
– В среду, в пять, мисс Мария, – тихо напомнил он, но в его взгляде сейчас читалось нечто большее, чем просто служебная вежливость. Было уважение. Или, может, просто констатация того, что сегодняшний день окончательно вписал меня в их историю.
– Спасибо, – прошептала я и, не глядя на Маркуса и Демида, вышла.
Я не оборачивалась, пока машина не скрылась за поворотом. Потом поднялась к себе, в тишину и пустоту, и наконец позволила себе расплакаться. От стыда, от гнева, от унижения. И от странной, непонятной благодарности к тому, кто сегодня встал на мою защиту, пусть и таким варварским, но действенным способом. Завтра, как я и обещала Демиду, должно было быть лучше. Но сегодня… сегодня мне нужно было просто пережить эту ночь.
Телефон, лежавший на столе, снова взорвался вибрацией. Не звонки – он, видимо, уже боялся услышать чей-то голос кроме моего. Но сообщения… Сообщения лились потоком, ядовитые, грязные, полные бессильной злобы. Каждое уведомление заставляло меня вздрагивать, как от удара током.
Я взяла телефон дрожащими руками. Последнее сообщение светилось на экране, будто выжженное кислотой:
«Сама-то хороша! Нашла кого побогаче! На машине! Продажная шлюха!»
Слова «продажная шлюха» снова, как в парке, ударили по воздуху. Но теперь не было рядом Маркуса, который мог бы нанести ответный удар. Была только я. И эта тишина. И эти слова, которые он надеялся вогнать мне в самое сердце. Горячая волна стыда и боли сменилась ледяным, кристальным спокойствием. Хватит. Просто хватит.
Я не стала удалять сообщение. Не стала блокировать номер. Я открыла чат и начала печатать. Медленно, чётко, передавая ледяное презрение:
«Константин. Твои слова – отражение твоего ничтожества. Мне жаль тебя. Мне жаль, что ты настолько убог, что меряешь всех деньгами и машинами, потому что сам ничего не стоишь. Ты не мужчина. Ты – жалкая, трусливая мразь, которая бьёт лежачего грязными словами. Наше общение окончено. Если ты напишешь или позвонишь ещё раз, следующее, что ты прочтёшь о себе, будет заявление в полицию о клевете и преследовании. И я обеспечу, чтобы его увидели все на твоей драгоценной кафедре. Отвали. Навсегда.»
Я отправила. И сразу же, не дожидаясь ответа заблокировала номер.
Телефон наконец умолк. Тишина в квартире стала не давящей, а очищающей. Я подошла к окну, глядя на город. Грудь вздымалась от ровного, глубокого дыхания. Не от рыданий. От освобождения.
Новое уведомление выдернуло меня из состояния опустошения. Не от Кости. От неизвестного номера. Сообщение было коротким:
'Адвокат свяжется с вами завтра утром.
Оформим заявление.
М. Д.'
Я замерла, вчитываясь в эти три строчки. Маркус Давидович. Он не просто ударил. Он начал войну по всем правилам. Его войну. И предложил мне в ней союзничество.
Глава 8
Все серьезно
Утро среды началось со звонка с незнакомого номера.
– Доброе утро, с вами говорит Людмила Викторовна, адвокат, представляю интересы господина Маркуса Давидовича.
Я села на кровати, мгновенно проснувшись. Так вот как это выглядит – «адвокат свяжется».
– Доброе утро, да, это Мария Соколова.
– Мария, здравствуйте. Мне поручено заняться вопросом о систематических оскорблениях и клевете в ваш адрес. Для начала процедуры мне нужны скриншоты всех оскорбительных сообщений, если они сохранились. А также ваше письменное заявление с изложением фактов, включая инцидент вчерашнего дня на парковке. Вы готовы предоставить эти материалы?
Она говорила быстро, чётко, без лишних эмоций. Как хирург перед операцией.
– Я… да, скриншоты есть. И заявление… я могу написать, – проговорила я, чувствуя, как внутри смешиваются облегчение и новая порция тревоги. Это становилось очень серьёзно.
