Текст книги "Все началось с измены (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)
«Добрый день, уважаемые члены комиссии. Тема моей диссертации: „Лингвокультурологические аспекты речевого портрета современного русского интеллигента в публичном дискурсе постсоветского периода“.»
Я сделала паузу, переводя дыхание. Воздух в аудитории казался густым, как кисель. Свет от люминесцентных ламп падал на строгие лица за длинным столом.
– Мария Александровна, – начал первым профессор Свешников, мой научный руководитель, его голос был сухим, как осенняя листва. – Вы вводите термин «постсоветский интеллигент». Не кажется ли вам, что само понятие «интеллигент» в современных реалиях окончательно размыто и не поддается четкому лингвистическому портретированию?
– Это ключевая проблема исследования, Иван Петрович, – парировала я, чувствуя, как вступают в силу годы подготовки. – Именно размытость, переходность статуса и отражается в языке. Я опираюсь не на социальный статус, а на речевое самоопределение, на набор маркеров в публичных высказываниях – апелляцию к культурным кодам, специфическую иронию, использование определенного пласта лексики.
– Перейдем к методике, – включилась доцент Крылова, щелкая авторучкой. – Ваш корпус текстов. Выбирали блоги, колонки, публичные лекции. Критерий отбора? Не получился ли у вас портрет не интеллигента, а просто успешного медийного персонажа с гуманитарным образованием?
– Критерий был именно в декларируемых или подразумеваемых ценностях, – я открыла презентацию, показывая диаграмму. – Анализ шел не только по тематике, но и по способу аргументации, цитированию, отсылкам. Мы отдельно фильтровали чистых популистов. Вот сравнительный анализ…
– Узко, – проворчал седовласый профессор Лужков, казавшийся монументом. – Газеты? Журналы? Классическая публицистика? Зациклились на интернете.
– Но именно интернет, Михаил Васильевич, – я позволила себе легкую улыбку, – стал основной публичной площадкой для того самого дискурса. Газетный текст сейчас – часто перепечатка онлайн-версии. Я рассматриваю среду, где этот речевой портрет живёт и эволюционирует наиболее динамично.
– Динамично – не значит репрезентативно, – парировал Лужков, но уже без прежней суровости.
– Согласна. Поэтому в приложении есть сравнительная таблица частотности ключевых маркеров в бумажной прессе за последние пять лет. Тренды совпадают.
– Вопрос по практической части, – подал голос молодой доцент Ермаков. – Вы выделяете «апологию сложности» как один из маркеров. Можете привести самый яркий, на ваш взгляд, пример из корпуса?
– Конечно, – я быстро нашла слайд. – Цитирую: «Упрощение – это не добродетель, а капитуляция перед ленью мышления. Мы обречены говорить сложно, потому что мир не укладывается в простые схемы». Это не усложнение ради усложнения, а установка на речевое поведение. Здесь и отсылка к традиции, и позиционирование, и тот самый защитный механизм…
Вопросы сыпались, как град: о хронологических рамках, о влиянии западного дискурса, о методологических рисках. Я отвечала, ловя взгляды, тону в одобрительных кивках Свешникова, то в скептически прищуренных глазах Лужкова. Адреналин гнал кровь, заставлял мозг работать с безумной скоростью. Страх, который я чувствовала в коридоре, испарился. Здесь был мой бой. На моей территории. С моим оружием.
– Последний вопрос, Мария Александровна, – сказал Свешников, и в его голосе впервые прозвучала едва уловимая теплота. – Ваше исследование, по сути, фиксирует кризис идентичности. Видите ли вы в языковых тенденциях, которые описываете, потенциал для формирования новой, устойчивой речевой модели? Или это эпитафия?
Я замерла на секунду. Не научный, а почти экзистенциальный вопрос. Я посмотрела в окно, где сияло обычное московское небо, и почему-то вспомнила не научные статьи, а разговор с Демидом за завтраком, его детские, но такие точные формулировки.
