Текст книги "Все началось с измены (СИ)"
Автор книги: Рина Рофи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
Глава 30
Отрывки жизни
Демид с грохотом слетел с лестницы, держа планшет перед собой, как знамя.
– Папа! Мама! – выпалил он, запыхавшись от восторга. – Бабушка прилетит! Завтра! Говорит, что билеты уже купила! Уже летит!
От такой оперативности я невольно фыркнула, прикрыв рот ладонью.
– О-о-о… Быстро она, – хихикнула я, глядя на Маркуса.
Тот только тяжело вздохнул, но в уголках его глаз собрались лучики смеха.
– Она весьма нетерпелива, когда дело касается семьи, – констатировал он сухим тоном, но в его голосе слышалось глубинное одобрение. – Особенно когда в семье происходят такие… тектонические сдвиги. Кольцо, усыновление, новое звание… Диане Михайловне нужно всё видеть своими глазами. И, желательно, немедленно.
– Она сказала, что привезёт самый огромный торт! – добавил Демид, уже предвкушая сладкое. – И подарки! И, наверное, опять будет спрашивать про… ну, про всё остальное! – он многозначительно подмигнул, явно намекая на вечную тему бабушкиных надежд.
Я снова рассмеялась, чувствуя, как лёгкая паника («завтра! так быстро!») смешивается с тёплым предвкушением. Диана Михайловна была тем самым вихрем, который мог ворваться и перевернуть всё с ног на голову, но делал это с такой любовью и энергией, что оставалось только подхватывать её безумный ритм.
– Ну что ж, – сказала я, глядя на Маркуса. – Значит, завтра у нас генеральная уборка. И, кажется, нужно срочно подготовить официальную версию событий для прессы… то есть, для бабушки. Чтобы она не выдумала чего покруче.
– Георгий уже, наверное, в курсе, – усмехнулся Маркус. – И, полагаю, уже составляет план обороны… то есть, встречи. С цветами, фанфарами и дополнительными запасами успокоительного для себя.
– А я пойду проверю свою самую нарядную одежду! – заявил Демид и помчался обратно наверх, оставляя за собой шлейф неукротимой энергии.
Мы остались с Маркусом вдвоём на кухне, и он снова обнял меня за талию, притягивая к себе.
– Ну, будущая миссис Белова и официальная мать моего ребёнка, – сказал он, целуя меня в висок. – Готовься. Завтра начнётся настоящий марафон. С вопросами, слезами умиления, тоннами еды и, вероятно, новыми планами на наше с тобой ближайшее будущее. Она не упустит шанса.
– Я готова, – улыбнулась я, прижимаясь к нему. – Если это цена за наше счастье – выдержу и не такое. Главное, что мы теперь – команда. И нас уже не так просто сбить с толку.
– Команда, – повторил он, и в этом слове прозвучала вся его уверенность. – Тогда… по местам. Встречать наш личный, семейный ураган по имени Диана Михайловна. Пусть прилетает. Мы её ждём.
И, несмотря на лёгкий мандраж, на душе было светло и спокойно. Потому что этот «ураган» был частью нашего нового мира. Частью нашей большой, шумной, настоящей семьи. И завтрашний её прилёт был не испытанием, а праздником. Ещё одним доказательством того, что мы больше не одни. Что у нас есть тыл, есть поддержка, есть люди, которые радуются нашим победам больше, чем своим. И это было бесценно.
* * *
Дверной звонок прозвучал не как обычный звонок, а как сигнал воздушной тревоги – долгий, неумолимый, повторяющийся. Григорий, который в этот момент как раз составлял в прихожей идеальный букет, вздрогнул и чуть не уронил вазу.
– Кажется, она здесь, – сухо прокомментировал Маркус, закрывая глаза, как человек, готовящийся к удару торпеды.
Я подошла к окну. У подъезда, игнорируя все мыслимые правила парковки, стояло жёлтое такси. Из него, словно джинн из бутылки, уже вырывалась Диана Михайловна. На ней был яркий, цвета фуксии костюм, огромные солнцезащитные очки и такая аура безудержной энергии, что, казалось, могла зарядить весь квартал.
Дверь распахнулась прежде, чем Георгий успел до неё дотянуться.
– Дети! Я здесь! – её голос оглушительно прозвучал в холле. Она сбросила чемодан и, не снимая туфель на головокружительно высоких каблуках, устремилась к нам.