– Отлично. Пришлите скриншоты на этот номер в мессенджере. Черновик заявления я вам скину шаблонным. Заполните, подпишите скан и верните. После этого мы подадим заявление в полицию и запрос в университет о служебном расследовании на предмет поведения сотрудника.
«В университет»… Значит, Маркус Давидович решил бить не только кулаком, но и по карьере. Холодно и эффективно.
– Хорошо, – сказала я. – Я всё сделаю.
– Ещё один момент. Господин Маркус Давидович просил передать: это не попытка давления на вас. Вы в любой момент можете отказаться от продолжения дела. Но если вы согласны, мы доведём его до конца. Жду материалы.
Она положила трубку, оставив меня в тишине с бьющимся сердцем. Это была не просто помощь. Это было полноценное втягивание в его методы ведения войны. Чисто, законно, безжалостно. Я вздохнула, открыла телефон и стала искать те самые грязные сообщения. Теперь они выглядели не просто как оскорбления, а как улики.
Я встала, ощущая тяжесть во всём теле, и налила себе крепкого кофе. Потом – долгий, почти болезненно горячий душ, пытаясь смыть с себя не только пот, но и это липкое чувство унижения, страх и остатки вчерашнего кошмара.
«Боги, – думала я, стоя под струями воды. – Стыдно-то как… Что Маркус Давидович всё это видел. Весь этот цирк. Мои слёзы. Мою беспомощность. И как он… вмешался». Мысль о его ударе до сих пор вызывала смешанные чувства. Это было спасение, но спасение такое… варварское. И от этого было ещё более неловко.
Завернувшись в халат, с мокрыми волосами, я потянулась к телефону, чтобы проверить время. И тут пришла смс. От Демида.
Моё сердце ёкнуло.
Демид:«Маша, привет! А что такое „шлюха“?»
Я ахнула, читая эти слова. Воздух перехватило. Ребёнок. Восьмилетний ребёнок спрашивает у меня значение этого грязного, похабного слова, которое вчера выкрикнул в мой адрес тот нехороший мужчина.
Я стояла посреди кухни в халате, потрясённая, чувствуя, как кровь отливает от лица. Сообщение продолжалось:
Демид:«Ну, вы же учитель русского, должны знать… А то Георгий отказался рассказывать, а у отца боюсь спросить.»
Вот оно. Детская логика, ставящая в тупик. Учительница должна всё знать. А взрослые отмалчиваются. И он, с его доверием и цепкой памятью, пришёл ко мне. Он запомнил это странное, резкое слово, прозвучавшее перед дракой. Слово, которое стало спусковым крючком для его отца.
Я села на стул, чувствуя, как мир снова начинает раскачиваться. Как ответить? Солгать? Сказать «не знаю» – и разрушить его веру в меня как в эксперта? Дать сухое, словарное определение? Но он почувствует фальшь и пойдёт искать ответ в интернете, где всё может быть объяснено куда грубее. Или… сказать правду? Горькую, страшную правду о том, что это обидное, плохое слово, которым злые и слабые люди пытаются унизить женщин, когда у них не остаётся других аргументов.
Но тогда придётся объяснять, почему это слово прозвучало. Придётся хотя бы частично приоткрыть завесу над вчерашним конфликтом. Над тем, что этот мужчина был когда-то мне близок, а теперь говорит гадости. Это слишком сложно для восьмилетнего мальчика, которого и так растили в теплице суровой, но стерильной взрослости, далёкой от таких грязных сцен.
Я закрыла глаза, собираясь с мыслями. Это был не просто вопрос о значении слова. Это был педагогический, этический и человеческий вызов. Первый по-настоящему трудный урок. И от того, как я на него отвечу, может зависеть многое в наших с Демидом отношениях – останусь ли я для него просто «училкой» или тем взрослым, которому можно задавать самые неудобные вопросы. И, возможно, в том, как Маркус Давидович будет видеть меня дальше – как проблему, принесшую в его дом грязную лексику, или как человека, который может грамотно и бережно оградить его сына от этой грязи.
Я: Демид, доброе утро. Это плохое, обидное слово. Очень плохое.
