Текст книги "Все началось с измены (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)
В этот момент в комнату, громко чавкая, зашёл Демид. В одной руке он сжимал пакет с печеньем, в другой – печеньки. Увидев нас, он не стал устраивать сцен или отпускать язвительные комментарии. Вместо этого его лицо озарилось чистой, детской радостью от того, что «его люди» собрались вместе.
– О, посиделки на ручках! – воскликнул он с полным ртом и, недолго думая, с разбегу плюхнулся прямо ко мне на колени, поверх ног Маркуса.
– Ой, Демид! – ахнула я от неожиданности и веса восьмилетнего живчика.
– Уф, – с неподдельным стоном выдохнул Маркус под нами, но его руки не отпустили ни меня, ни, кажется, сына, прижавшегося ко мне боком.
Демид весело рассмеялся, устроившись поудобнее, как будто это было самым естественным местом в мире – сидеть на коленях у репетиторши, которая, в свою очередь, сидела на коленях у его отца.
– Вот! Теперь правильно! – провозгласил он, с аппетитом откусывая печенье. – Все вместе. Только печенья тебе, пап, не дам. Ты свой обед съел на совещании, наверное.
– Несправедливо, – парировал Маркус, но в его голосе не было ни капли раздражения, только та же усталая, тёплая усмешка. Он обнял нас обоих – меня одной рукой, а Демида, пристроившегося сбоку, – другой. – Значит, я тут просто… средство передвижения и обогрева.
– Именно! – Демид кивнул с полной серьёзностью, протягивая мне своё второе печенье. – Маша, держи. Тебе надо силы восстанавливать после дементоров.
Я приняла угощение, чувствуя, как смех и какое-то щемящее, глубокое тепло разливаются по груди. Мы сидели втроём в уютном полумраке игровой, и это не было ни сценой из пафосной семейной драмы, ни неловкой ситуацией. Это было просто. Громоздко, нелепо, но абсолютно правильно.
– Так о чём это вы? – спросил Демид, с любопытством оглядывая нас. – Про третий шлем?
– Да, – сказал Маркус, его подбородок касался моей шеи. – Чтобы можно было втроём играть. Если, конечно, я смогу угнаться за двумя такими профи.
– Ничего, научим! – великодушно заявил Демид, хлопая отца по колену. – Я же Машу научил и тебя научу, пап. У неё, кстати, патронус – здоровенная собака! Классная!
Маркус посмотрел на меня поверх головы сына, и в его зелёных глазах я прочитала вопрос, одобрение и что-то очень мягкое.
– Собака? – переспросил он тихо. – Интересно.
– Очень, – так же тихо ответила я, чувствуя, как снова краснею под его пристальным взглядом.
Мы просидели так ещё несколько минут – странная, трогательная, живая скульптура из трёх тел, смеха и крошек печенья. Никто не спешил никуда двигаться. Даже Маркус, чьё время обычно было расписано по минутам, казалось, растворился в этой тихой, хаотичной близости. Это был его самый настоящий, самый дорогой выходной. И, кажется, мой – тоже.
Именно в этот момент, когда наш трёхслойный «бутерброд» из смеха, печенья и непривычной нежности казался незыблемым, дверь в игровую тихо приоткрылась.
На пороге замер Георгий. Его безупречная выправка, каменное лицо и готовность выполнить любое поручение в один миг разбились о невероятное зрелище перед ним. Он увидел своего господина, Маркуса Давидовича, с лицом, которого он, пожалуй, никогда не видел – расслабленным, почти безмятежным, с тенью улыбки. Увидел «молодого господина», Демида, устроившегося у него на коленях, как цыплёнок под крылом, жующего печенье и болтающего без умолку. И между ними – меня, в футболке и шортах, с растрёпанными волосами и таким же глупым, счастливым выражением лица.
Для Георгия, человека, чья жизнь была отлаженным механизмом служения и порядка, эта картина, должно быть, была равносильна землетрясению. Он стоял, замерший, его обычно острый, всё замечающий взгляд стал пустым и растерянным. Его мозг, вероятно, лихорадочно пытался найти соответствующий протокол для ситуации «Господин, его сын и новая… э-э-э… особа женского пола, сидят втроём на одном диване в позе матрёшки».
