Текст книги "Все началось с измены (СИ)"

Автор книги: Рина Рофи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

– А может, зло – не зло вовсе? – вдруг выпалил он, и в его глазах промелькнула та самая, слишком взрослая для его лет, глубина. – Может, в сказках всё выставлено как-то не так? Может, тот, кого называют злым, просто… не такой, как все?

От его вопроса у меня перехватило дыхание. Это был не детский лепет, а почти философский вопрос. Вопрос ребёнка, который, возможно, чувствует себя «не таким» в своём золотом, но холодном мире.

– Знаешь, – начала я осторожно, обдумывая слова. – Злые персонажи… их образы. Они несут в себе какую-то одну, преувеличенную черту. Жадность, зависть, гордыню. И добро побеждает не конкретного волка или Бабу-Ягу. Оно побеждает вот эту самую плохую черту. Не персонажа, а – зло внутри. Понимаешь? Сказки показывают, что с такими чувствами можно и нужно бороться. И что всегда есть тот, кто поможет.

Он слушал, не отрывая взгляда. Его лицо стало задумчивым.

– То есть… если я злюсь, это не значит, что я злой навсегда?

– Конечно, нет! – я улыбнулась. – Это значит, что ты сейчас чувствуешь злость. И её можно… ну, как в сказке, победить. Обсудить, понять, откуда она взялась. Давай попробуем? Сначала послушаем сказку, а потом подумаем, что там за «зло» и как его победили.

Он медленно кивнул. Не с энтузиазмом, как на русском, а с тихим, осторожным согласием. Я открыла учебник на сказке «Морозко». И начала читать. Читала не как урок, а именно как сказку – с интонацией, с паузами. И видела, как поначалу напряжённые плечи Демида понемногу опускаются, а взгляд из оценивающего становится просто внимающим.

Это был крошечный прорыв. Не в грамматике, а в чём-то гораздо более важном. И я понимала, что помимо плана уроков по русскому, у меня, похоже, появилась новая, не прописанная в договоре задача: вернуть этому «большому» мальчику хотя бы кусочек его детства.

Он сидел, стараясь сохранять внимание, но вдруг неловко прилёг на парту, непроизвольно зевнув. Я улыбнулась. Конечно, он устал. Сначала целый день в той строгой закрытой школе, потом – репетитор. Время было уже 19:30. Его силы были на исходе.

Я присела рядом, не прерывая чтения. Рука, будто сама собой, легла на его спину и начала мягко, ритмично поглаживать. Это был чистейший материнский инстинкт, прорвавшийся сквозь все барьеры «репетитора» и «молодого господина». Пусть у него будет хотя бы этот час. Этот момент, когда ему просто читают, и он может быть просто ребёнком. Не наследником, не учеником, а уставшим мальчиком.

Время текло. 19:50. Я читала уже почти полчаса, а он… тихо сопел, положив голову на сложенные руки. Я убаюкала его. Сказка подошла к концу, но я не останавливала поглаживания, пока не убедилась, что его дыхание стало глубоким и ровным.

Я сидела в полной тишине, нарушаемой лишь его тихим посапыванием. Меня не выгоняли. Наверное, Георгий или Маркус Давидович думали, что я давно ушла. Оставлять его одного в этом огромном, пустом доме, в таком уязвимом состоянии… сердце сжималось. Я не могла.

Пролетел час. 20:30. Я осторожно, чтобы не скрипнул стул, привстала, чтобы наконец собраться. Но он, словно чувствуя уход тепла, тут же вздрогнул и открыл глаза.

– Маша… вы здесь, – прошептал он, сонно и удивлённо.

– Да, Демид. Ты уснул, пока я сказку читала.

– Я просто прилёг… но у тебя голос такой спокойный… я уснул, – сказал он смущённо, потирая глаза. В этот момент он выглядел на все свои восемь лет.

– Ничего страшного, – мягко сказала я. – Сказки детям и читают на ночь, чтобы расслабиться, уснуть. Если ты уснул, значит, твоему организму это очень нужно было. Он сам знает, что ему требуется.

Он молча смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то беззащитное и тоскливое.

– Мне… не читали, – очень тихо признался он, опуская голову.

Я сглотнула комок в горле. Эти три слова объясняли так много.