Демид: Да, я это понял. Папа так разозлился, когда тот мужчина его сказал. А что оно значит? Ну, например, могу я девочку, которая меня обидит, так назвать? Или нет?
Я снова почувствовала, как подкатывает тошнота от необходимости объяснять это. Но его вопрос был логичен. Он искал границы, понимание, как работает это «оружие».
Я: НЕТ. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни случилось, никогда, слышишь, НИКОГДА не используй это слово. Оно – как грязная лужа. Если ты его произнесёшь, то не её обольёшь грязью, а сам в этой луже окажешься. Это ниже твоего достоинства. Ты – умный, сильный мальчик. Сила и ум – не в том, чтобы обидеть плохим словом. Они – в том, чтобы быть выше этого.
Пауза. Я видела, как на экране телефона мигают три точки – он печатает.
Демид: А почему оно плохое? Оно же просто слово. Как «дурак», например.
Я: Потому что оно не про то, что человек сделал плохо. Оно про то, чтобы унизить, оскорбить, сделать маленьким и грязным. Оно придумано, чтобы ранить именно девочек и женщин. И тот, кто его использует, – не сильный. Он слабый. Потому что у него не хватает ума или смелости сказать что-то по делу. Он просто брызгает грязью. А ты хочешь быть таким?
Демид: Нет…
Я: Вот и хорошо. Запомни: есть слова, которые помогают, а есть – которые только ломают. Это слово – ломающее. Его не должно быть в твоём словаре. Никогда. Обещаешь мне?
Демид: Обещаю… А вы… вы сильно обиделись тогда?
Я: Да, Демид. Мне было очень обидно и неприятно. Но знаешь что? Меня защитили. И это – правильная реакция на такое слово. Не отвечать тем же, а просто не позволять, чтобы тебя так обижали. И защищать тех, кого обижают.
Демид: Как папа.
Я: Да. Как твой папа. Он показал, что это слово нельзя оставлять без ответа. Но лучший ответ – не кулак, хотя иногда и он нужен, а твёрдость и уверенность, что ты не позволишь с собой так обращаться. Понял?
Демид: Кажется, да… Спасибо, Маша.
Я: Спасибо тебе, что спросил. Всегда спрашивай, если что-то непонятно. Лучше спросить у того, кому доверяешь, чем гадать или искать в плохих местах.
Демид: Хорошо! А вечером можем в Соньку?
Я: Если все уроки сделаешь и если папа не будет против.
Демид: Он не против! Я уже спросил! До вечера!
Разговор закончился. Я отложила телефон, чувствуя странную смесь опустошения и облегчения. Это был один из самых трудных уроков в моей жизни, и я провела его по смс. Но, кажется, справилась.
И тут пришло новое сообщение. Уже с другого номера.
Неизвестный номер:«Мария Сергеевна. Благодарю за разъяснение сыну. Маркус Давидович.»
Кратко. Сухо. Но в этом «благодарю» был целый мир. Он видел переписку. Или Демид ему сам рассказал. И он… одобрил. Моё сердце отозвалось тихим, но тёплым стуком.
Я отложила телефон и подошла к окну и уставилась на серое небо над спальными районами. И меня осенило.
Я – передатчик. Прокладка. Буферная зона.
Маркус Давидович не может или не хочет объяснять сыну, что такое «шлюха». Георгий отмалчивается. Но мне – можно. Потому что я нанятый персонал. Потому что я безопасна. Я – тот самый «специалист», которого привлекли для решения деликатной проблемы: не только подтянуть русский, но и… восполнить какой-то дефицит нормального человеческого общения. Демид тянется ко мне не только за правилами правописания. Он тянется за сказкой на ночь, за игрой на площадке, за простым разговором о плохих словах. За тем, что, видимо, недополучает от своего холодного, прекрасного, недоступного отца.
А Маркус… Он наблюдает. Он контролирует. Он вмешивается, когда нужно нанести удар (буквально). И он благодарит, когда я делаю за него ту часть работы, которую он, по каким-то своим причинам, делать не может или не умеет. «Благодарю за разъяснение сыну». Не «спасибо, что помогли», а «спасибо, что выполнили функцию, которую я делегировал».
