Текст книги "Все началось с измены (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 26
Вместе

Проснулась я от тишины. Не от звуков, не от кошмара, а от её густого, бархатного качества. Впервые за долгое время – просто сон. Без провалов, без вспышек ужаса, без липкого пота. Просто тёмная, ровная вода, из которой я вынырнула свежей, хоть и всё ещё уставшей.

Свет из-за штор был ещё утренним, розовато-серым. Выходной. Это знание пришло само собой, успокаивающе.

Я повернула голову на подушке. Он лежал рядом. Маркус. Спал. Его лицо, обычно такое собранное даже во сне, сейчас было расслабленным. Длинные тёмные ресницы лежали на скулах, губы чуть приоткрыты. Дыхание – глубокое и ровное. Он лежал на спине, одна рука всё ещё лежала поверх одеяла между нами, как будто даже во сне сохраняя связь.

Я не шевелилась, боясь потревожить этот редкий, хрупкий момент. Смотрела на него. На тень щетины на щеках, на знакомую линию брови, на ту прядь волос, что всегда падала ему на лоб. Это был он. Мой Маркус. Не начальник, не властный хозяин дома, не человек, готовый снести мир ради мести. Просто мужчина. Уставший. Спит рядом со мной.

Я вспомнила его вчерашние слова: «Я буду здесь всю ночь». И он был. Не на диване. Здесь. И, судя по его сну, эта ночь тоже была для него первой по-настоящему спокойной. Я осторожно протянула руку и кончиками пальцев едва коснулась его руки, лежащей на одеяле. Тепло. Реальность. Моя.

Он вздохнул глубже, шевельнулся, но не проснулся. Его пальцы сомкнулись вокруг моих.

Я улыбнулась, закрыла глаза и просто лежала так, слушая его дыхание и тиканье старинных часов в коридоре. Дом просыпался. Где-то внизу, наверное, уже шевелился Георгий. Скоро забеспокоится Демид. Будет завтрак, тихие разговоры, планы на ленивый день.

Но этот момент, этот рассветный час тишины и простора рядом с ним – был только наш. Первый день нашего настоящего возвращения. Не из больницы, а к себе. К этой новой, пока ещё не до конца освоенной, но уже бесконечно родной жизни – вместе.

– Уже проснулась? – спросил он

Его голос прозвучал низко, хрипловато от сна, но абсолютно ясно. Он не открывал глаз. Казалось, он почувствовал моё бодрствование сквозь сон, по изменению ритма моего дыхания или просто по тому, как я смотрела на него.

Я улыбнулась, глядя на его всё ещё расслабленное лицо.

– Да, – прошептала я в ответ. – А ты?

– М-м, – он промычал, и уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Наконец он открыл глаза. Зелёные, немного затуманенные сном, но мгновенно фокусирующиеся на мне. – Теперь да. – Он повернулся на бок, чтобы смотреть на меня прямо, его рука, лежавшая поверх одеяла, потянулась и коснулась моей щеки. – Как спалось?

– Хорошо, – ответила я честно, прижимаясь щекой к его ладони. – Просто… спалось. Без всего. Ты?

Он помолчал, его взгляд стал изучающим, будто проверяя мои слова.

– Лучше, чем за всю прошлую неделю, – признался он наконец. – Знать, что ты здесь, рядом, и спишь… это лучший транквилизатор.

Он приподнялся на локте, его тень накрыла меня.

– Ничего не болит? – спросил он уже более деловым тоном, но в глазах оставалась тревога.

– Немного. Голова. Но не сильно, – поспешила я его успокоить. – И… голодна.

Это заявление, кажется, обрадовало его больше, чем заверения о здоровье. Пища – это жизнь, это нормальность.

– Отлично, – сказал он, и его лицо наконец осветилось настоящей, лёгкой улыбкой. – Значит, Георгию будет чем заняться. А нам… – он бросил взгляд на окно, где свет становился ярче, – нам стоит насладиться этим. Просто лежать. Пока дом не проснётся окончательно и не начнёт требовать своего.