– Я вижу не эпитафию, Иван Петрович, – сказала я медленно, подбирая слова. – Я вижу болезненный, но живой поиск. Язык не лжёт. Если человек ищет сложные слова, чтобы описать свою позицию, апеллирует к культуре – он ещё не сдался. Он пытается построить плотину от хаоса. Другой вопрос, насколько эта плотина прочна. Но сам факт строительства – уже диагноз и… прогноз. Не окончательной победы, но и не окончательного поражения.
В аудитории воцарилась тишина. Потом Свешников кивнул.
– Благодарим за выступление, Мария Александровна. Пригласим вас для озвучивания оценки после небольшого совещания комиссии.
– Спасибо, – выдохнула я и начала собирать свои листы, чувствуя, как дрожь подкашивает ноги уже не от страха, а от колоссального выброса энергии.
Я вышла в коридор, прислонилась к прохладной стене и закрыла глаза. Всё. Самый страшный этап позади. Теперь только ждать.
Дверь открылась, и секретарь комиссии пригласила меня войти. Воздух в кабинете казался уже другим – менее напряжённым, более кабинетным. Профессор Свешников сидел во главе стола, остальные члены комиссии перешёптывались, собирая бумаги.
– Мария Александровна, – начал Свешников, и на его обычно строгом лице появилось что-то вроде усталой улыбки. – Поздравляем. Защита признана успешной. Диссертация защищена. Вам будут направлены документы для получения диплома.
От этих слов всё внутри обмякло, как будто из меня вынули стальной стержень, который держал все эти месяцы, недели, сегодняшние часы. Только сладкая, почти головокружительная пустота и облегчение.
– Спасибо, – выдавила я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. – Большое спасибо всем.
Комиссия начала расходиться, пожимая мне руку, кивая. Остался только Свешников. Он отодвинул стопку бумаг и внимательно посмотрел на меня.
– Мария, вы не желаете на кафедре остаться? – спросил он без предисловий. – Место есть. Преподавать, вести семинары. Вы показали себя блестяще. У вас есть дар и… нужная нам сегодня гибкость мышления.
Вопрос повис в воздухе. Год назад я бы, наверное, запрыгала от счастья. Мечта. Стабильность. Признание. Сейчас же я чувствовала лишь легкую грусть и абсолютную ясность.
– Нет, профессор, – сказала я мягко, но твёрдо. – Спасибо за предложение, это большая честь. Но у меня… другие планы. И они пока разнятся с академической работой.
Свешников прищурился, его взгляд стал проницательным, почти отцовским.
– Понимаю, – протянул он. – Замуж выходите?
Вопрос был задан так просто, по-старомодному, что я невольно рассмеялась.
– О, нет, – покачала я головой. – Не то чтобы… – Я запнулась, не зная, как объяснить весь этот водоворот – Маркуса, Демида, загородный дом, клубнику и будущие планы на бассейн и, возможно, собаку. – Просто… возьму паузу. Отдохну. Год начался… тяжело.
На его лице промелькнуло понимание. Он кивнул, его взгляд смягчился.
– Да… слухи дошли. – Он не стал уточнять, какие именно. Просто вздохнул. – Ну что ж. Карьера – она подождёт. Главное – чтобы душа на месте была. Поздравляю вас ещё раз с успешной защитой. И с… новым этапом.
– Спасибо, Иван Петрович, – я снова почувствовала тот самый комок в горле, но теперь от искренней благодарности. – За всё.
Я вышла из кабинета, держа в руках ощущение завершённости огромного этапа моей жизни. Коридор был уже пуст. Тишина звенела в ушах. Я медленно пошла к выходу, и на каждом шагу с плеч будто спадала гиря. Больше не нужно. Больше не надо ничего доказывать здесь. В этой крепости из книг и строгих лиц.
Я вышла на свежий воздух, и солнце ударило в лицо. Я зажмурилась, вдыхая запах асфальта, травы и свободы. Потом достала телефон. Первым делом – не Маркусу. Я набрала номер дома.
Трубку сняли почти сразу.
– Алло? – прозвучал взволнованный голос Демида.