– Хочешь, – осторожно предложила я, – я буду читать тебе в конце каждого урока? Небольшую сказку или рассказ? Как награду за хорошую работу.

В его лице началась внутренняя борьба. Желание кивнуть, сказать «да» боролось с годами вбитой в него установкой: «Я уже большой. Большие мальчики так не делают».

– Не отвечай сейчас, – быстро сказала я, видя эту борьбу. – Просто подумай. Это будет наш маленький секрет. Если захочешь – в следующий раз положи голову на парту, и я начну.

Он кивнул, не глядя на меня, и быстро начал собирать свои вещи в рюкзак, снова надевая маску «большого». Но я видела, как он украдкой вытер тыльной стороной ладони уголок глаза.

– До свидания, Мария Сергеевна, – сказал он уже более собранно, направляясь к двери.

– До свидания, Демид. Хорошо поработали, – ответила я.

Он вышел, а я ещё минуту сидела в пустом классе, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Этот урок прошёл не по плану. Мы не разобрали все вопросы из учебника. Но, возможно, мы сделали что-то гораздо более важное. И я с ужасом и волнением думала: а что скажет на это его отец, если узнает?

На глаза, против воли, навернулись слезы. От усталости, от этой нелепой ситуации, от щемящей жалости к мальчику, который не знает, что такое сказка на ночь. Я резко отвернулась, чтобы смахнуть их, но было поздно.

Дверь в класс открылась бесшумно. В проёме стоял Маркус Давидович. Он не стучал. Он просто вошёл, как хозяин, каковым и был. Я поспешно вытерла ладонью щёки, сглотнув ком в горле.

– Маркус Давидович, мы… немного задержались. Извините, я…

– Всё в порядке, – прервал он меня. Его голос был негромким, но заполнил собой всю тишину комнаты. – Я видел.

От этих двух слов мне стало жарко. ВидЕл. Что именно? Как я читала? Как гладила его сына по спине? Как он заснул? Как я потом просто сидела, боясь его разбудить? Сколько он стоял за дверью, наблюдая? Я смутилась до самых кончиков пальцев, чувствуя, как краска заливает лицо.

Он не вошёл дальше, оставаясь в дверном проёме, изучая меня своим непроницаемым зелёным взглядом. В нём не было ни гнева, ни одобрения. Была лишь та самая холодная констатация факта.

– В среду приходите на час раньше, – сказал он после паузы. – Чтобы не засиживаться допоздна. Для Демида такой график предпочтительнее.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это не было выговором. Это была… корректировка расписания. С учётом новых обстоятельств. Обстоятельств, в которых он застал его спящего сына и репетиторшу, которая нарушила все возможные профессиональные границы, но, кажется, сделала что-то… нужное.

– Хорошо, – наконец выдавила я.

– Георгий проводит вас, – кивнул он и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл, оставив дверь открытой.

Я стояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам. «Я видел». Эти слова эхом отдавались в тишине. Что они значили? Признание? Предупреждение? Или просто нейтральную информацию? Я не знала.

Я спустилась по широкой лестнице, всё ещё чувствуя на себе вес его взгляда и смущение от собственных слёз. Тишина в холле была гулкой, лишь мои каблуки отстукивали чёткий, но нервный ритм по мрамору.

И тут сзади послышались быстрые, лёгкие шаги – босые ноги по прохладному полу. Я не успела обернуться, как сзади меня обхватили тонкие, но цепкие руки. Демид, уже в пижаме с каким-то супергероем, поспешно, почти что в отчаянном порыве, обнял меня за талию и на мгновение прижался щекой к спине.

– Спасибо, – прошептал он сдавленно, смущённо, и тут же, словно обжёгшись, отпустил и пулей умчался обратно наверх, в свой мир, где «большие мальчики» так не делают.

Я замерла посреди огромного холла, совершенно обескураженная. Это спонтанное, детское проявление чувств было таким неожиданным, таким искренним и таким… запретным в этом доме, что у меня перехватило дыхание.

И в этот самый момент мой взгляд упал на дальний конец холла. В проёме двери в гостиную стоял Маркус Давидович. Он не двигался. Его лицо в полумраке было нечитаемым, но поза выражала предельную собранность, будто он застигнут на месте преступления. Только не его, а его сына.