Он снова опустился на подушку, но теперь повернулся ко мне, обвивая рукой мою талию и притягивая чуть ближе, осторожно, без давления. Просто чтобы чувствовать.

– Согласна, – прошептала я, закрывая глаза и наслаждаясь теплом его тела и непривычной, сладкой ленью выходного утра.

За дверью послышались осторожные шаги – наверное, Георгий. Потом – более быстрые: Демид. Но пока что дверь в спальню оставалась закрытой и у нас было это тихое утро. Наше первое мирное утро после бури. И оно было прекрасно в своей простой, обыденной, такой долгожданной нормальности.

Его рука медленно, почти гипнотически гладила меня по спине через тонкую ткань сорочки. Каждое прикосновение было тяжёлым, полным невысказанной нежности и той самой, глубокой усталости, что остаётся после долгой битвы. Я зарылась в него глубже, уткнувшись лицом в его шею, в тёплую кожу, пахнущую сном и им. Это был мой якорь. Единственная точка реальности, которая не колебалась.

И тогда, прямо над моим ухом, в тишине нашей комнаты, прозвучали слова, которые он, наверное, носил в себе все эти дни, но не решался высказать. Голос его был низким, сдавленным, лишённым всей привычной твёрдости.

– Маша… я… я боялся, что потерял тебя. Совсем.

От этих простых слов у меня внутри всё сжалось. Это был не Маркус-защитник, не Маркус-мститель. Это был просто человек. Напуганный до смерти. Потерявший опору. Тот, кто видел, как мир, который он только начал выстраивать, рухнул у него на глазах.

Я не нашла слов. Какие слова могли покрыть этот страх? Вместо этого я обняла его сильнее. Вцепилась в его рубашку, прижалась всем телом, стараясь передать через это объятие всё: «Я здесь. Я жива. Ты не потерял. Ты нашёл. Ты всегда найдёшь».

Он ответил на это объятие, сжав меня так, что на секунду стало трудно дышать. Но это была не боль, а необходимость. Физическое подтверждение того, что я здесь, в его руках, целая.

– Я знал, что он где-то есть, – прошептал он уже в мои волосы, его голос стал тише, но напряжённее. – Знал, что он зол. Но допустить такое… Просто думать об этом… – Он не договорил, но я чувствовала, как по его спине пробежала мелкая дрожь.

– Он не отнимет у нас ничего больше, – сказала я твёрдо, насколько позволял шёпот, прижатый к его коже. – Ни одного дня. Ни одной ночи. Ничего. Ты слышишь?

Он сделал глубокий, прерывистый вдох, как будто впервые за долгое время позволяя себе дышать полной грудью.

– Слышу, – выдохнул он. Потом отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его глаза были влажными. Я видела слёзы в его глазах впервые. – И я больше не допущу. Никогда. Ты – моя. Наша. И этот дом… он теперь твой щит. На всю жизнь.

Это было не романтическое признание. Это была клятва. Суровая, выкованная в горниле его страха и ярости. Он не просто любил меня. Он брал на себя ответственность за мою безопасность, за моё будущее, как самое главное дело своей жизни.

Я кивнула, не в силах говорить, и снова прижалась к нему. Мы лежали так, сплетённые воедино, пока за окном окончательно не рассвело, а шаги за дверью не стали отчётливее. Но даже когда в дверь осторожно постучали и просунулась взъерошенная голова Демида, Маркус не спешил меня отпускать. Он лишь ослабил хватку, позволив мне повернуться к сыну, но его рука так и осталась лежать у меня на талии, тёплая, тяжёлая, неотъемлемая. Как и его слова. Как и этот новый, нерушимый обет, данный в тишине рассвета.

Демид, забравшийся к нам на кровать и устроившийся между нами, посмотрел на отца своими большими, серьёзными глазами. Вопрос висел в воздухе уже несколько дней, но он боялся его задавать. Сейчас, в этой утренней безопасности, под защитой наших объятий, он набрался смелости.