Прошло несколько секунд тягостного молчания. Мы все трое смотрели на него. Демид перестал жевать.
– О… э-э-э… – наконец произнёс Георгий, и его голос, всегда такой уверенный и ровный, сломался на полуслове. Он моргнул, пытаясь собраться. – Я… кажется, забыл, зачем зашел.
Это было так нехарактерно для него, так смехотворно, что Демид фыркнул, подавившись крошкой, а я не смогла сдержать улыбку. Даже Маркус, кажется, был слегка ошарашен такой реакцией своего непотопляемого мажордома.
– Ничего страшного, – сказал Маркус, и в его голосе прозвучала редкая, почти дружеская снисходительность. – Если вспомнишь – приходи. Если нет – значит, не было важно.
Тот кивнул, резко, почти по-солдатски. Его взгляд метнулся по комнате, словно ища точку опоры, и остановился на пустом пакете от печенья на полу.
– Пакет… – выдавил он. – Уберу пакет.
И, не дожидаясь ответа, он быстрыми, чёткими шагами вошёл, поднял злополучный пакет, поклонился и так же быстро ретировался, плотно прикрыв за собой дверь.
В наступившей тишине Демид первый не выдержал.
– Вы видели его лицо? – прошептал он, широко раскрыв глаза. – Он выглядел так, будто увидел, как паук едет на единороге!
Мы рассмеялись все вместе – громко, с облегчением, от всей этой нелепости. Георгий, эта скала, опора всего дома, был сражён нашим домашним идиотизмом. И в этом был какой-то особенный, победный шик.
– Ну что ж, – сказал Маркус, всё ещё смеясь, его грудь вибрировала у меня за спиной. – Кажется, мы произвели фурор. Теперь весь дом будет знать, что мы тут устроили революцию.
– Революцию в три слоя! – торжественно заявил Демид, вставая и потягиваясь. – Ладно, мне надо идти. Надо же дать ему прийти в себя. А то он, чего доброго, отключится. – И он, весело помахав нам рукой, выскочил из комнаты, оставив нас вдвоём.
Маркус не отпустил меня. Его руки снова обхватили мою талию, а губы прижались к виску.
– Ну вот, – прошептал он. – Теперь ты официально посеяла хаос в моей идеально отлаженной системе. Георгий в шоке. Что я с тобой буду делать?
Я повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом.
– Привыкать, – сказала я, целуя его в уголок губ. – Я, кажется, здесь надолго.
– Надеюсь, – ответил он серьёзно, и в этом слове был весь его мир, который он, кажется, был готов перевернуть ради этой самой «привычки».
– Сыграешь со мной в этого Гарри Поттера? – спросил он, и в его тоне звучал настоящий, почти мальчишеский интерес, прикрытый лёгкой иронией.
– Да! Давай! – обрадовалась я, выскользнув с его коленей и подбирая шлемы.
Мы устроились на диване рядом, надели очки, и мир снова растворился в магии Хогвартса. Только теперь рядом со мной был не маленький гиперактивный волшебник, а его отец – огромный, неловкий в виртуальной реальности новичок.
– Вот, давай, Маш, – его голос в наушниках звучал сосредоточенно. – Палочкой повторяй узор и обязательно говори «Экспеллиармус»!
Он пытался разблокировать дверь, но движения его контроллера были резкими, угловатыми. Ничего не получалось.
– Кто придумал этот кошмар! – раздалось у меня в ухе неожиданно искреннее возмущение, и я фыркнула, глядя, как его аватар в мантии бестолково машет палочкой.
– Ты что, «Гарри Поттера» не смотрел? – не удержалась я от подначки.
– Я читал. Давно. Очень, – отозвался он, и в его голосе прозвучала обороняющаяся нота. – В книгах всё было понятнее. Там не надо было этими… штуками махать.
– Значит, нужно посмотреть! – весело заявила я, пока мы пробирались дальше по коридорам. – Все фильмы, подряд!