А чуть поодаль, у парадной двери, застыл Георгий. Его обычно бесстрастное лицо отражало редчайшую эмоцию – чистый, неподдельный шок. Его брови почти исчезли под линией волос, а рот был слегка приоткрыт. Казалось, он только что увидел, как по мрамору проскакал единорог, а не как «молодой господин» нарушил все мыслимые правила этикета.

Тишина повисла тяжёлым, звонким колоколом. Три взрослых человека, застывших в немой сцене, нарушенной импульсивной детской благодарностью.

Первым очнулся Маркус Давидович. Он медленно перевёл взгляд с пустой лестницы, куда скрылся сын, на меня. В его зелёных глазах было что-то сложное, не поддающееся расшифровке. Не гнев. Не раздражение. Скорее… глубокая, усталая задумчивость, смешанная с чем-то ещё.

– Георгий, – сказал он наконец, не повышая голоса, но его баритон прозвучал особенно чётко в тишине. – Проводите мисс Марию.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и скрылся в гостинной, тихо закрыв за собой дверь.

Георгий, словно по команде, стряхнул с себя оцепенение и снова стал невозмутимым majordomo. Он подошёл ко мне, чтобы открыть дверь.

– В среду, в пять, мисс Мария, – напомнил он ровным тоном, но в его глазах ещё читался отблеск недавнего потрясения.

Я кивнула, не в силах говорить, и вышла в прохладный вечерний воздух. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Но в ушах у меня всё ещё звучал тот смущённый шёпот: «Спасибо». И перед глазами стояла картина: шокированный Георгий и замерший в дверном проёме Маркус Давидович, застигнутый врасплох простой человеческой нежностью своего сына.

Я села в машину, завела двигатель и медленно выехала за ворота, которые снова закрылись за мной, отрезая тот странный мир от остальной реальности. И только тогда, в тишине салона, по щекам потекли слезы. Тихие, не истеричные. От усталости, от нахлынувших чувств, от осознания чудовищного контраста.

Они такие богатые. Неприлично, невообразимо богатые. А тот мальчик… он бедный. Бедный от самого элементарного – от простых человеческих эмоций, от материнской ласки, от сказки на ночь, от права быть просто ребёнком, а не «молодым господином». Я вздохнула, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Интересно, что с его мамой? Где она? Почему её нет? Или… она есть, но такая же холодная и далёкая, как всё в этом доме?

Дорога до своей квартиры на окраине Москвы прошла в размышлениях. Контраст был оглушительным: от мраморных холлов и тишины, нарушаемой лишь шагами прислуги, до знакомого грохота трамваев, запаха шаурмы из соседней палатки и пыльного подъезда.

Я поднялась к себе, бросила сумку на пол и повалилась на диван, глядя в потолок. И тут меня осенило. Чёрт. Завтра же вторник. Мне в институт надо. На кафедру. Защищать очередную часть диссертации перед научруком. К 12 доехать. Мысли немедленно побежали по накатанной колее: что надеть, какие материалы взять, как ответить на возможные вопросы…

А потом – ледяной укол страха. Только бы с Костей не пересечься. Лаборатория, кафедра, коридоры – всё это было его территорией. Его и Ланы. Я сжала кулаки. Нет. Это теперь моя территория. Моя работа, моя научная степень, которую я зарабатывала сама. Я не позволю ему отнять у меня ещё и это. Я буду держаться с холодным, профессиональным достоинством. Как Маркус Давидович, только без ледяной жестокости, подумала я с горькой усмешкой.

Я встала, чтобы приготовить ужин и собрать вещи на завтра.

Глава 7
Встреча

Утро началось с осознанного выбора одежды. Никакого шёлка и строгого карандаша. Сегодня я – сама себе хозяйка. Надела простую белую хлопковую блузку и тёплую юбку из твида до колена. Комфортно, академично, неуязвимо.

Доехала до университета на знакомом авто, сердце спокойно. Защита части диссертации прошла блестяще. Мой научный руководитель, пожилой профессор с умными глазами, задавал острые, цепкие вопросы о методологии анализа языка в социальных сетях.

– Мария, ваш тезис о том, что молодёжный сленг выполняет не только коммуникативную, но и племенную идентификационную функцию, интересен. Но как вы предлагаете отделить его от простого языкового упрощения?'