– Папа… – начал он, ковыряя пальцем узор на одеяле. – А что… что с ним стало? С тем… плохим дядей?

Маркус не сразу ответил. Его рука на моей талии слегка напряглась. Он посмотрел на сына, и в его взгляде не было ни гнева, ни желания скрыть. Была суровая, взрослая правда.

– Его задержали в том же доме, сын, – сказал он ровным, спокойным тоном, без лишних подробностей. – С полицией, которая приехала за Машей. У него нашли оружие. Были записи на телефоне… и другие доказательства. За это его точно посадят. Надолго. Будь уверен.

Демид слушал, не мигая. Потом кивнул, как будто получил важную, но ожидаемую информацию.

– Хорошо, – сказал он просто. И после паузы добавил: – Чтобы он больше никогда никого не обидел. Особенно Машу.

– Чтобы больше никогда, – твёрдо подтвердил Маркус. Его взгляд встретился с моим, и в нём я прочитала то, что не сказал сыну: что этот человек больше не увидит свободы. Что Маркус сам проследит за каждым этапом суда, за каждым днём в камере. Что месть будет холодной, законной и неумолимой. И что Демиду пока знать об этом не нужно.

Я сама кивнула, глядя на Демида, подтверждая его слова. Не для того, чтобы его успокоить. А потому что сама в это верила. Верила в непоколебимость Маркуса, когда дело касалось защиты своего. Верила в то, что система, которой он умел управлять, теперь будет работать на нас.

– А теперь, – сказал Маркус, меняя тему лёгким шлепком Демида по плечу, – поскольку у нас тут образовался самый ленивый утренний клуб, кто-то должен сообщить Георгию, что завтрак нам понадобится на троих. И, возможно, на террасе. Что скажешь, главный по связи?

Демид тут же воодушевился, скатился с кровати и помчался к двери, забыв о тяжёлых вопросах. Кошмар отступал, растворяясь в простых, бытовых задачах.

Когда дверь захлопнулась, Маркус снова посмотрел на меня.

– Всё кончено, – сказал он тихо, но с той же железной интонацией. – Теперь только вперёд. К бассейну. К клубнике. Ко… всему остальному.

И в его словах не было угрозы или мстительного торжества. Было спокойное утверждение факта. Одна глава закрыта. Намертво. И мы, наконец, могли перевернуть страницу. Чтобы начать новую. Вместе.

Я медленно, преодолевая слабость и скованность в мышцах, спустила ноги с кровати. Пол был прохладным под босыми ступнями. Маркус тут же приподнялся, его взгляд, полный заботы, следил за каждым моим движением.

– Маш… – он начал, его голос был мягким, но настойчивым. – Может, помочь? Я… – он запнулся, и я поняла, о чём он: помочь подняться, дойти, а может, и просто быть рядом, потому что видеть, как я шатаюсь, для него было пыткой.

Но мысль о том, что он увидит всё… все эти сине-жёлтые разводы, пятна, следы пальцев на моих боках, на бёдрах… Она вызывала во мне приступ почти физического отвращения. Не к нему. К этим отметинам. К тому, что они напоминали. Я не хотела, чтобы эти следы чужой ненависти и насилия стали частью его образа меня. Не сейчас. Не в наш первый мирный день.

– Нет… – я покачала головой, уже вставая и опираясь на тумбочку для равновесия. Голос мой прозвучал тише, чем я хотела. – Не надо. Я… я сама. Всё в порядке.

Я не посмотрела на него, чувствуя, как он замер на краю кровати. Я знала, что он видит сквозь мою ложь. Видит, как я еле держусь, как берегу каждое движение. Но он также, кажется, понял мою потребность. Потребность в этой маленькой иллюзии нормальности, в приватности даже перед ним. Особенно перед ним.

– Хорошо, – наконец сказал он, и в его голосе слышалось вынужденное принятие. – Но дверь не закрывай. На всякий случай.

Я кивнула, не оборачиваясь, и побрела в ванную. Дверь я оставила приоткрытой, как он просил, – тонкий компромисс между моим желанием уединения и его потребностью контролировать, что я в безопасности.