Меня использовали. Используют. И в какой-то степени я сама на это согласилась, подписав тот договор. Я стала частью механизма по коррекции воспитания «молодого господина». Удобным, компетентным, относительно дешёвым (по меркам его мира) инструментом.
От этой мысли стало горько. Но вместе с горечью пришло и жёсткое, трезвое понимание. Да, я – прокладка. Но прокладка – это тоже важная деталь. Она смягчает удары. Она предотвращает трение. Возможно, именно в этой роли я сейчас больше всего нужна Демиду. Чтобы быть тем взрослым, который не боится его вопросов, который может быть рядом не как начальник или слуга, а как… просто человек.
А что до Маркуса Давидовича… Он платит. Не только деньгами. Он платит тем, что допускает меня в своё пространство, тем, что доверяет (пусть и вынужденно) самое ценное – сына. И тем, что сегодня сказал «благодарю».
Может, это и есть наша странная сделка. Я отрабатываю долг, да. Но параллельно я становлюсь тем мостиком, по которому этот одинокий, слишком взрослый мальчик может хоть изредка перебираться в мир простых чувств. А его отец… наблюдает с другого берега, иногда подаёт знаки. И, возможно, именно через меня он тоже что-то пытается понять или достучаться.
Я вздохнула, повернулась от окна и пошла собираться. Чувство использованности никуда не делось. Но к нему добавилось что-то вроде ответственности. Да, я – передатчик. Но от того, какой сигнал я буду передавать, зависит очень многое. И эту роль, как ни крути, теперь нужно играть до конца. И играть хорошо.
«Сегодня сонька… – подумала я, просматривая гардероб. – Значит, надо одеться удобнее». Отложила в сторону строгие юбки-карандаши. Выбрала элегантные тёмно-серые брюки из мягкой ткани и простую, но хорошо сидящую шёлковую блузку без вычурностей. Удобно, стильно, и не сковывает движений, если придётся активно жестикулировать.
«Сегодня раньше… в пять. Боги, уже почти три». Я быстро собралась, на ходу просмотрев скинутую Георгием ссылку на программу по математике. Пробежалась глазами по темам: дроби, уравнения, начало геометрии… «Ну, всё просто. Значит, и с этим могу помочь».
Я вышла из подъезда – и замерла. У дома, как и всегда, стоял мой старенький «Солярис». Но рядом с ним, в безупречной стойке «смирно», ждал Георгий. Он был не за рулём внедорожника, а рядом с моей машиной.
– Добрый день, – сказал он, слегка кивнув. – Я рассчитал примерное время вашего выезда и подогнал ваш автомобиль. Чтобы вы не теряли времени.
– Добрый день… – я была ошеломлена. – Ого… Это… сильно.
Такого уровня сервиса я не ожидала. Они не просто встроили меня в своё расписание. Они начали оптимизировать моё время, мою логистику. Это было и лестно, и слегка пугающе. Значит, я теперь часть их системы настолько, что моё опоздание или неудобство – это сбой в их отлаженном механизме.
– Садитесь, пожалуйста. Поедем, – он открыл мне пассажирскую дверь моего же автомобиля.
Я молча кивнула и села. Было странно видеть Георгия за рулем «Соляриса». Он выглядел в нём как пилот космического корабля в кабине детской коляски, но его поза и концентрация оставались безупречными.
Машина тронулась плавно, совсем не так, как я вожу.
– Мария Сергеевна, – нарушил тишину Георгий, не отрывая глаз от дороги. – Спасибо, что Демиду разъяснили ситуацию с тем… словом.
– Не за что, – ответила я, глядя в окно. – Лучше уж я, чем он потом полезет искать значение в интернете или ещё куда похуже.
– Это точно, – коротко согласился Георгий, и в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, похожего на искреннюю озабоченность, выходящую за рамки служебного долга. – Молодой господин… он многое впитывает. И не всё, что впитывает, стоит понимать.
В его словах был целый мир намёков. На что ещё «впитывал» Демид? На холодность отца? На изоляцию? На груз ожиданий? Я промолчала, понимая, что Георгий выдал мне кусочек доверия, и давить на него расспросами нельзя.