Я откинулась на спинку стула, чувствуя твёрдую почву под ногами. Это была моя территория.

– Спасибо за вопрос, Иван Петрович. Я как раз предлагаю критерий «закрытости». Упрощение доступно всем. А сленг, особенно в закрытых чатах или игровых сообществах, сознательно кодируется, становится паролем. Он не столько упрощает, сколько усложняет для непосвящённых, тем самым сплачивая группу. Вот таблица сравнительного анализа…'

Он кивал, делая пометки. Я отвечала чётко, с примерами из собранного корпуса текстов. В конце он улыбнулся:

– Отлично, Соколова. Видно, что работаете с материалом, а не просто пересказываете теорию. Продолжайте в том же духе.

Это был лучший комплимент. Я вышла из кабинета с лёгким сердцем. Моя профессиональная жизнь была в порядке.

И тут, в коридоре, наткнулась на Лану. Она выходила из аудитории, вся такая же… декоративная. Увидев меня, застыла, потом на лице появилась сладкая, фальшивая улыбка.

– Ой, привет, Машуль! – защебетала она.

Я остановилась, смерив её холодным взглядом.

– Лана, у тебя хватает наглости со мной разговаривать?

Её улыбка сползла. Она заёрзала.

– Ой, Машуль, ну прости… Он мне, так-то, тоже не нужен… – начала она оправдываться виноватым тоном. – Просто… ну, захотелось попробовать. И знаешь, даже не понравилось. Скучный он какой-то.

Во мне ничего не дрогнуло. Только лёгкое презрение. Они оба были одного поля ягоды – мелкие, самовлюблённые.

– Ну, прелесть, – сказала я ровно. – Могу сказать только спасибо. За то, что показала его настоящее лицо. И своё – заодно. Больше не попадайся мне на глаза.

Я прошла мимо, оставив её краснеть в пустом коридоре. Горький осадок был, но триумфа не было. Была лишь усталость от всей этой пошлости.

Направляясь к парковке между институтом и той самой элитной школой, я пыталась отдышаться. И тут увидела знакомый чёрный внедорожник и рядом – неподвижную фигуру в костюме.

– Здравствуйте, Георгий, – поздоровалась я, подходя.

Он обернулся, его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то вроде признания.

– Доброго дня, мисс Мария.

– Вы Демида ждёте?

– Да. У него последний урок заканчивается.

Я кивнула и уже хотела пойти к своей машине, как вдруг услышала отчаянный крик, разорвавший тишину аристократичного квартала:

– МАРИЯ СЕРГЕЕВНААА!

Я обернулась. Демид, скинув на ходу строгий пиджак школьной формы и размахивая портфелем, нёсся через парковку, сметая на своём пути все нормы приличия.

– Мария Сергеевна, мне после сказки такой сон приснился! Прям фантастический! Там драконы были и я на них летал!

Я не могла сдержать улыбки. Его восторг был таким искренним, таким заразительным.

– Ну вот, видишь? Я же говорила, что сказки – это хорошо, – сказала я, когда он запыхавшийся подбежал.

– Угу! – Он энергично закивал.

Георгий стоял, замерев. Казалось, он не знал, как реагировать на эту бурю эмоций.

– Мария Сергеевна, а пойдёте со мной чай пить? Я вас приглашаю! – выпалил Демид, схватив меня за рукав.

Я открыла рот, бросив взгляд на Георгия.

– Э-э-э… Я не знаю, разумно ли…

– ОТКАЗЫВАТЬСЯ НЕЛЬЗЯ! – перебил он, и в его властной интонации было столько точного, пугающего сходства с отцом, что у меня похолодело внутри. – У вас нет выбора!

Я задохнулась на секунду. Он копировал не просто слова, а саму суть давления.

– Демид, – мягко, но твёрдо сказала я, присев на корточки. – Выбор есть всегда. И если ты хочешь пообщаться, мы можем просто здесь прогуляться. Хорошо?

Его решимость пошатнулась. Он подумал и кивнул:

– Хочу!

Я посмотрела на Георгия. Тот, после секундной паузы, молча кивнул, закрыл машину и пошёл за нами на почтительной дистанции, превратившись в тень.