Первым делом она схватила мою руку, подняла её к свету и издала восторженный вопль при виде кольца.
– Ах! Какое совершенство! Маркус, молодец, наконец-то проявил вкус! – Затем она разглядела Демида, который замер в почтительном отдалении. – Солнышко! Подойди! Бабушка соскучилась! И я слышала, у нас тут историческое событие! – Она обняла его, потом отодвинула, держа за плечи. – Так значит, теперь у тебя есть мама? Настоящая?
– На-стоящая, – торжественно подтвердил Демид, сияя.
Диана Михайловна прослезилась, вытерла слезу изящным платочком и тут же, как по щелчку, перешла в режим «генерального директора праздника».
– Прекрасно! Идеально! Значит, нужно всё делать быстро, пока ты не передумала, милая! – Она повернулась ко мне и Маркусу, и её взгляд стал деловым. – Так, дети. Будет самая пышная свадьба! Я уже всё спланировала в самолёте!
Я открыла рот, но звук не издался. Маркус прочистил горло.
– Мама, мы только-только…
– Молчи, сынок, время не ждёт! – она махнула рукой, доставая из огромной сумки блокнот, испещрённый пометками. – У меня уже есть дата – через месяц, пока стоит хорошая погода. Место – загородный клуб «Царицыно», у меня там связи. Из «Газпрома» глава прибудет, конечно, он мне как брат! Мэр обещал заглянуть, если график позволит. Фейерверк, живая музыка, двести гостей минимум. Флорист – лучший в Милане, я его уже предупредила. Платье, Машуль, мы с тобой завтра же полетим в Париж, у Диора…
Она сыпала именами, титулами, датами, словно раздавала карты в безумно быстрой покерной игре. У меня в голове звенело. «Из Газпрома глава… Мэр… Двести гостей… Париж…»
– … и конечно, белые голуби! – закончила она на высокой ноте и наконец перевела дух, смотря на нас сияющими глазами. – Ну что? Гениально?
Я нашла свой голос, но он прозвучал слабо:
– Диана Михайловна… это… это очень… масштабно. Как у людей…
– Именно! – она подхватила, как будто я произнесла величайший комплимент. – Всё как у самых лучших людей! Вы заслужили! После всего, что пережили… Нет, я даже слышать не хочу о скромной церемонии! Это будет праздник для всего города! Чтобы все видели, какая у Маркуса красавица-невеста и какой счастливый сын!
Она посмотрела на Маркуса, ожидая возражений. Он стоял, скрестив руки, и на его лице была та самая, знакомая смесь ужаса, обречённости и глубокой, неподдельной любви к этой сумасшедшей женщине.
– Мама, – начал он медленно. – Двести гостей – это…
– Мало? Согласна! Можно триста! – перебила она, снова погружаясь в блокнот.
В этот момент Демид тихо прошептал мне на ухо:
– Мама, она же всех наших соседей позовёт… и Алису с её родителями… и вообще всех из школы…
Я посмотрела на Маркуса. Он поймал мой взгляд и едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «Сопротивление бесполезно. Принимай как данность».
Диана Михайловна подняла голову и устремила на нас пронзительный взгляд.
– Так что, дети? Даёшь самую великолепную свадьбу в истории Москвы? Или мне придётся звонить Папе Римскому? У меня есть его номер!
От этой перспективы Маркус содрогнулся.
– Ладно, мама, – сдался он с театральным вздохом. – Но без Папы Римского. И… давай начнём со ста пятидесяти гостей. Для начала.
– Компромисс! – воскликнула Диана Михайловна, хлопая в ладоши. – Обожаю компромиссы! Значит, договорились! А теперь, Машуля, идём пить чай, и ты расскажешь мне всё-всё-всё про момент предложения! А ты, Маркус, – она ткнула пальцем в его грудь, – помогай Георгию разгружать мои двадцать чемоданов с эскизами и образцами тканей. Поехали!
И она, взяв меня под руку, потащила в гостиную, оставив за собой шлейф из французских духов, грандиозных планов и того самого, неподражаемого хаоса, который означал только одно: наша тихая, только-только налаженная жизнь закончилась. Начиналась новая эпоха. Эпоха подготовки к «самой пышной свадьбе как у людей». И, глядя на восторженное лицо Демида и покорную улыбку Маркуса, я поняла, что никуда от этого не денешься.
Я шла за Дианой Михайловной в гостиную, чувствуя себя так, будто меня только что протащили через ураган категории пять. Мысль о тихой, семейной церемонии в саду, с близкими, клубникой и Георгием в роли тамады, ещё теплилась где-то в уголке сознания.