Мы ехали в тишине, но теперь это молчание было не неловким, а скорее… союзническим. Мы оба, каждый по-своему, были вовлечены в жизнь того мальчика в огромном доме на Рублёвке. И, кажется, оба хотели для него лучшего, чем просто бездушное следование правилам «высшего света».
– Знаете, – после паузы сказал Георгий, его голос в тишине салона звучал непривычно задумчиво, – непривычно видеть молодого господина таким… открытым. На площадке, в сообщениях… Обычно он держится весьма сдержанно.
– Он ребёнок, – мягко возразила я, но сама понимала, что это не просто констатация. Это было напоминание нам обоим.
– Да, – согласился Георгий. – Но, как вы, наверное, уже могли заметить, семья… не простая. Обстоятельства не всегда позволяют быть просто ребёнком.
Его слова были осторожны, но в них сквозила та самая правда, которую я сама начала ощущать кожей. Я почувствовала, как нарастает внутреннее сопротивление – не хотелось обсуждать за спиной ни Демида, ни, тем более, Маркуса Давидовича.
– Я не смею анализировать или что-то думать в эту сторону, – аккуратно, но твёрдо сказала я, глядя на его затылок в зеркале заднего вида. – Моя задача – помогать с учебой. И, по возможности, быть… просто взрослым, которому можно задать вопрос.
Георгий на секунду встретился со мной взглядом в зеркале, и на его обычно невозмутимом лице промелькнула лёгкая, почти неуловимая улыбка.
– Всё так, – кивнул он. – Но от глаз, мисс Мария, не скроешь. Особенно – от внимательных.
В его словах не было угрозы. Было… признание. Он видел, что я не просто механический исполнитель. Что я вижу их – не как картинку из журнала, а как людей со своей сложной, возможно, болезненной динамикой. И, кажется, он это не только принимал, но и в какой-то мере одобрял.
Мы подъехали. Георгий, с присущей ему безупречностью, открыл мне дверь. Я ещё не успела сделать шаг, как на пороге дома появилась живая, энергичная фигурка. Демид, не в силах сдержать нетерпения, подпрыгивал на месте.
– Мария Сергеевна! Пойдёмте скорее! Я быстро-быстро всё сделаю по урокам, и – в Соньку! Прям сразу! Я уже мяч приготовил!
Его энтузиазм был таким заразительным и таким нормальным после тяжёлого разговора в машине, что я не могла не улыбнуться.
– Давай, заряженный, – сказала я, поднимаясь по ступеням. – Но сначала – диктант и сказка. Без этого никакого футбола. Договорились?
– Договорились! – он схватил меня за руку и почти потащил за собой в дом, в сторону нашего класса, оставив Георгия с его тихими наблюдениями и мне – странное чувство, что я шагаю не просто на урок, а глубже в самую сердцевину этой «непростой» семьи.
Он вбежал в учебную комнату и шумно уселся за парту, от нетерпения ёрзая на стуле.
– Давайте скорее! Диктант, сказка и – сонька!
Я улыбнулась, ставя на стол свою сумку. Его энергия была лучшим лекарством от всех вчерашних и сегодняшних тяжёлых мыслей.
– Хорошо, хорошо, – успокоила я его, доставая листок. – Но правила знаешь? Сначала – работа. Качественная. Потом – игра. Итак, тема диктанта: «Весна в городе». Готов? Берём ручку.
Он тут же выпрямился, приняв вид предельно серьёзного ученика, но в уголках его глаз всё ещё танцевали весёлые чертики.
– Готов!
Я начала диктовать, специально включив в текст несколько «опасных» мест на те правила, которые мы проходили. Он писал, высунув кончик языка от усердия, иногда замирая, чтобы вспомнить правописание. Было видно, что он старается не просто для оценки, а чтобы поскорее получить свой заслуженный приз.
– Готово! – он с силой поставил точку и потянул тетрадь ко мне.
Я быстро проверила. Одна ошибка на пропущенный мягкий знак. В целом – отлично.
– Молодец! Пять с минусом. Минус – вот здесь. Помнишь правило?