Он что-то пробормотал невнятное, но протест уже потонул в виртуальном действии. Нас окружили дементоры. Холод проник даже сквозь цифровую реальность. Я автоматически приготовилась вызывать патронуса, но тут услышала рядом его голос. Низкий, собранный, без тени сомнения. Он произнёс заклинание не как Демид – с вызовом и азартом, а с той же сосредоточенной властностью, с какой, наверное, отдавал приказы на совещаниях.
– Экспекто патронум!
И у него получилось. С первого раза. Из кончика его виртуальной палочки вырвался ослепительный серебристый свет и принял форму. Огромного, величественного волка. Зверь был не просто большим – он был могучим, с густой шерстью и горящими глазами. Он встал между нами и дементорами, низко рыча, и те отступили, рассеиваясь.
– О-о-о… – выдохнула я, забыв о собственной игре. – Ничего себе! Какой красивый!
Виртуальный волк, выполнив свою миссию, медленно растворился. Маркус снял шлем, его лицо было слегка раскрасневшееся от напряжения, но в глазах горел азарт и удовлетворение.
– Волк, – констатировал он, глядя на экран, где замерла картина нашей победы. – Интересно. Я думал, будет что-то более… деловое. Сова, например.
Я рассмеялась.
– Сова? Нет, волк – идеально. Сильный, независимый, защищает свою стаю. Очень на тебя похоже.
Он повернулся ко мне, приподняв бровь.
– На меня похож мой воображаемый волк-защитник?
– Абсолютно, – кивнула я, чувствуя, как на лице расплывается улыбка. – Только ты, наверное, ещё более грозный.
Он усмехнулся, отложил контроллер и снова притянул меня к себе, уже без всяких шлемов между нами.
– Значит, я прошёл испытание? Допущен к магическому миру моего сына и… его наставницы?
– С блеском, – подтвердила я, целуя его в щёку. – Теперь ты официальный член нашего ордена. Осталось только фильмы посмотреть.
– Угрожающе звучит, – проворчал он, но в его объятиях не было сопротивления, только покой и та самая, новая, непривычная лёгкость.
Дверь приоткрылась, и внутрь просунулась голова Демида.
– Ну что? Пап, получилось? – спросил он, и в его глазах светилась надежда.
– Получилось, – серьёзно ответил Маркус. – Волк.
Демид влетел в комнату, сияя.
Я знал! У папы обязательно будет крутой патронус! Маша, видишь? Я же говорил, что он справится!
Он запрыгнул на диван с другой стороны от отца, завершив нашу маленькую, странную, но такую прочную троицу. И глядя на их похожие, озарённые одним азартом лица – одного взрослого, другого ребёнка – я поняла, что магия бывает не только в книгах и VR-очках. Она бывает вот в этом: в смешанном запахе дорогого одеколона и детского печенья, в общем смехе над неудачами, в тихом «получилось», которое значит больше, чем любое «я тебя люблю». Это была магия настоящего. И она была здесь. С ними.
– Демид тебе спать пора, – сказал Маркус – Завтра школа.
Фраза прозвучала мягко, но с той самой, не оставляющей сомнений отцовской интонацией, которая знакома детям во всём мире. Деловое удовлетворение от игровой победы мгновенно сменилось на лице Демида привычной гримасой недовольства.
– Ну па-а-ап, – заныл он, откидываясь на спинку дивана. – Можно ещё чуть-чуть!
– Тебе вставать рано. Уже девять. Пора, – повторил Маркус, и в его голосе уже появилась стальная нить, знак того, что дискуссия окончена. Он посмотрел на часы, и его взгляд на секунду стал отстранённым – вероятно, он сверял расписание сына в своей голове.
Я видела, как плечи Демида поникли. Он был уставшим после дня, полного впечатлений, но расставаться с этим новым, тёплым вечером ему явно не хотелось.
И тогда меня осенило. Я вспомнила тот самый первый вечер, нашу первую сказку, которая стала для него чем-то особенным.
– Демид… – осторожно начала я, глядя то на него, то на Маркуса. – Хочешь, я сказку прочту? Как тогда?
Эффект был мгновенным. Маркус замер. Его взгляд, только что твёрдый и деловой, стал непроницаемым, но я уловила в нём вспышку чего-то сложного – удивления, признательности, может быть, даже лёгкой ревности или грусти. Он молчал, наблюдая.