– Всё, – сказала я, и голос мой сорвался от смеха и слёз одновременно. – Всё получилось. Защитилась.
– Ура-а-а-а! – он закричал так, что я отодвинула телефон от уха. – Так значит, ты сейчас домой? Сразу? Мы ждём! Я клубнике уже рассказал!
– Да, – улыбнулась я – Сейчас домой. Всё расскажу. И… приготовь «Монополию». Без жадности.
– Договорились!
Я подошла к машине, всё ещё улыбаясь сама себе, рылась в сумке в поисках ключей. И в этот момент что-то холодное и острое с болезненным давлением уперлось мне точно между лопаток, сквозь тонкую ткань платья.
Весь воздух вырвался из легких. Вся кровь отхлынула от лица, застучав где-то в висках. Я замерла, не смея пошевелиться, пальцы сжимая холодный металл ключей.
– Что, думала, всё? – голос прозвучал прямо у моего уха. Тихий, срывающийся, налитый такой ненавистью, что по спине пробежали ледяные мурашки.
– К-Костя… – выдохнула я, не веря. Это был кошмар. Самый страшный, из тех, что приходили по ночам.
Глава 22
Костя
– Садись в машину. И давай ключи. Не смей звонить своему «спасителю», – он шипел, и лезвие ножа впивалось сильнее, обещая разорвать ткань и кожу. – Мы просто поболтаем. Старые друзья. Возможно… разукрашу тебе мордашку. Для начала.
– Костя, ты… – я попыталась обернуться, но он грубо ткнул ножом, и я пискнула от боли и ужаса.
– Ты мою жизнь разрушила! – он рявкнул уже громко, и от этого крика по пустующей парковке пробежало эхо. – А я – твою. Садись!
Он рванул меня за плечо, и я, почти не помня себя, открыла водительскую дверь и рухнула на сиденье. Ключи выпали у меня из рук на пол. Он, шипя как зверь, поднял их, сел на пассажирское, хлопнул дверью. Замки щёлкнули. Мы оказались в ловушке. В моей же машине. Пахло его потом, дешёвым одеколоном и страхом.
– Заводи. Прокатимся. До нашего… дома в деревне. Помнишь? Где всё началось? – он говорил отрывисто, его глаза бегали по зеркалам, по парковке.
– Костя, меня будут искать. Очень быстро. Они… они знают, где я, – я пыталась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.
– О-о-о, пусть ищут, – он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее крика. – Не факт, что успеют найти… не поломанной.
От этих слов внутри всё перевернулось. Это был уже не просто мстивший бывший. Это было что-то сломанное, опасное, непредсказуемое.
– Костя, у тебя крыша поехала, – прошептала я, глядя прямо перед собой, на руль, на который когда-то приклеила смешного енота-талисмана.
– Молчи, дрянь! – он замахнулся, и я инстинктивно вжалась в сиденье, но удар пришёлся не по мне, а по торпеде. Пластмасса треснула с глухим звуком. – Заводи, я сказал! Или начну прямо здесь!
Дрожащей рукой я вставила ключ в замок зажигания. Двигатель завёлся с первого раза, слишком громко урча в звенящей тишине салона.
– Куда… куда ехать? – спросила я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются и текут по щекам, смешиваясь с потом.
– Выворачивай. На выезд из города. В сторону области. Поехали.
Я тронулась, и мой старый «Солярис», машина моей свободы, моего прошлого, превратился в камеру на колёсах. В зеркале заднего вида я видела, как корпус университета, моя недавняя победа, моё будущее, медленно уменьшается, скрываясь за поворотом. А впереди была только пустая дорога и холодное лезвие у моего бока и тихое, безумное бормотание рядом: «Всё разрушила… всё… поплатишься… поплатишься…». Я сжимала руль так, что пальцы немели, и мысль билась, как птица в клетке: «Маркус… Демид… Они ждут. Они ждут домой. А я… я, кажется, только что потеряла всё».
Я сглотнула. Слюна была липкой и горькой. Стекло лобовое плыло перед глазами от слёз, но я боялась моргнуть.