– Мария Сергеевна, у меня сегодня пять по русскому! – похвастался Демид, запрыгивая на бордюр. – Я правило рассказал и три ошибки в предложении нашёл!

– Какой ты молодец! – искренне восхитилась я. – Вот это результат после одного занятия! Горжусь тобой.

Он засветился от похвалы.

– А вы ещё какие-нибудь предметы знаете? – спросил он, глядя на меня с надеждой.

– Ну, математику… школьную программу знаю, конечно. Но у тебя, я смотрю, программа углублённая.

– Георгий! – тут же скомандовал Демид, оборачиваясь. – Пришлите, пожалуйста, ей учебники по математике! Вдруг она мне и с ней помочь сможет!

– Хорошо, молодой господин, – без колебаний ответил Георгий, доставая телефон.

– Ура! – Демид подпрыгнул. – Будешь и с математикой помогать!

Мы дошли до большой современной детской площадки с лабиринтами, верёвочными лазалками и даже небольшим скалодромом. Я бы и сама с удовольствием там полазала. Демид замер перед ней, и на его лице появилось знакомое высокомерное выражение.

– Пф. Для малышни.

– Демид, – сказала я, указывая на табличку. – Эта площадка для детей до двенадцати лет. Смотри, как там можно высоко залезть. Или вот на этих кольцах повисеть. А здесь вообще скалодром почти как настоящий.

– Я большой, Мария Сергеевна. Это всё для детей. Тем более я… – он вдруг осекся, губы сжались. – Я взрослый.

Я увидела в этой оговорке целую историю. Кто-то явно говорил ему, что он «не как все дети».

– Ну, раз ты такой взрослый, – сказала я с вызовом, – значит, на тех кольцах сможешь провисеть минимум тридцать секунд.

– Пф, ерунда! Конечно, смогу! – Он подбежал, подпрыгнул и ухватился за кольца. – Вот! Смотрите!

– А кувырок на кольцах делать умеешь?

– Не-е-ет… – его уверенность пошатнулась. – Как?

– Я тебе помогу. Твоя задача – держаться крепко. Понял?

Он кивнул, глаза загорелись азартом. Я подошла, уверенно обхватила его за ноги, помогла закинуть их за голову и аккуратно перекувыркнула в воздухе. Он мягко приземлился на ноги, немного шатаясь, но с лицом, озарённым восторгом.

– Ого-го-го! Отпад! Георгий, ты видел, как я сальто сделал⁈

– Да, молодой господин, – отозвался Георгий, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего тепло. – Это было очень здорово.

В этот момент из-за угла школы вышел Маркус Давидович. Он шёл своим уверенным, бесшумным шагом, что-то просматривая в телефоне. Поднял голову – и замер. Его взгляд скользнул по Демиду, красному от возбуждения, по Георгию, по мне… и остановился на кольцах, на которых только что кувыркался его сын.

На его обычно бесстрастном лице ничего не дрогнуло. Он просто смотрел. Зелёные глаза, такие же, как у сына, были прикованы к этой сцене простой, шумной, совершенно неподобающей «их кругу» радости.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Но Демид, не замечая отца, подбежал ко мне и снова схватил за руку.

– Мария Сергеевна, а давайте ещё раз! И научите меня подтягиваться!

Я встретилась взглядом с Маркусом Давидович через всю площадку. Он медленно опустил телефон в карман. И сделал шаг в нашу сторону.

– Папа! Я сальто сделал на кольцах! Смотри, сейчас покажем! – закричал Демид, увидев отца. Его энтузиазм был таким громким и заразительным, что, казалось, даже стерильный воздух квартала задрожал.

Он снова повис на кольцах. Я, всё ещё смущённая присутствием Маркуса Давидовича, но не желая подводить мальчика, подошла и помогла ему сделать кувырок. Он спрыгнул, довольный, красный, взъерошенный, как выпавший из гнезда птенец. Рубашка выбилась из строгих брюк, волосы встали дыбом. Он был… живым. Настоящим. И контраст между этим живым, раскрасневшимся мальчишкой и его холодным, безупречным отцом был разительным.

– Впечатляет, – произнёс Маркус Давидович сдержанно. На его губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка. Но глаза, те самые зелёные глаза, изучали не сына, а меня. – Мария, вы из института?