А Демид буквально подскочил на месте. Вся его вялость и недовольство исчезли, сменившись восторгом.
– Да! – выпалил он, и его глаза загорелись тем самым светом, который я видела в день нашего знакомства. – Тогда я пойду спать! Сразу!
И, не дожидаясь дальнейших уговоров, он схватил меня за руку и потянул за собой к двери, к лестнице, ведущей в его детские покои. Он тянул меня так же решительно, как тащил на игру часами раньше.
Я позволила ему вести себя, бросив на ходу взгляд на Маркуса. Он всё ещё сидел на диване, но теперь его поза изменилась. Он откинулся назад, слегка запрокинув голову, его взгляд был прикован к нам. В его позе и выражении лица читалась глубокая задумчивость, почти отрешённость. Он смотрел, как его сын, обычно такой строптивый и «взрослый» перед сном, с радостью доверяется старой, простой магии сказки на ночь. И как я, ставшая неожиданным источником этой магии, позволяю увести себя.
– Пап, иди ты тоже! – крикнул Демид с порога, обернувшись. – Послушаешь! Маша здорово читает!
Маркус медленно кивнул, словно возвращаясь из далёких мыслей.
– Иду, – сказал он тихо и поднялся с дивана, чтобы последовать за нами вверх по лестнице, в комнату сына, где его ждала не бизнес-отчётность и не виртуальные битвы, а простая, древняя церемония – сказка перед сном. И на этот раз он был не наблюдателем, а приглашённым участником.
Демид, уже в пижаме с супергероями, торжественно вручил мне толстенный том – не про Гарри Поттера, а какую-то другую антологию про магов и волшебников, с пожелтевшими страницами и старинными гравюрами. Сам, как заведённый, прыгнул в свою огромную кровать и укутался по самые уши, смотря на меня горящими глазами полного ожидания.
Я присела не на стул, а прямо на мягкий ковёр у его кровати. Маркус, войдя следом, не стал занимать какое-то формальное положение. Он просто опустился на ковер рядом со мной, прислонившись плечом к той же кровати. Его близость была тёплой, плотной, но ненавязчивой.
И я начала читать. Про древних алхимиков, про волшебников, прячущих города в тумане, про магов, разговаривающих с ветром. Голос мой звучал тихо, размеренно, окрашиваясь интонациями то тревоги, то удивления, как в тот самый первый раз. В комнате царил уютный полумрак, нарушаемый только светом ночника и полоской света из-под двери.
Я чувствовала, как Демид постепенно затихает. Его дыхание становилось ровнее, глубже. Через пятнадцать минут, на самом интересном месте про поиски волшебного источника, оно окончательно перешло в безмятежное детское посапывание. Он уснул, сжимая в руке угол одеяла.
Я замолчала, закрыла книгу. Тишина, наступившая после моего голоса, была особенной – наполненной покоем и выполнением долга.
И тут его рука – широкая, тёплая – накрыла мою, лежащую на коленях. Он не просто взял её. Он поднёс к своим губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Поцелуй был медленным, почти благоговейным, ощутимым каждой клеткой кожи.
– Пойдём, – прошептал он так тихо, что слова почти слились с дыханием. Его губы коснулись моих пальцев. – В кровать.
Он не говорил «спать». Он сказал «в кровать». И в этих двух словах, произнесённых в полной темноте над спящим сыном, было всё: и усталость дня, и благодарность за этот момент, и обещание продолжения той близости, что началась за городом, и просто – потребность быть рядом.
Я смущённо кивнула. Он осторожно помог мне подняться, не издавая ни звука, и мы на цыпочках выскользнули из комнаты Демида, прикрыв за собой дверь.
В коридоре он уже не шёпотом, но всё так же тихо, сказал:
– Моя спальня. Если, конечно, ты не хочешь в ту самую «гостевую».
– Твоя, – так же тихо ответила я, и моя рука сама нашла его руку.
Мы шли по тёмному коридору в его комнату, и это уже не было побегом или неловким пересечением границ.
Его спальня находилась в противоположном крыле дома, вдалеке от комнат Демида и гостевых. Дорога по длинному, тёмному коридору, освещённому лишь ночными светильниками, казалась бесконечной и полной молчаливого ожидания. Он вёл меня за руку, его шаги были бесшумными и уверенными.