– Что, натрахалась с богатеньким? – его голос был сиплым, полным гадского любопытства. – Хорошо кормит? Дорогими шмотками завалил? Ну ничего, скоро он на тебя смотреть не захочет.
Я молчала, уставившись в дорогу. Каждая кочка отзывалась в висках тупой болью. Левая рука на руле дрожала.
– Какого же будет его лицо… – Костя протяжно выдохнул, и в его тоне послышалось болезненное сладострастие. – Когда я трахну тебя. Прямо перед ним.
– Нет… Костя, – прошептала я, и это было даже не возражение, а стон ужаса.
– О, да, – он прошипел, и холодное лезвие коснулось моего горла, чуть ниже уха. Я вздрогнула, машина вильнула. – Заставлю сосать. С ножом у горла. А он будет смотреть. Или… или я просто перережу тебе глотку, пока он смотрит. Интересно, что выберет твой богач? Попробует геройствовать?
Я сглотнула снова, чувствуя, как лезвие скользит по коже. Мы ехали по пустынному шоссе. Москва осталась позади, как кошмарный сон, который сменился другой, ещё более жуткой реальностью. Я думала об одном: «Георгий. Он же видел, как я уезжаю. Он заметил? Маркус… Он взглянет на геолокацию? Он поймёт, что я не дома, не на обычном маршруте?»
– Костя, зачем тебе это? – голос мой звучал хрипло и отчаянно. Последняя попытка достучаться. – У тебя условный срок. Ты и так преследовал меня. Теперь ты всё разрушишь окончательно.
– Если бы не твоё заявление, всё было бы нормально! – он рявкнул, размахивая ножом перед моим лицом. Я взвизгнула, инстинктивно пригнулась. Машина рванула в сторону, и я едва выровняла её. – Я бы нашёл работу! Всё наладилось бы! А ты… ты всё испортила! Из-за тебя я теперь грязный, как последний мудак! А ты? Сидишь в хоромах! Наслаждаешься!
Я молилась. Всем богам, всем силам, о которых когда-либо слышала. Чтобы Георгий что-то заподозрил. Чтобы Маркус, оторвавшись от совещания, взглянул на экран и увидел стрелку моей геолокации, упорно ползущую в никуда, в глушь. Надо было что-то сбросить. Хоть намёк. Я украдкой попыталась нащупать в кармане юбки телефон, но он был в сумочке, на пассажирском сиденье, у его ног.
– Что, раздумываешь, как сбежать? – он словно прочитал мои мысли. Его рука вцепилась мне в волосы и дёрнула назад. Больно. У меня потемнело в глазах. – Забудь. Никуда ты не денешься.
Мы выехали на совсем пустой участок дороги. По бокам тянулись поля, редкие перелески. Безысходность накрывала с головой тяжелее, чем страх.
– Костя, пожалуйста, – я говорила уже почти беззвучно, сквозь слёзы. – Я не буду ничего заявлять. Я высажу тебя здесь, и всё. Просто отпусти. Я… я правда забуду. Никто не узнает. Просто… отпусти.
Он рассмеялся. Коротко, истерично.
– Ещё чего! Я тебя ещё не взял! Ты дрянь. Подстилка под богатого. И я ему отомщу через тебя. Он посмел… Он посмел меня унизить. Суд, адвокаты… Я ему покажу!
– Костя, не нужно никому мстить, – я попыталась вложить в голос хоть каплю убеждения, но он звучал жалко и разбито. – Это всё между нами. Только мы.
– Заткнись! – он ударил меня кулаком по плечу. Больно, оглушительно. Я вскрикнула, и машина снова вильнула. – Следующий удар – в лицо. Веди куда сказано. Следующий поворот налево, на грунтовку.
Я послушно зажгла поворотник, хотя на многие километры вокруг не было ни души. Мой старый «Солярис» съехал с асфальта на разбитую колею, подпрыгивая на ухабах. Каждый прыжок отдавался в висках. Каждый метр увозил меня дальше от спасения. А в голове, поверх паники, чётко и ясно, как наваждение, стояла картина: терраса. Солнце. Демид. И Маркус. Его спокойный, уверенный голос: «Всё будет хорошо».