– Помню! – он кивнул. – Это глагол, и он отвечает на вопрос «что делать?», значит, нужен мягкий знак. Я просто торопился.
– Именно. Торопливость – главный враг грамотности. Но для первого сегодняшнего захода – прекрасно. Сказку выбирай.
Он тут же полез в рюкзак и достал не учебник, а тоненькую, красочно иллюстрированную книжку – «Маленький принц». Я удивилась.
– Это мы в школе внеклассно читаем, – объяснил он. – Но я не всё понял. Можно про него?
– Можно, – я снова улыбнулась. Это был неожиданный и очень взрослый выбор для «сказки». – Но это не совсем сказка на ночь. Это философская притча. Будем разбираться.
Мы прочитали первую главу. Он слушал внимательно, задавал вопросы: «А почему он нарисовал удава, который съел слона? Взрослые действительно такие глупые?» Я объясняла, как могла, чувствуя, как сама погружаюсь в этот странный, мудрый мир.
– Ладно, – сказал он, когда я закрыла книгу. – Теперь я понял про удава. А теперь – в соньку!
Он выскочил из-за парты и снова схватил меня за руку и потянул в глубь дома.
– Мария Сергеевна, а вы хоть раз играли? А то вдруг вы только подтягиваться умеете, а в FIFA – нет?
– В футбол на улице – да, – призналась я, сбиваясь с ног за его стремительным марш-броском по коридору. – А вот в «Соньку»… честно? Нет. Я больше по старым добрым «танчикам» или квестам.
– О! Значит, научу! Я же профессионал! – заявил он, и в его голосе снова зазвучали отцовские нотки уверенности, но теперь они были направлены на покорение виртуальных футбольных полей.
Он привёл меня в свою игровую комнату. Это был не детский беспорядок, а скорее минималистичный high-tech коворкинг для развлечений: огромный экран, игровое кресло, аккуратные стеллажи с дисками и приставками. Всё чисто, дорого и… немного бездушно. Как и всё в этом доме.
– Так, садись! – он сунул мне в руки один геймпад, сам схватил второй и устроился рядом на пуфе. – Я тебе правила объясню. Это FIFA 25. Вот это – пас, это – удар, это – финт. Я буду за «Манчестер Сити», а ты… выбери любую команду, всё равно проиграешь!
Я рассмеялась, принимая вызов. На экране загорелись яркие цвета стадиона. Я выбрала первую попавшуюся команду – «Спартак», из-за ностальгии. Первые минуты были катастрофой. Мои виртуальные футболисты бегали как пьяные, пасы летели не туда, а Демид, хихикая, забивал мне гол за голом.
– Видишь? Профессионал! – ликовал он после очередного красивого гола в стиле «рабоны».
– Дай-ка мне привыкнуть, наглец! – огрызнулась я, но смех прорывался сквозь притворное раздражение.
И постепенно я втянулась. Мы кричали, спорили о несправедливых фолах (я) и хвастались крутыми голами (он). В этот момент он не был «молодым господином». Он был просто мальчишкой, увлечённым игрой. А я… я на время забыла, где нахожусь и кто его отец.
Дверь в комнату была приоткрыта. И в какой-то момент, оторвав взгляд от экрана после моего первого случайного, но очень красивого гола, я мельком увидела в щелке двери неподвижную тень. Высокую, стройную. Маркус Давидович. Он стоял и молча наблюдал. Не за уроками. Не за поведением. А за тем, как его сын, забыв о всей своей «важности», хохочет и спорит из-за видеоигры с молодой женщиной в деловых брюках, которая только что учила его русскому языку.
Он не вошёл. Не сделал замечания. Просто постоял немного, а потом так же бесшумно исчез.
А мы доиграли матч. Я, разумеется, проиграла с разгромным счётом.
– Ну ничего! – великодушно заявил Демид, выключая приставку. – Для первого раза даже неплохо! В следующий раз научу тебя делать «эль-транко»!