Переступив порог, он закрыл за нами тяжёлую дубовую дверь. Тихий, но чёткий щелчок поворачивающегося ключа в замке прозвучал в тишине как точка, отсекающая весь внешний мир. Больше не было ни сына, ни слуг, ни обязанностей, ни прошлого. Была только эта комната, полумрак и мы.
Он развернулся ко мне, и в следующее мгновение я уже была прижата спиной к двери. Не грубо, но с такой неумолимой решимостью, что дыхание перехватило. Его губы нашли мои – не спрашивая, не пробуя, а сразу погружаясь в глубокий, жадный поцелуй, в котором чувствовался весь накопившийся за день голод и нетерпение. Его руки, горячие и сильные, жадно заскользили по моему телу: одна вцепилась в мои волосы, откинув голову назад для более глубокого доступа, другая прошлась по боку, по бедру, срывая с меня футболку, которая теперь казалась лишь ненужной преградой.
– Маша, я… – он прошептал моё имя прямо в губы, прерывая поцелуй на полуслове, и в этом обрывочном признании слышалось всё – и страсть, и какая-то почти болезненная интенсивность чувства, и невозможность выразить это словами.
– Маркус… – вырвалось у меня в ответ, когда его губы обожгли мою шею, а пальцы нашли край шорт. Это был не стон удовольствия, а скорее звук полной капитуляции, растворения в этом водовороте, который он снова поднимал вокруг нас.
Он снял с меня всё, что ещё оставалось, прямо там, у двери, в полосе лунного света, падающего из огромного окна. Его собственные вещи слетели с него так же быстро. И когда наша кожа наконец соприкоснулась без всяких преград, он издал низкий, сдавленный звук – смесь облегчения и нового, ещё более острого желания.
– Я не могу… когда ты читаешь ему… смотришь так… – он бормотал обрывочные фразы между поцелуями, которые теперь сыпались на мои плечи, грудь, живот. – Ты делаешь этот дом… живым. Делаешь меня…
Он не договорил. Вместо слов он подхватил меня на руки, и через несколько шагов мы рухнули на огромную кровать. На этот раз не было места нежности или медлительности. Была только насущная, животная потребность соединиться, стереть расстояние, доказать себе и друг другу, что это – не сон, не мираж. Что мы здесь, вместе, и это – наше единственное, неоспоримое «сейчас».
И когда он вошёл в меня, глубоко и властно, я вскрикнула– тихо, подавленно, потому что даже здесь, в его святая святых, мы должны были быть тихими. Но в этом крике был весь мой ответ. На него, на эту ночь, на это безумное, пугающее и прекрасное будущее, которое начиналось здесь, в его постели, под его телом, под его тяжёлым, прерывистым дыханием у моего уха.
Глава 14
Клубника
Утренний свет, уже не такой робкий, как в загородном доме, пробивался сквозь тяжёлые портьеры в его спальне на Рублёвке. Он падал на спутанные простыни, на нашу кожу, на его расслабленное, спящее лицо. Я проснулась первой, лежа в кольце его руки, и какое-то время просто смотрела, как свет играет на его ресницах, на резкой линии скулы, на губах, которые даже во сне сохраняли привычную твёрдость.
Потом он зашевелился. Не открывая глаз, он потянул меня ещё ближе к себе. Его губы коснулись моего плеча, и я почувствовала, как он делает глубокий вдох, вдыхая мой запах.
– Я мог бы к этому привыкнуть… – прошептал он хриплым от сна голосом прямо в мою кожу. Слова были сонные, необдуманные, вырвавшиеся из самого подсознания.
От них у меня внутри всё перевернулось. Я смущённо уткнулась лицом в его грудь, пытаясь спрятать свою реакцию. Но он почувствовал.
– Я серьёзно, – добавил он уже более чётко, как будто сам осознал смысл сказанного. Его голос приобрёл ту самую, привычную для него весомость. Он не спрашивал, не сомневался. Он констатировал факт, который его самого, кажется, удивил не меньше, чем меня.