Включила воду, дала ей стать тёплой, и только тогда рискнула снять ночную сорочку. В зеркале мелькнуло отражение – бледное, с тёмными кругами под глазами и… да, со следами. Я быстро отвернулась, ступила под струи. Вода смывала остатки больничного запаха, но не могла смыть воспоминания, запечатлённые на коже. Я стояла, уткнувшись лбом в прохладную кафельную плитку, и позволила воде течь по спине, смывая не грязь, а ощущение его прикосновений, его дыхания на своей шее.

Из спальни доносилось тихое шуршание – он встал, ходил по комнате. Не заходил, но и не уходил. Просто был рядом. За приоткрытой дверью. Моя невидимая стража, уважающая мои границы, но не отпускающая дальше, чем на крик и в этом была странная смесь чувств: стыд за свои синяки, потребность спрятаться и в то же время – глубокая, почти болезненная благодарность за то, что он просто там. Ждёт. Не настаивает. Не требует. Просто ждёт, когда я буду готова выйти к нему – чистой, в своём халате, уже немного более «своей», чем минуту назад. Готовой к новому дню, к завтраку на террасе, к будущему, которое мы должны были строить, несмотря ни на что. Даже несмотря на эти синие тени на моей коже, которые со временем тоже исчезнут.

Руки. Пальцы, запястья – в синяках от его хватки, от верёвки. Живот – большое жёлто-зелёное пятно, уродливое напоминание о тупых ударах ботинком. Самое страшное – шея. Тёмные, уже побуревшие отпечатки пальцев, как клеймо, как печать того момента, когда мир сузился до нехватки воздуха и безумия в его глазах.

Я сглотнула, глотая комок тошноты и стыда. Быстро, почти судорожно, вытерлась грубым полотенцем – каждое прикосновение к больным местам заставляло вздрагивать. Потом накинула халат, плотно запахнула его, как будто могла спрятать под тканью не только синяки, но и всю ту ночь.

Я вышла из ванной, всё ещё неся на себе весь этот груз, и он тут же был рядом. Маркус. Он не бросился, не сделал резких движений. Он просто подошёл и обнял меня. Крепко, но так осторожно, будто боялся сделать больно. Его руки легли на мою спину, минуя болезненные места, его лицо прижалось к моим ещё влажным от воды волосам.

Он не сказал ни слова. Не сказал «я вижу» или «какой кошмар». Он просто держал. И в этом молчаливом объятии было всё: и боль, которую он чувствовал за меня, и ярость, которую он сдерживал, и обещание, что эти следы когда-нибудь исчезнут. Что они не определяют меня. Не определяют нас.

Я позволила себе обмякнуть в его объятиях, уткнувшись лицом в его грудь. Халат между нами казался ничтожной преградой. Он видел. Конечно, видел. И от этого знания мне стало не стыдно, а… горько. Горько за то, что он должен это видеть. За то, что его память теперь тоже будет хранить эти образы.

– Прости, – прошептал он наконец, и его голос прозвучал прямо у моего уха, сдавленно.

– За что? – выдохнула я.

– За то, что не уберёг. За то, что эти… следы теперь есть. На тебе.

– Это не твои следы, – сказала я твёрже, чем ожидала. – Это его. А твои… – я не нашла слов и просто прижалась сильнее.

Он вздохнул, и его руки сжали меня чуть крепче, но всё ещё бережно.

– Они сойдут, – сказал он уже другим тоном – твёрдым, почти клиническим. Как будто ставил диагноз и давал прогноз. – Каждый день. Пока не исчезнут совсем. А мы… мы поможем им сойти быстрее. Хорошей едой. Солнцем. Смехом. Всеми силами.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был чистым, без тени брезгливости или жалости. Была только решимость.

– А теперь идём. Демид, наверное, уже устроил допрос Георгию по поводу меню. И солнце на террасе уже ждёт, чтобы начать свою работу.