Я улыбнулась, откладывая геймпад. Этот «урок» прошёл не по плану. Но, возможно, он был нужнее всех грамматических правил. Потому что здесь, за виртуальным футболом, мы строили не учебный, а человеческий контакт. И, судя по тени в дверном проёме, отец это видел. И, похоже, снова не стал вмешиваться.
– Да, кстати! – Демид отложил геймпад, как будто только что вспомнил что-то очень важное. – Папа разрешил заниматься математикой! И просил узнать, когда у вас свободны дни.
Я обрадовалась. Это было признание моей компетентности, пусть и в виде делового запроса.
– Отлично! А у тебя как с расписанием? Я могу в оставшиеся дни – во вторник, четверг и, если очень нужно, в субботу утром.
– Очень нужно! – тут же закивал он. – Значит, вторник, четверг, суббота! Георгию скажу, он внесёт в график.
Он замолчал, вдруг заерзал и потупил взгляд, перебирая шнурки от геймпада. Такая внезапная застенчивость была ему совсем не свойственна.
– Мария Сергеевна, а… эм… вот вы же девочка…
– Ну, да, последний раз проверяла – девочка, – улыбнулась я, стараясь говорить легко, чувствуя, что назревает что-то важное.
Он пододвинулся ближе и понизил голос до конспираторского шёпота, хотя мы были одни в комнате:
– Просто… эм… мне девочка одна нравится. В школе. А вот как ей сказать, чтобы она… ну, не рассмеялась или ещё чего…
Я сидела на ковре рядом с ним, как вкопанная. Мозг лихорадочно заработал. Восемь лет. Первая симпатия. И он спрашивает об этом у меня. Не у отца. Не у Георгия. Не у школьных приятелей. У своей репетиторши по русскому, которая въехала в машину отца.
Сердце екнуло – от умиления, от ответственности, от понимания, какой это хрупкий и важный момент.
– О… эм… – я сама запнулась, собираясь с мыслями. – А ты у папы спрашивал? Ты же мальчик, он тоже был мальчиком, наверняка…
– Ну, эм, нет… – Демид покраснел и отвернулся. – С папой про такое… как-то не очень. Он скажет: «Не время, учёба важнее» или что-то в этом роде. А я подумал, что… эффективнее будет у тебя спросить. Ты же девочка. И со своей стороны видишь… по-другому.
Слово «эффективнее» прозвучало так по-взрослому, так по-маркусовски, что я чуть не фыркнула. Но его искренность была неподдельной. Он подошёл к этому как к задаче, которую нужно решить оптимальным способом. И выбрал меня в качестве эксперта.
Я сделала глубокий вдох, отодвинув в сторону мысли о том, как отреагирует на такие консультации его отец.
– Хорошо, – тихо сказала я. – Раз доверил – значит, попробуем разобраться. Но давай договоримся: это будет наш секрет. Пока. Ладно?
Он кивнул, и в его глазах вспыхнула надежда и огромное облегчение.
– Во-первых, – начала я осторожно, – смеяться она не должна. Если девочка хорошая и умная. А если посмеётся над твоими чувствами – значит, она не очень-то и хорошая, и не стоит из-за этого переживать. Но давай исходить из лучшего. Расскажи, что она за девочка? Чем увлекается?
Он оживился:
– Её зовут Алиса. Она новая, из Англии приехала. У неё волосы рыжие, и она очень здорово рисует! И по-русски ещё плохо говорит, но смешно, не как все.
– Понимаю, – я улыбнулась. – Значит, она творческая, необычная. Может, начать с общего дела? Предложить ей вместе что-нибудь нарисовать? Или помочь с русским? Ты же отлично знаешь язык, можешь быть её гидом.
Лицо Демида озарилось, как будто я открыла ему великую тайну.
– Точно! Можно помочь с русским! Это же… естественно! Спасибо, Мария Сергеевна!
– Не за что, – я потрепала его по волосам, а он на этот раз даже не отпрянул. – Главное – будь собой. И будь добрым. Девочки это ценят. Договорились?
– Договорились! – он вскочил на ноги, полный новых планов. – Теперь точно завтра подойду!
В этот момент в дверь тихо постучали. Вошёл Георгий.
– Молодой господин, пора готовиться к ужину. Мисс Мария, машина подана.