«Прости, – подумала я, глотая слезы и пыль с дороги. – Кажется, в этот раз не будет».
Глава 23
Церемония уничтожения
Его рука, влажная от пота, впилась в ткань платья у моего горла и дёрнула с такой силой, что я едва не задохнулась. Я вывалилась из машины, споткнулась о кочку и упала на колени перед покосившимся деревенским домом. Тот самый. Где когда-то было начало. Теперь здесь будет конец.
– Иди в дом. Будем развлекаться, – его голос звучал приглушённо, будто из-под воды. Он стоял надо мной, заслоняя тусклое солнце.
– Костя, нет… – мой шёпот был беззвучным, губы не слушались.
– Я сказал – иди! – он пнул меня ногой в бок, не сильно, но унизительно. Больше для демонстрации власти.
Я поднялась, пошатываясь, и побрела к знакомому крыльцу. Дверь была не заперта. Внутри пахло плесенью, пылью и забвением. Он шёл следом, его шаги гулко отдавались в пустом доме. Потом я услышала, как он роется в моей сумочке.
– М-м, новенький айфон, – прозвучало с фальшивым восхищением. – Насосала, значит, уже. Отлично. Видео запишем и отправим твоему. Пусть видит.
Я стояла посреди комнаты, вся сжавшись. И вдруг в панике мелькнула мысль, острая, как вспышка: «Если с моего телефона… то к видео прикрепится геолокация». Экзиф-данные. Координаты. Маркус… Его люди… Они смогут это вытащить. Это была тончайшая ниточка надежды, но я ухватилась за неё, как утопающий.
– Руки, тварь, – он бросил мне под ноги грязную верёвку. – Вперёд.
Я медленно наклонилась, дрожащими пальцами попыталась взять верёвку. Он не стал ждать. Рывком схватил мои запястья и начал грубо обматывать их спереди. Узлы впивались в кожу. Потом, без предупреждения, он ударил меня ногой в живот.
Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Я согнулась пополам и рухнула на грязный деревянный пол, закашлявшись, пытаясь вдохнуть сквозь боль. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с пылью.
Над головой замигал свет от камеры. Он начал снимать. Подошёл ближе, нагнулся.
– Смотри-и-и, – он нарочито медленно водил камерой по моему лицу, по связанным рукам, по моему смятому платью. – Это ты виновата. Ты сломала мне жизнь. А я… сломаю твою.
Он пнул меня ещё раз. Ботинок пришёлся точно в то же место. Тупой, сокрушительный удар. Я завизжала, скрючившись. Он продолжал снимать. Потом наклонился, тыча камерой мне в лицо.
– Ну что ж, – сказал он, отходя и прекращая запись. – Теперь он будет знать, что потерял тебя.
Он покопался в телефоне. Я лежала, прижавшись щекой к холодным доскам, слушая, как он фыркает, отправляя видео. Молилась, чтобы метаданные не стёрлись. Чтобы эта цифровая метка дошла.
Потом шаги приблизились снова. Я почувствовала холодное прикосновение лезвия к щеке. Он водил кончиком ножа по коже, чуть нажимая.
– Может, тебе мордашку порезать? – задумчиво спросил он. – После этого он явно тебя хотеть перестанет. Или… может, что ещё порезать?
Лезвие медленно поползло вниз. По шее. Остановилось у ключицы. Потом опустилось ниже, к вырезу платья, к груди. Холод металла проникал сквозь ткань. Я замерла, не дыша, чувствуя, как сердце бьётся прямо под остриём. В глазах потемнело от ужаса. Это был уже не просто акт насилия. Это была медленная, садистская церемония уничтожения.
И в этой кромешной тьме оставалась только одна, безумная надежда: на крошечную цифровую метку, летящую сейчас в эфир. И на то, что он, мой железный, непоколебимый Маркус, успеет её расшифровать до того, как холодное железо воплотит в жизнь все эти «может».