Мы лежали в тишине, и эта тишина была наполнена гулким эхом его слов. «Привыкнуть»… Это означало не просто провести вместе ещё несколько ночей. Это означало сделать это нормой. Частью утра, частью жизни.
Я не знала, что ответить. Вместо слов я просто подняла голову. Его зелёные глаза уже были открыты, внимательные, немного насторожённые, будто он ждал, что я отшучусь, испугаюсь, отпряну.
Я ничего не сказала. Я медленно подняла руку и коснулась его щеки, провела пальцем по линии челюсти, по губам. Это был мой ответ. Без слов, но, кажется, он его понял. Напряжение в его глазах растаяло, сменившись чем-то глубоким и тёплым.
Он поймал мою руку, прижал ладонь к своим губам и поцеловал.
– Тогда договорились, – произнёс он тихо, и это было больше, чем констатация. Это был договор. Наше первое, немое, но самое важное соглашение.
Снаружи послышались осторожные шаги Георгия, мягкий стук в дверь и его невозмутимый голос:
– Господин, мисс Мария. Через сорок минут молодому господину в школу. Завтрак будет подан через пятнадцать минут в зимнем саду.
Реальность, с её расписаниями и обязанностями, мягко, но неумолимо стучалась в дверь. Мы медленно, нехотя разъединились, чтобы встретить этот новый день.
Я соскочила с кровати, чувствуя, как под его пристальным взглядом всё тело заливается горячим румянцем. На полу, в полосе утреннего света, лежали в живописном беспорядке следы вчерашней страсти: его рубашка, мои шорты, его футболка, в которую я была облачена до недавнего времени. Я суетливо, почти панически, начала натягивать на себя всё подряд, стараясь как можно быстрее прикрыть наготу.
– Ты смущаешь! – выпалила я, пряча лицо в ткань, пока пыталась попасть ногой в нужное отверстие трусов.
Он не шевелился. Просто лежал, облокотившись на локоть, простыня сползла до пояса, обнажив торс. И смотрел. Его взгляд был тяжёлым, медленным, изучающим. Он скользил по каждой линии моего тела, согнутого в неловкой позе, по каждой дрожащей мышце.
– Ничего не могу с собой поделать, – произнёс он тихо, и в его голосе звучала не извиняющаяся, а констатирующая интонация, полная какого-то тёмного удовольствия. – Хочу смотреть.
Эти слова, сказанные так просто, обожгли меня сильнее, чем любое прикосновение. От них перехватило дыхание. Я замерла на полпути, натягивая на себя шорты, и подняла на него глаза. Его зелёные зрачки были сужены, в них горел тот самый огонь, который я уже научилась узнавать – смесь желания, обладания и безграничного любопытства.
– Маркус… – прошептала я, больше не в силах отводить взгляд.
– Да? – он не моргнул.
– Так… нечестно.
– Почему? – он приподнял бровь. – Ты моя. Я имею право смотреть на то, что моё. И наслаждаться видом.
Он произнёс это без тени высокомерия, с той же простой, животной уверенностью, с какой констатировал факт утреннего солнца. «Ты моя». От этих слов в груди что-то ёкнуло – не от страха, а от признания этой новой, неоспоримой истины.
Я наконец натянула шорты и, всё ещё красная, попыталась привести в порядок волосы. Он наблюдал за каждым моим движением, и под этим взглядом я чувствовала себя одновременно неловко и… невероятно желанной. Это был парадокс, который сводил с ума.
– Георгий ждёт, – пробормотала я, пытаясь вернуть нам обоим хоть каплю здравомыслия.
– Пусть ждёт, – парировал он, но наконец с лёгким вздохом откинул одеяло и поднялся с кровати. Его собственная нагота в свете дня казалась ещё более внушительной и бесстыдной. Он не спеша подошёл к стулу, где был аккуратно разложен свежий костюм, и начал одеваться. Но даже делая это, он не переставал смотреть на меня.
– Сегодня после школы у Демида футбол, – сказал он, застёгивая манжеты. – Григорий отвезёт. А у нас… – он сделал паузу, поймав мой взгляд, – будет время продолжить… смотреть. Без спешки.