Он взял меня за руку – осторожно, обходя синяк на запястье – и повёл из комнаты. И я пошла за ним, всё ещё чувствуя тяжесть на коже, но уже не такую невыносимую, потому что его рука в моей была тёплой и живой. А впереди был завтрак, солнце и день, который принадлежал только нам. День, в который эти синие и жёлтые тени уже не имели права врываться без спроса.

Я сидела за столом на террасе. Солнце ласково грело спину, с тарелки поднимался аромат свежеиспечённых круассанов и кофе. Всё было так, как должно быть в идеальное утро выходного дня. Но ощущение было… двойственным. Спокойствие, да. Но тяжёлое, как одеяло после болезни. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом еды. Я чувствовала на себе взгляды.

Георгий, ставя передо мной чашку, на мгновение задержал взгляд. Он увидел. Не просто общую хрупкость, а конкретные детали: синеватые разводы на моих запястьках, выбивающиеся из-под рукавов халата. Особенно – шею. Его всегда безупречно невозмутимое лицо дрогнуло. Он сглотнул, и движение его кадыка было резким, почти болезненным. Он быстро отвел глаза, но в них успел промелькнуть тот же ужас и ярость, что я видела у него на пороге. Казалось, для него эти синяки были не просто отметинами на коже, а оскорблением всему порядку и безопасности, которые он призван был хранить в этом доме.

– Спасибо, Георгий, – тихо сказала я, пытаясь вернуть всё в нормальное русло.

– Не за что, – ответил он, и его голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Он удалился, но я чувствовала, что его спина остаётся напряжённой.

А потом был Демид. Он сидел напротив, ковыряя вилкой омлет. Но не ел. Он смотрел. Сначала украдкой, потом всё прямее. Его детский взгляд, обычно такой ясный и любопытный, сейчас был полон недетской тревоги. Он видел синяки на моих руках. Видел, как я бережно двигаюсь. И, самое главное, он, кажется, впервые по-настоящему увидел следы на моей шее. Не как абстрактную «боль», а как конкретное доказательство насилия. Его лицо побледнело. Он казался… испуганным. Не так, как боится темноты или грозы. А тихо, глубоко. Как будто его безопасный мир дал трещину, и сквозь неё заглянуло что-то уродливое и настоящее.

– Маша… тебе больно? – наконец выдохнул он, отложив вилку.

Маркус, сидевший во главе стола, перевёл на него тяжёлый взгляд, но промолчал, давая мне ответить.

– Немного, – честно сказала я, стараясь улыбнуться. – Но уже гораздо меньше, чем было. И с каждым днём будет всё лучше. Видишь, я уже за столом. Скоро и с тобой в «Монополию» сыграю.

Он кивнул, но не убедился. Его взгляд снова скользнул по моей шее, и он сглотнул, подражая неосознанно Георгию.

– Он… он сильно тебя бил? – спросил он уже шёпотом.

Маркус резко поднялся.

– Демид…

– Да, – перебила я Маркуса, глядя прямо на Демида. Лгать сейчас было бы хуже. – Бил. Но теперь он не сможет этого делать. Ни со мной, ни с кем-либо. Понимаешь?

Демид смотрел на меня, и в его глазах шла внутренняя борьба: между страхом и желанием быть сильным, между детской потребностью в защите и новым, горьким знанием о зле.

– Я… я тебя защищу в следующий раз, – вдруг выпалил он, и его маленькие кулачки сжались. – Я вырасту большим и сильным. И никого не подпущу.

От этих слов у меня сжалось сердце. Не от страха за него, а от этой безумной, трогательной смеси детской бравады и серьёзного намерения.

– Спасибо, мой защитник, – сказала я мягко. – Но давай договоримся, что «следующего раза» не будет. А сейчас… давай просто позавтракаем. Солнце светит, клубника зреет. Всё самое плохое – позади. Правда?

Он посмотрел на меня, потом на отца, который снова сел, кивнув ему почти не заметно. Демид вздохнул, разжал кулачки и снова взял вилку.