– Да, Маркус Давидович, – кивнула я, чувствуя, как автоматически вытягиваюсь по струнке. – Защищала часть диссертации. И вот, на парковке, встретила сначала Георгия, а потом… Демида.

Я чувствовала себя так, будто отчитываюсь о каждом своём шаге, доказывая, что не нарушила никаких неписаных правил. Но ничего поделать с этой реакцией не могла.

– Мария Сергеевна! А вы подтягиваться умеете? – не унимался Демид, прыгая вокруг.

– Умею, – смущённо ответила я, чувствуя, как взгляд Маркуса становится ещё более пристальным.

– Вы умеете подтягиваться? – переспросил Маркус, и в его голосе впервые прозвучало неподдельное, лёгкое удивление, прикрытое всё той же полуулыбкой. – Обычно девушки этим умением похвастаться не могут.

В его тоне не было насмешки. Было любопытство. То самое, которое я видела в сауне.

– Я в детстве спортивной гимнастикой занималась, – объяснила я, опуская взгляд. – Потом забросила, но базовые вещи… остались.

– Покажи! Покажи! – запрыгал Демид, указывая на турник.

Я оказалась в ловушке. Отказаться – значит разочаровать мальчика и, возможно, показаться слабой в глазах его отца. Сделать – значит устраивать цирковое представление под оценивающим взглядом Маркуса Давидовича. Взглянув на его лицо, я поняла, что он тоже ждёт. Молча. Но ждёт.

«Чёрт с ним, – подумала я. – Я же вправду умею».

– Ладно, – вздохнула я и подошла к турнику. Взялась за перекладину, почувствовав знакомое напряжение в мышцах предплечий. Сделала одно чистое, уверенное подтягивание. Потом второе. На третьем уже чувствовалась непривычка, но я доделала его до конца и спрыгнула, стараясь дышать ровно.

Демид захлопал в ладоши: «Ура! Круто!»

Я поправила блузку, стараясь не смотреть в сторону Маркуса. Но краем глаза видела, как он медленно кивнул, а тот самый интерес в его глазах стал ещё более явным. Это уже было не просто удивление. Это была… переоценка.

– Действительно, неожиданный талант, – произнёс он наконец, и его голос прозвучал чуть мягче. – Георгий, пора. Демид, собирайся.

– Но па-а-ап…

– Сейчас же, – сказал отец, и в мягкости внезапно появилась стальная нить. Демид послушно подбежал к Георгию.

Маркус Давидович сделал шаг ко мне, снизив голос так, чтобы его не слышал сын.

– За диссертацию – поздравляю. И… спасибо. За сегодня. – Он кивнул в сторону площадки, где секунду назад визжал от восторга его сын. – В среду жду в пять. Не опаздывайте.

Он развернулся и пошёл к машине, не дожидаясь ответа. Я стояла, всё ещё чувствуя жар в щеках и лёгкое дрожание в руках от подтягиваний. «Спасибо». Это слово, сказанное им, весило больше, чем любые другие. И «жду в пять» звучало уже не как угроза, а почти как… приглашение.

Я медленно пошла к своей машине. Институт, Лана, защита – всё это отошло на второй план. В голове крутились зелёные глаза, наблюдавшие за мной н турнике, и сдержанное: «Впечатляет».

Я выдохнула, глядя вслед удаляющимся спинам. Картина начала складываться. Маркус Давидович был не просто «ходячим сексом» или холодным тираном. Он был… отстранённым. Строгим, в первую очередь, к самому себе. И его сын, этот маленький «молодой господин», был точной, хоть и несовершенной копией – закованным в броню взрослости, но всё же ребёнком, который отчаянно нуждался в простых вещах. В сказке. В игре. В том, чтобы его просто заметили и похвалили не за «субординацию», а за «сальто».

Я пошла к своей машине, всё ещё чувствуя в мышцах лёгкую дрожь от подтягиваний и странное тепло после его сдержанного «спасибо». И тут в кармане пальто завибрировал телефон.

Незнакомый номер. Но голос в трубке был знакомым, полным заговорщицкого восторга:

– Маша! Я взял телефон ваш у Георгия! Записал номер, когда он звонил! В среду давайте ещё в Соньку поиграем! Я научу вас голы забивать, вы же точно не умеете!