Он не улыбался. Он говорил абсолютно серьёзно. И в этом была его самая страшная и самая пьянящая черта – он не играл. Он брал то, что хотел. И сейчас он хотел не просто моё тело, а каждую мою реакцию, каждое смущение, каждый вздох.
– Маркус… – позвала я его, когда он уже был почти готов, поправляя галстук перед зеркалом. В моём голосе прозвучала смесь нежности и той лёгкой растерянности, которая всё ещё не отпускала.
Он обернулся. Увидел моё лицо, мои глаза, и его собственное выражение смягчилось. Он отложил галстук и двумя шагами преодолел расстояние между нами.
– Я буду скучать, – сказал он просто, без предисловий, и его губы коснулись моих – не страстно, а твёрдо, коротко, как печать. Обещание и констатация в одном жесте.
Я обняла его, уткнувшись лицом в дорогую ткань его пиджака, вдыхая знакомый запах.
– Удачи на работе, – прошептала я. – Кем бы ты там ни работал.
Он тихо рассмеялся, и его грудь под моей щекой содрогнулась. Он отстранился, чтобы посмотреть на меня, и в его зелёных глазах вспыхнула та самая, редкая, живая улыбка.
– О, как много нам ещё предстоит узнать друг о друге, – сказал он, и его пальцы провели по моей щеке. – Расскажу. Вечером.
И он поцеловал меня снова. Уже не коротко. Этот поцелуй был медленным, глубоким, как будто он хотел оставить часть себя со мной на весь день. В нём было обещание – не только интимных откровений, но и простых, бытовых вещей: рассказать о своей работе, о своём дне.
Когда он наконец отпустил меня, в его взгляде читалась лёгкая нерешительность, как будто ему самому было странно покидать эту комнату, эту новую реальность.
– Вечером, – повторил он, уже как пароль, и вышел, оставив за собой лёгкий шлейф своего запаха и тишину, которая теперь казалась не пустой, а ожидающей.
Я осталась стоять посреди его спальни, прикасаясь пальцами к губам, которые всё ещё помнили тепло его поцелуя. «Расскажу». Одно слово, а сколько в нём было. Страх и любопытство зашевелились внутри. Кто он, этот Маркус Давидович, кроме как требовательный отец, властный хозяин и страстный любовник? Что скрывается за стенами его кабинета и высокими заборами его мира?
Я осталась одна в огромном, непривычно тихом доме. С Георгием. Мысль о том, чтобы просто сидеть в своей новой комнате и пялиться в потолок, казалась невыносимой. Я чувствовала себя гостем, который забрёл не туда и не знает, куда деть руки.
Я спустилась вниз, в главный холл. Григорий, как будто чувствуя моё замешательство, уже стоял там, безупречный и невозмутимый.
– Мария, – кивнул он головой, поприветствовав меня тем же почтительным тоном, но в его глазах, казалось, читалось понимание моего дискомфорта.
– Георгий… э-э-м… – я запнулась, разводя руками. Что делает человек на моём месте? Особенно после всего, что произошло?
Он, кажется, понял мою немую просьбу о занятии без лишних слов.
– В доме есть библиотека на втором этаже. Или… – он сделал небольшую паузу, будто взвешивая предложение, – можете помочь в саду. Сейчас как раз подходящее время, чтобы высадить новые растения.
Сад! Идеальное, гениальное решение. Что-то живое, настоящее, что можно потрогать руками, не думая о сложностях.
– Да! Давайте помогу! – обрадовалась я, может, даже слишком по-детски.
Он, кажется, даже не ожидал такой стремительной и искренней реакции. Его брови чуть приподнялись, но это было единственное проявление удивления на его каменном лице.
– Отлично. Одежда для садовых работ есть в кладовой у выхода в зимний сад. Я покажу.
Пока мы шли к кладовой, мои мысли побежали дальше простой посадки «чего-нибудь».
– А только цветы растут? – спросила я.
– В основном, да. Декоративные сорта, – ответил он, открывая дверь и показывая на полки с простой, но качественной рабочей одеждой.
– А может, клубнику? – выпалила я вдруг. – Она как раз сейчас в рассаде продаётся. Сладкая, своя… для Демида.
Я сказала это, не подумав, но идея показалась мне вдруг прекрасной. Вырастить что-то съедобное, настоящее, что потом можно будет сорвать и съесть всем вместе.