– Правда, – согласился он, но в его голосе ещё звучала тень. И я знала, что эти синяки, эти испуганные взгляды – они тоже стали частью нашей общей истории. Частью, которую нам всем предстояло переварить и пережить. Вместе. За этим утренним столом, под этим мирным солнцем, которое медленно, но верно начинало разгонять не только ночной холод, но и тот гнетущий осадок, что висел в воздухе.

Глава 27
Будем наверстывать

Время, казалось, наконец-то заработало в привычном, плавном ритме. Три недели. Синяки на руках и животе поблёкли, превратились в едва заметные жёлтые тени, а потом и вовсе сошли. Давящая тяжесть в голове, постоянный спутник сотрясения, растворилась, уступив место ясности. Даже следы на шее стали бледными, почти невидимыми линиями, которые я одна ещё могла нащупать.

Врач, приехавший на дом для заключительного осмотра, щёлкнул ручкой, глядя на последние анализы.

– Ну что ж, Мария, всё хорошо. По всем показателям. Сотрясение сошло на нет, гематом нет. Можно считать реабилитационный период закрытым.

Я кивнула, чувствуя странную пустоту. Не плохую. Просто… финальную. Дверь в тот кошмарный эпизод официально захлопнулась.

Маркус, стоявший рядом, буквально выдохнул. Не просто воздух, а, кажется, всю ту стальную напряжённость, что копилась в нём с момента моего возвращения. Его плечи опустились на сантиметр. Когда врач ушёл, он повернулся ко мне.

– Маша… – его голос был тихим, но в нём звенело невероятное облегчение. – Всё… Всё позади.

– Да, – просто согласилась я, глядя на него. Но в моём «да» он, как всегда, услышал больше.

Он помолчал, его взгляд стал осторожным, изучающим.

– Может… психолога? – спросил он мягко. Не как приказ, а как предложение. Как возможность, которую он готов предоставить, но не станет настаивать.

– Нет, – покачала я голову, уже зная ответ. – Не нужно. Я… я справляюсь. С тобой. С Демидом. С домом. Это… это помогает больше любого врача.

Он кивнул, принимая моё решение, но в его глазах оставалась тень заботы. Потом он осторожно, как будто боялся спугнуть, сел рядом со мной на диван. Его рука медленно поднялась, и он провёл большим пальцем по моей щеке, как бы стирая последние следы той истории. Потом наклонился и поцеловал. Сначала просто, мягко, в губы. Вопросом.

Я ответила. Нежно, но уверенно. Давая понять, что да, я здесь, я с тобой, я готова.

Его рука, лежавшая на моём плече, осторожно скользнула ниже, на талию. Он держал меня слегка, постоянно «прислушиваясь» к моей реакции всем своим существом: не оттолкну ли, не вздрогну ли, не больно ли. Его поцелуй стал глубже, настойчивее, но не требовательным. Он притянул меня ближе к себе, и я невольно ахнула – не от боли, а от этого внезапного, сладкого погружения в чувство, которое так долго было приглушено страхом и болью.

Он тут же замер, оторвавшись на сантиметр.

– Маш… я… если тебе больно… Или если ты… не можешь… – он с трудом подбирал слова, и в этом была вся его мучительная осторожность.

Я положила ладонь ему на щеку, заставляя его смотреть на себя.

– Всё хорошо, – сказала я твёрдо, глядя прямо в его зелёные глаза. – Правда. Не больно. И… мне нужен ты. Не как сиделка. Не как охранник. Как ты. Просто ты.

От этих слов что-то в нём сломалось, и сдалась последняя преграда. В его взгляде вспыхнула не только страсть, но и та самая, дикая нежность, которую он так берег. Он снова притянул меня к себе, и на этот раз в его объятиях не было ни тени сомнения или страха сделать больно. Была только уверенность и жажда – жажда подтвердить, что кошмар действительно позади. Что мы живы. Что мы вместе. И что эта новая, отвоёванная у тьмы жизнь, начинается прямо сейчас, с этого поцелуя, с этого прикосновения, с этого простого, самого важного «я тебе нужен».