– Какие же у тебя сиськи… – его голос был полон какого-то мерзкого, животного восхищения, от которого хотелось выть.
– Костя… пожалуйста… – я прошептала, уже не надеясь на пощаду, а просто пытаясь оттянуть неизбежное. Слова застревали в перехваченном горле.
Он не стал слушать. Его рука снова впилась в ткань у моего горла, он с силой поднял меня с пола и тут же, со всей дури, швырнул обратно. Я ударилась о пол спиной, и в глазах потемнело от новой волны боли. Воздух вышибло из легких.
– Молчи, тварь! – рявкнул он, и слюна брызнула мне в лицо. – Тебе голоса не давали!
Я лежала, хватая ртом воздух, чувствуя, как по спине растекается горячая боль. Сквозь туман в сознании пробивалась одна мысль: выжить. Просто выжить.
– Костя, ты… тебя посадят… – выдохнула я, уже не веря в это сама, но цепляясь за любую возможность его остановить.
– О-о-о, сомневаюсь, – он усмехнулся, расхаживая по комнате, как хозяин. – Не найдут. Или найдут… но что от тебя останется? Он даже опознать не захочет.
Он чувствовал себя абсолютно неуязвимым. В его глазах горел тот самый, неконтролируемый огонь, что виден у сумасшедших или у людей, которым уже нечего терять. Он плюхнулся на единственный целый стул, скрипящий под его весом, и уставился на меня, как на развлечение.
– Ну что, сосать на камеру готова? – спросил он деловым тоном, доставая мой телефон. – Сделаем продолжение. Более… откровенное.
– Костя… нет… прошу… – я попыталась отползти, но связанные руки мешали, а тело не слушалось.
– А что, только своему сосёшь? – он приподнял бровь с фальшивым интересом. – А помнится, языком хорошо работала. Я тогда ходил как шальной.
От этих слов, от этого напоминания о нашем далёком, нормальном прошлом, меня вырвало. Прямо на пол. Желчной, горькой жидкостью. Он скривился от отвращения.
– Фу, сука, – проворчал он, но встал со стула.
Он снова подошёл, схватил меня за шиворот и потянул к себе. Я отвернулась, не в силах смотреть на его искажённое лицо. Это его взбесило.
– Что, тварь, вздумала сопротивляться⁈ – он отшвырнул меня в сторону, я ударилась плечом о печку, и тут же он нагнулся, как коршун.
Его рука обхватила мою шею. Пальцы впились в горло с такой силой, что мир сузился до точек перед глазами и оглушительного гула в ушах. Он не просто держал – он душил. Я захрипела, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходил. Я забилась, но связанные руки были бесполезны.
– Сука! Мразь! – он выкрикивал слова прямо мне в лицо, и с каждым его криком пальцы сжимались сильнее. – Как же я хочу, чтобы ты сдохла! Сдохла, слышишь⁈
Тьма уже накатывала волнами. И вдруг он резко отпустил. Я рухнула на пол, задыхаясь в жадных, хриплых, болезненных вздохах. Слёзы лились рекой, смешиваясь со слюной и рвотой.
– Но не сейчас, – сказал он спокойно, как будто только что не пытался меня убить. Он вытер руку об свою куртку. – Рано. Я с тобой ещё не развлекся. Отдышись. И… начнём.
Он снова сел на стул, закинув ногу на ногу, и наблюдал. Наблюдал, как я корчусь на грязном полу, пытаясь отдышаться. Как отползаю в угол, к стене, пытаясь найти хоть какую-то защиту. Его взгляд был пустым и голодным одновременно. Он ждал, пока я приду в себя для следующего акта этого кошмара.
А я, прижимаясь спиной к холодной, шершавой стене, думала только об одном: «Геолокация. Держись, держись в метаданных. Лети быстрее. Он найдёт. Он должен найти. Иначе… иначе этот взгляд будет последним, что я увижу». Каждый мускул ныл от боли, горло горело, а в животе стоял тяжелый комок страха. «Сиди тут, я отлить», – бросил он, выходя из комнаты. Дверь не захлопнул.