И тут случилось невероятное. Глаза Георгия, обычно такие невыразительные, сверкнули. Неярко, но определённо. В них вспыхнул живой, неподдельный интерес, почти азарт.
– Да… – сказал он медленно, как будто обдумывая. – Давайте! Это… отличная идея. Я закажу рассаду ремонтантных сортов. И… сделаем грядку. На солнечном склоне у восточной стены.
В его голосе, всегда таком ровном и безличном, появились ноты энтузиазма. Он уже не просто предлагал занятие скучающей обитательнице дома. Он загорелся. Казалось, Георгий, этот человек-функция, человек-порядок, был по-настоящему счастлив этой простой, земной идее.
– Я подготовлю почву и инструменты, – продолжил он, и в его движениях появилась непривычная энергия. – Через пару часов всё будет готово. Если, конечно, вы не передумаете…
– Ни за что! – улыбнулась я. – Будем сажать клубнику.
Мы разошлись – я переодеваться, он – чтобы отдавать распоряжения и, я подозреваю, срочно заказывать лучшую рассаду, какую только можно найти. И странное дело – то чувство неловкости и потерянности, которое было у меня с утра, полностью исчезло. Теперь у меня было дело. Общее дело. И не просто «помочь», а привнести что-то новое, своё, в этот безупречный, но такой стерильный мир. Маленькую, сладкую революцию в виде клубничной грядки.
Солнце припекало спину, земля пахла влагой и жизнью. Мы, облачённые в простые холщовые фартуки, уже вовсю орудовали лопатами на отведённом под клубнику солнечном склоне. Работа шла в почти полной, но комфортной тишине, нарушаемой лишь скрипом инструментов и редкими, чёткими замечаниями Георгия о глубине лунок. Было удивительно видеть его таким – сосредоточенным на простом физическом труде, его обычно безупречные руки теперь были в земле.
– Мария, – прервал тишину его ровный голос. Он выпрямился, смахнув тыльной стороной ладони капельку пота со лба. – Сейчас пора ехать за Демидом в школу. После уроков – его футбольная секция.
Я тоже остановилась, оперевшись на черенок лопаты. Мысль о том, чтобы вернуться в пустой дом и ждать, казалась нестерпимой.
– Я могу поехать с вами, – предложила я. – Подожду там, пока у него тренировка. А вечером, когда вернёмся, все вместе посадим рассаду. Я думаю, ему будет интересно. Новый опыт.
Идея пришла спонтанно, но чем больше я о ней думала, тем больше она нравилась. Не просто отвести и забрать, а быть рядом, пусть и на расстоянии. И потом – общее дело для всех троих… нет, даже для всех четверых, если считать Георгия. Чтобы Демид видел, что дом – это не только стены и правила, но и то, что в нём можно что-то создавать своими руками.
Он задумался на секунду. Его взгляд скользнул по моему лицу, по моим испачканным землёй рукам, по нашей незаконченной грядке. И в его карих глазах, обычно таких нечитаемых, я снова увидела ту самую, редкую искру одобрения.
– Да, – кивнул он решительно. – Так и сделаем. Это… хорошая идея. Молодому господину это пойдёт на пользу. И… – он сделал небольшую паузу, – господин Маркус Давидович, я думаю, тоже оценит.
Он не сказал «он будет рад». Он сказал «оценит». Но для Георгия, человека сдержанного до крайности, это было практически синонимом.
Мы быстро прибрали инструменты, скинули фартуки. Перед отъездом я наспех отряхнулась, но от земли под ногтями и лёгкого румянца на щеках от физической работы избавиться не удалось. В машине я ловила на себе его короткие, оценивающие взгляды в зеркало. Не осуждающие, а… констатирующие. Как будто он видел во мне что-то новое, что вписывалось в его картину мира.
Дорога до элитной школы Демида заняла недолго. Мы припарковались, и вскоре из ворот повалила шумная детская толпа. Демид выбежал одним из первых, с огромным рюкзаком и сияющим лицом. Увидев нашу машину и меня на пассажирском сиденье, его глаза округлились от удивления, а потом загорелись восторгом.