Он легко подхватил меня на руки – теперь уже без той болезненной осторожности, а с силой, от которой кружилась голова от предвкушения. Я почувствовала мягкость матраса под спиной, а затем – вес его тела, осторожно, но неумолимо накрывающего меня. Его тень отсекала свет, и в полумраке комнаты горели только его глаза.

– Маш… – прошептал он, и в этом шёпоте была целая вселенная тоски, терпения и теперь уже развязавшейся страсти.

– Продолжай, – улыбнулась я ему, обвивая его шею руками и позволяя пальцам вцепиться в его волосы.

Это было всё, что ему было нужно. Его губы снова нашли мои, но теперь уже не с вопросом, а с утверждением. Поцелуй стал глубже, влажнее, смелее. Его язык требовал ответа, и я отдалась этому танцу полностью, забыв обо всём, кроме вкуса его губ, запаха его кожи – чистого, мужского, родного.

Потом его губы оторвались от моих и пошли вниз. По линии челюсти, к чувствительной коже за ухом, вызывая мурашки. Затем – вниз по шее. Он целовал те самые места, где ещё недавно были синяки, но теперь его прикосновения несли не боль, а электрические разряды чистого, сладкого возбуждения. Я выгнулась, застонав, когда его зубы слегка прикусили ключицу.

– Маша… я… скучал… – выдохнул он прямо на мою кожу, и его голос был хриплым от желания. – По этому. По тебе. По нам.

– Я тоже… – прошептала я, уже почти не владея голосом. Мои руки скользили по его мощной спине, чувствуя игру мышц под рубашкой. – Сильно.

Он приподнялся, его руки нашли пояс моих трусиков. Взгляд его встретился с моим, спрашивая молчаливого разрешения. Я ответила кивком, приподнимая бёдра, чтобы помочь ему. Тонкая ткань соскользнула и прохладный воздух коснулся обнажённой кожи.

И тогда он опустился между моих ног. Его дыхание было горячим на моей коже. А потом… потом его язык. Один долгий, медленный, влажный провод от самого низа вверх. Чистый, огненный взрыв ощущений. Я резко выгнулась, вскрикнув, вцепившись пальцами в простыни. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком прямо, после такого долгого воздержания и эмоциональной бури.

– Маркус… – простонала я его имя, уже не в силах вымолвить больше.

Он не останавливался. Его язык работал с методичной, почти хирургической точностью, но в каждом движении чувствовалась неутолимая жажда. Он скучал. Не просто по сексу. А по этой близости, по этой власти надо мной, по этой возможности довести меня до края одним лишь прикосновением. И я позволяла. Потому что скучала не меньше. Скучала по этому ощущению полной отдачи, по этому безумию, по этому мужчине, который сейчас, наконец, сбросил все оковы страха и просто… брал. То, что принадлежало ему по праву. И по моему горячему, безоговорочному согласию.

Он вошёл рывком – один резкий, глубокий толчок, заполнивший меня до предела, выбивающий дух. Он замер на мгновение, вжав меня в матрас всем своим весом, и его глаза закатились от почти болезненного наслаждения. Я сама выгнулась, не в силах сдержать стон, мои внутренние мышцы судорожно сжали его, пытаясь принять этот внезапный, огненный захват.

– Маша… Боже… – прохрипел он, и в его голосе было столько благоговения и животной страсти, что у меня по спине пробежали мурашки.

И он начал двигаться. Не с той осторожной медлительностью, что была раньше, а с неистовым, накопленным за все эти недели голодом. Каждый толчок был глубоким, властным, утверждающим. Я застонала, мои ноги обвились вокруг его бёдер, впиваясь пятками в его ягодицы, подтягивая его ещё глубже. Его губы нашли мои в полутьме, заглушая мои стоны жадным, влажным поцелуем. Я стонала ему прямо в рот, а он поглощал эти звуки, как нектар.