Это был Демид. Он не только стащил телефон, но и, видимо, выцарапал оттуда мой номер. Наглость и изобретательность, достойные его отца, но направленные в мирное русло. Я не могла сдержать улыбки.

– Демид, это же… не очень правильно, без спроса брать чужой телефон, – попыталась я сделать строгий голос, но не вышло.

– Ну я же не украл! Я посмотрел и вернул! – парировал он. – Так что, давайте? В футбол?

– Если будет время… и если мне разрешат, – осторожно сказала я.

– Я РАЗРЕШАЮ! – торжественно провозгласил он в трубку, и я даже отодвинула телефон от уха. – Всё, договорились! До среды, Маша!

Щелчок. Он положил трубку, даже не дожидаясь ответа. Я стояла у своей машины, держа в руках телефон, и тихо смеялась. Этот мальчишка с его «я разрешаю» был неудержим. И в его тоне снова звучало эхо отцовской властности, но сейчас оно казалось не пугающим, а смешным и трогательным.

Я дошла до своей машины, уже почти коснулась ручки двери, как услышала за спиной ненавистный, скулящий голос:

– Маша-а-а…

Чёрт. Костя. Видимо, поджидал меня у парковки после разговора с Ланой. Бежать было глупо и недостойно. Я медленно развернулась, надев маску ледяного спокойствия.

– Машуля, прости меня, умоляю… – он приблизился, и от него пахло дешёвым кофе и отчаянием.

– Нет, Костя. Всё. Окончательно.

– Ну, я ошибся! С кем не бывает⁈

– Со мной не бывает! – отрезала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. – И с другими нормальными людьми – тоже.

– Ты уже нашла кого-то? Так быстро? – в его глазах вспыхнула ревнивая злоба. – Значит, ты меня и не любила!

– Ты совсем с головой не дружишь! – фыркнула я. – Моя личная жизнь тебя больше не касается. Вообще.

И тут он устроил спектакль. С театральным стоном повалился передо мной на колени, прямо на асфальт парковки.

– Прости меня, умоляю! Я всё исправлю!

– Не устраивай цирк! – сквозь зубы процедила я, чувствуя, как от этого зрелища начинает гореть лицо. – Иди к своей Лане. Ты ей, кажется, теперь тоже не нужен.

– Я был дураком! Но ты… ты мне нужна!

– А ты мне – нет. Навсегда.

– Нет! Я не верю! Ты всё ещё меня любишь! – он вцепился взглядом в моё лицо, и в его глазах была настоящая истерика.

– Костя, хватит цепляться! Отвали!

– Но Машулечка… ну котёночек… ну зайка моя…

Я закатила глаза к небу. Это было невыносимо жалко и пошло.

– Закончил? Всё. Дай мне сесть в машину и уехать.

– Машуль, где ты сейчас живёшь? Давай я приеду, мы поговорим…

– Костя, ты вообще не понимаешь слова «нет»? Отцепись!

Я попыталась отодвинуть его ногой, чтобы пройти к двери, но он пополз за мной, цепляясь за мою руку. В этот момент из-за спины раздался звонкий, повелительный детский голос:

– Отошёл от неё!

Мы оба, Костя и я, резко обернулись. На краю парковки стоял Демид. Его лицо было искажено гневом, маленькие кулачки сжаты. За ним, быстрым, решительным шагом приближался Маркус Давидович.

– Мария, я выскочил из машины! Увидел, что этот… этот тут слюни распускает! – выпалил Демид, указывая пальцем на Костю.

– Демид, всё хорошо, – попыталась я его успокоить, но голос дрогнул. – Иди к папе.

Костя, воспользовавшись паузой, поднялся с колен. Его взгляд скользнул по дорогому костюму Маркуса, по лицу, и в его глазах вспыхнуло гадливое понимание, смешанное с злобой.

– А-а-а… – протянул он с грязной усмешкой. – Значит, всё-таки нашла себе уже. Этого.

Маркус, подойдя вплотную, замер. Он даже не взглянул на Костю. Его глаза были прикованы ко мне, к моему перекошенному от стресса лицу, к слезе, которая, предательски, скатилась по щеке.