Мы переглянулись с Демидом. В наших взглядах было секретное соглашение. Я поднялась, собирая вещи.
– До четверга, Демид, – поправила я себя, собирая вещи. – Завтра у нас математика. И помни про секрет.
– Помню! – он шёпотом ответил и убежал, оставив меня наедине с Георгием.
Тот проводил меня до выхода, и в его взгляде, как мне показалось, было молчаливое понимание. Он видел, как Демид выбежал из комнаты окрылённым. И, возможно, догадывался, о чём мы говорили.
Я ехала домой с тёплым, но тревожным чувством на душе. Я только что стала не просто репетитором, не просто «передатчиком». Я стала доверенным лицом. И это было одновременно и почётно, и страшно. Потому что в мир восьмилетнего мальчика, который «не такой, как все», я только что внесла что-то очень личное. И как на это посмотрит его отец, холодный и всевидящий Маркус Давидович, я не знала.
Мысли крутились, как белка в колесе: дроби и уравнения, детская влюблённость, оценивающий взгляд Маркуса, необходимость самой повторить школьную программу элитной школы… Впереди был ещё один шаг вглубь этой странной вселенной.
Я подъехала к своему дому, к своему островку нормальности, и уже собиралась выключить зажигание, как замерла.
У подъезда, прислонившись к стене, стоял он. Костя. На его лице цвел синюшно-багровый синяк – живое напоминание о вчерашнем кулаке Маркуса Давидовича. Но это было не самое страшное. Самое страшное было в его глазах. В них горела тихая, концентрированная, безумная злоба. Он не метался, не кричал. Он просто стоял и ждал. Как паук.
Сердце упало куда-то в пятки, в ушах зашумело. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я не стала выходить. Не стала даже глушить мотор. Резко посмотрела по зеркалам, вывернула руль и, нажав на газ, рванула от подъезда прочь. В зеркале заднего вида мелькнуло его лицо, искажённое яростью от того, что добыча ускользнула.
Я отъехала на пару кварталов, забилась в угол пустой парковки у супермаркета и, дрожащими руками, стала рыться в телефоне. Набрала Аню.
Она взяла на первом гудке.
– Маш? Что случилось?
– Он… он у моего подъезда, – выдавила я, с трудом контролируя голос. – Костя. С синяком. Стоит и ждёт. Смотрит… Ань, он смотрит как ненормальный.
– Блядь, – кратко и выразительно выругалась Аня. – Слушай меня внимательно. Ты НИКОГДА не подъезжаешь к дому одна, пока эта ситуация не разрешится. Поняла? Никогда. Маша, мчи ко мне. Сейчас же. Не останавливайся, не думай. Просто езжай. Двери будут открыты.
Её команда, чёткая и безоговорочная, была как спасательный круг. Не надо было думать, принимать решения. Просто выполнить.
– Хорошо, – прошептала я. – Я еду.
– Молодец. Включи навигатор и гони. По дороге звони, если что. Если увидишь, что он за тобой – сразу на любую заправку, в отделение полиции или под охрану ТЦ и звони 112. Я предупрежу консьержку, тебя сразу пропустят. Гони!
Мы положили трубки. Я трясущимися руками вбила в навигатор адрес Ани и рванула в поток машин. Сердце бешено колотилось, но её команды структурировали панику. Я не оглядывалась, следила за дорогой и зеркалами. Поп-музыка из радио казалась сейчас кощунственной, и я выключила её, оставив только голос навигатора и шум двигателя.
Дорога до Аниной квартиры в центре показалась вечностью. Каждая машина похожего цвета заставляла вздрагивать. Но вот знакомый дом, шлагбаум (консьержка, как и обещала Аня, тут же подняла его, увидев номер), тёмный двор.
Я заглушила машину в самом освещённом углу и почти выбежала из неё, бросившись к подъезду. Двери действительно были открыты. Я влетела в лифт и, только когда двери её квартиры захлопнулись за моей спиной, а Аня обхватила меня крепкими объятиями, я позволила себе выдохнуть и расплакаться – от страха, от злости, от бессилия.