Он брал меня. Неистово. Безжалостно. Как будто хотел стереть все следы чужого прикосновения, все тени страха, заполнив каждую клеточку моего тела собой. Своим телом, своим запахом, своим ритмом. Он скучал. И он показывал это. Каждым движением, каждым хриплым выдохом у моего уха.

– Мар-кус… я… я… ах… – моё сознание начало расплываться, накатывающая волна была слишком сильной, слишком быстрой после долгого перерыва. Я вскрикнула, коротко и резко, когда первый, сокрушительный оргазм прокатился по мне, заставив всё внутри сжаться вокруг него в судорожных спазмах.

Он хрипло застонал, почувствовав это.

– Да-а-а… вот так… – прошипел он, и его движения стали ещё быстрее, ещё отчаяннее, подхватывая волну моего удовольствия и несясь на её гребне.

Я застонала снова, чувствуя, как тот тугой, сладкий узел глубоко в животе снова затягивается, несмотря на только что пережитый пик. Он не давал мне опомниться, не давал отступить. Он вёл меня ко второму, ещё более интенсивному краю. И когда тот взорвался, ослепляющей белой вспышкой, вырывающей из груди беззвучный крик, он тут же последовал за мной.

С низким, сдавленным рёвом он вогнал себя в меня в последний, глубокий толчок и замер, изливаясь внутрь горячими пульсациями. Его тело напряглось в пике наслаждения, а потом обмякло, придавив меня своей тяжестью.

В тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, он прошептал прямо в мою кожу, губами, прижатыми к моему плечу:

– Моя… Ты моя, Маша.

Это были не слова собственника. Это была констатация факта, высеченного в плоти, подтверждённая самым древним и самым честным способом. После всего, что было, после страха потери, после боли – это обладание было не тюрьмой, а крепостью. Самой надёжной на свете. Потому что я отдалась ей добровольно. И в его объятиях, пропитанных нашим общим желанием, я наконец-то чувствовала себя не жертвой, а победительницей. Вернувшейся. И навсегда занявшей своё место – здесь, в его постели, в его жизни, в самом его сердце.

Он лежал, всё ещё тяжело дыша, его тело расслабленно прижимало меня к матрасу. Его рука медленно, почти лениво гладила мой бок. Потом он приподнялся на локте, чтобы посмотреть мне в лицо. В его зелёных глазах, уже успокоившихся после бури, снова промелькнула знакомая тень заботы.

– Не больно было? – спросил он тихо, его большой палец провёл по моей щеке.

Я посмотрела на него, на этого сильного, властного мужчину, который сейчас беспокоился о малейшем намёке на дискомфорт, и улыбнулась. Широкая, счастливая, настоящая улыбка.

– Нет, – сказала я просто. – Совсем нет.

Он выдохнул, и его лицо осветилось таким облегчением и такой нежностью, что сердце ёкнуло. Он наклонился и поцеловал меня. Медленно, сладко, без намёка на страсть, а просто – как печать, как благодарность, как подтверждение.

– Хорошо, – прошептал он, отрываясь и прижимаясь лбом к моему. – Значит… будем наверстывать. Все эти недели. Медленно. Тщательно. Со всеми остановками.

От его тона, такого серьёзного и в то же время полного обещания новых, уже только приятных, исследований, я не удержалась и тихо хихикнула.

– Будем, – согласилась я, обнимая его за шею и притягивая снова к себе. – Но сначала… давай просто полежим. Пять минут. Пока не отдышимся.

Он рассмеялся – низко, счастливо, и снова опустился рядом, притянув меня к себе. Его руки обвили меня и мы лежали так, слушая, как наши сердца постепенно успокаиваются, сливаясь в один ритм.

За окном тихо шумела листва, доносились далёкие голоса птиц. Дом жил своей жизнью. А мы – своей. Той, которую только что заново утвердили. Не через боль и страх, а через желание, близость и это простое, тёплое «будем». Будем жить. Будем любить. Будем навёрстывать. Всё, что отняли у нас те страшные дни. И каждое «будем» звучало теперь как самая сладкая, самая надёжная клятва.