И тогда Костя, ободрённый молчанием, выдал то, за что ему не было прощения:

– Шлюха!

Я ахнула, почувствовав, как мир на миг погрузился в тишину. А в следующее мгновение всё произошло слишком быстро. Рука Маркуса метнулась вперёд. Не размашисто, не театрально, а с короткой, сокрушительной точностью профессионала. Кулак врезался Кости прямо в челюсть с глухим, костным стуком.

Тот отлетел к крылу моей машины, ахнув и схватившись за лицо.

– Ещё раз скажеш что то подобное – раскрашу всю физиономию, – произнёс Маркус Давидович тихим, ледяным тоном, в котором не было ни крика, ни злости. Была лишь абсолютная, неоспоримая уверенность в своём праве и в последствиях.

Демид, стоявший рядом, довольно хмыкнул, не скрывая торжества.

А я стояла, зажав рот ладонями, не в силах вымолвить ни слова. От шока, от унижения, которое только что пережила, и от этого дикого, невероятного действия.

Маркус повернулся ко мне. Его лицо было по-прежнему бесстрастным, но в зелёных глазах горел холодный огонь.

– Мария. Садитесь в нашу машину. Георгий отвезёт вас. Ваш автомобиль будет доставлен позже. Это не обсуждается.

Он не спрашивал. Он снова командовал. Но в этот раз его команда звучала не как угроза, а как щит. Я молча кивнула, слишком потрясённая, чтобы возражать, и позволила Георгию, который уже оказался рядом, подвести меня к чёрному внедорожнику.

Последнее, что я видела, садясь в салон – это как Маркус Давидович одним движением подхватывает ликующего Демида на руки, бросает короткий, уничтожающий взгляд на притихшего и потирающего челюсть Костю, и разворачивается, чтобы уйти. Без лишних слов. Дело было сделано.

Я сглотнула ком в горле, садясь в мягкий кожаный салон внедорожника. Мир за тонированными стеклами казался чужим и размытым. Я механически продиктовала Георгию адрес на окраине, который так контрастировал с их миром. Чувствовала себя абсолютно опустошённой, морально высосанной досуха, как выжатый лимон. Вся бравада, всё ледяное спокойствие, с которым я говорила с Костей, рассыпались в прах от одного грязного слова и последующего взрыва насилия, каким бы благородным его мотив ни был.

Дверь открылась, и на сиденье рядом со мной, как маленький ураган, вскарабкался Демид.

– Мария Сергеевна… – начал он, но голос его звучал не так уверенно, как на площадке.

– Всё хорошо, Демид, – я попыталась слабо улыбнуться, но губы не слушались. Просто растянулись в жалкой гримасе.

Я чувствовала на себе тяжёлый, изучающий взгляд. Маркус сел на сиденье напротив, отделённый от нас простором салона. Он не говорил ни слова, но его присутствие ощущалось физически. Он наблюдал. Анализировал. И, казалось, видел всё: дрожь в руках, влажный блеск в глазах, которые я отчаянно старалась удержать сухими.

– Видели, как папа кулаком его? Бам! – Демид не удержался, сделав резкий взмах рукой.

– Демид, – тихо, но так, что в воздухе щёлкнул выключатель, произнёс Маркус.

– Ну, па-а-ап! – заныл мальчик, но отец даже не повысил голоса.

– Не сейчас.

Эти два слова, произнесённые с непреклонной мягкостью, заставили Демида замолчать.

– Мария Сергеевна, вы только не грустите! – вдруг выпалил Демид, поворачиваясь ко мне всем телом.

– Я не грущу, – соврала я, глядя в окно на мелькающие огни.

– У вас глаза грустные, – безжалостно констатировал он детской проницательностью.

Я вздохнула, заставляя себя обернуться к нему.

– Завтра уже всё будет хорошо…

– Обещаете? – его глаза загорелись надеждой.

– Обещаю.

Он улыбнулся, и эта улыбка была лучшим лекарством. Потом его лицо снова стало серьёзным.

– Когда я буду совсем большим, я тоже так буду драться. Буду защищать. Как папа.

От этих слов у меня снова сжалось сердце. Не от страха, а от чего-то щемящего. Этот ребёнок усвоил урок: сила – для защиты.