Тишина после его шагов была оглушительной. Мои руки, скрученные спереди, онемели, но пальцы еще могли шевелиться. Мысль пронзила сознание, острая и ясная: «Перерезать! Надо перерезать веревку!»
Я огляделась, катаясь по полу. Пусто. Голые стены, пыль, осколки кирпича. Ни осколка стекла, ни гвоздя, ни даже ржавой жести. Отчаяние накатило новой волной, но я поползла. Не к выходу – он бы услышал. В соседнюю комнатку – подобие кухни. Там, может, нож… или консервная банка с острым краем.
Добравшись до грубого деревянного стола, я с трудом поднялась на колени. Руками, скованными вместе, я смогла зацепиться за ручку одного из ящиков. Потянула на себя. Ящик со скрипом поддался. Внутри – пусто. Только паутина и мышиный помет.
Я попробовала следующую тумбу. Стиснув зубы от боли в животе и спине, я ухватилась за ручку и рванула. Ящик выехал. Я наклонилась, пытаясь разглядеть содержимое в полумраке. Ничего. Абсолютно ничего.
В этот момент сзади раздался яростный рык:
– Ах ты, тварь! Ищешь, чем огрести⁈
Я не успела даже обернуться. Он уже был рядом. Его рука впилась в мои волосы и с размаху ударила моим лбом о жесткий край столешницы.
Тупая, сокрушительная боль взорвалась в черепе. Мир пропал в белой вспышке. Я не закричала – не было воздуха. Просто рухнула на пол, и тут же в тот же предательски уже ушибленный живот врезался его ботинок. Удар выгнул меня дугой. Воздух с хрипом и воем вырвался из легких. Я не могла вдохнуть. Не могла пошевелиться. Просто лежала, уткнувшись лицом в пыльный пол, хватая ртом воздух, пока в глазах плясали черные пятна и медленно, неумолимо сгущалась тьма.
Последним, что я слышала перед тем, как сознание начало отключаться, был его довольный, тяжелый выдох где-то сверху:
– Очнешься, трахну, что б видела все…
Сознание возвращалось мучительно медленно, через толщу свинцовой боли и оглушительного гула в ушах. Сначала это были просто ощущения: холодный, неровный пол под щекой, острый, знакомый запах плесени и пыли. Потом – звуки. Но не его шаги, не его голос.
Крики. Громкие, резкие, чёткие. Мужские. Не его.
И сирена. Пронзительная, воющая, которая резала тишину дома и вгрызалась прямо в мозг.
Я попыталась открыть глаза, но мир был затянут мутной, дрожащей пеленой. Тени двигались. Быстро. Голоса накладывались друг на друга: «Проверь там!», «Она здесь!», «Жива!»
Потом яркий луч фонаря ударил мне прямо в лицо. Я зажмурилась. Чьи-то сильные, но осторожные руки взяли меня под плечи. Меня приподняли с пола. Боль пронзила всё тело, особенно голову и живот, и я издала слабый, хриплый звук, больше похожий на стон.
– Все – проговорил незнакомый голос прямо над ухом. – Всё, вы в безопасности.
В безопасности. Эти слова не доходили до сознания. Они просто повисли где-то снаружи. В глазах всё плыло и двоилось. Я мельком увидела чёрную униформу, бронежилеты, растерзанную дверь, через которую врывался дневной свет. Кто-то накрыл меня чем-то тёплым, курткой.
Потом боль навалилась с новой силой, сконцентрировавшись в висках. Гул в ушах превратился в оглушительный рёв. Я почувствовала, как меня снова кладут на что-то мягкое, на носилки. И всё. Свет, звуки, ощущения – всё сплющилось и провалилось обратно в густую, беззвучную, чёрную пустоту. Я снова отрубилась, но на этот раз в этой тьме не было его лица. Только отголоски сирены, которые медленно таяли, унося с собой последние остатки кошмара.