– А может… – осторожно начала я, усаживаясь на диван рядом с ней, – может, по-семейному? Тихо? Только самые близкие? В нашем саду… – Я мысленно уже видела эту картину: Демид в маленьком костюмчике, Маркус чуть менее строгий, чем обычно, я в простом, но элегантном платье…
Диана Михайловна обернулась ко мне так резко, что её серьги зазвенели. Она смотрела на меня с неподдельным ужасом, как будто я предложила провести свадьбу в подземном бункере в пижамах.
– О, нет-нет-нет, дорогая! Ты что! – воскликнула она, хватая меня за руки. – Маркус – глава компании! Один из самых видных людей в городе! Так нельзя! Это не просто твой брак, это… это государственное событие! Нужно с размахом! С блеском! Чтобы все ахнули! – Её глаза загорелись азартом настоящего полководца. – Нужно затмить всех этих… этих буржуев из «Газпрома» с их скучными приёмами! Чтобы они потом десять лет кусали локти и спрашивали: «А кто эта богиня, вышедшая за нашего конкурента?»
От её напора и масштаба замысла у меня слегка закружилась голова. «Государственное событие». «Затмить „Газпром“». Моя скромная мечта о садовой арке, увитой розами, рассыпалась в прах перед видением парижских кутюрье, фейерверков и толп важных гостей.
– Но… это же так… громко, – попыталась я возразить, но звучало это уже не как протест, а как слабая констатация факта.
– Громко – это хорошо! – парировала она. – Громко – это значит, что все услышат! Увидят! Поймут, что мой сын не просто женится, он находит своё счастье! А ты, милая, – она потрепала меня по щеке, – ты будешь сиять, как самая большая жемчужина в этой короне. Поверь старой женщине, иногда нужно позволить миру полюбоваться твоим счастьем. Это тоже своего рода щит.
В этот момент в дверях появился Маркус, неся два чемодана с таким видом, будто тащил ядра для осадной пушки. Он услышал последнюю фразу.
– Мама, щит – это тишина и приватность, а не шоу для двухсот человек, – пробурчал он, ставя чемоданы.
– Приватность у вас будет потом, всю жизнь! – отмахнулась она. – А свадьба – один раз! И она должна быть незабываемой! Для вас, для Демида, для всех! – Она посмотрела на сына умоляюще. – Маркус, ну скажи ей. Ты же хочешь, чтобы весь мир знал, что она твоя?
Маркус замер. Он перевёл взгляд с матери на меня. В его глазах я увидела не желание «затмить 'Газпром»«, а что-то другое. Гордость. Да. Желание показать меня, представить как свою, как часть своей жизни – не в тени, а в самом центре. И… возможно, желание дать мне всё самое лучшее, даже если 'лучшее» в его понимании (и в понимании его матери) было грандиозным и пугающим.
– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – сказал он мне тихо, минуя мать. – Если тебя пугает это цирковое представление… мы скажем «нет». Твёрдо.
Но в его словах я услышала и другое: «Я сделаю это, если это сделает тебя счастливой. Даже если мне придётся терпеть двухсот гостей и главу „Газпрома“».
Я посмотрела на Диану Михайловну, чьё лицо стало похоже на лицо ребёнка, которого лишили мороженого. На Демида, который уже, кажется, представлял себе этот праздник с фейерверками. И на Маркуса, который готов был на всё ради моего «да».
И я вздохнула. Глубоко. Сдаваясь не перед напором, а перед этой безумной, всепоглощающей любовью, которая выражалась в желании устроить самый большой в мире праздник в мою честь.
– Ладно, – сказала я, и мои губы дрогнули в улыбке. – Затмим «Газпром».
Диана Михайловна взвизгнула от восторга и снова бросилась меня обнимать.
– Ура!
Маркус покачал головой, но в его глазах появилась та самая, тёплая усмешка. Он понимал, что битва проиграна. Но, кажется, и не жалел об этом. Потому что в этом безумии была своя, особенная, очень шумная и очень их семья правда. А мне оставалось только крепче держаться за руку своего будущего мужа и готовиться к самому невероятному, самому «как у людей» и, наверное, самому счастливому дню в своей жизни. Дню, после которого, я надеялась, наступит та самая, долгожданная тишина и приватность. Но это уже было потом.
* * *
Свадьба действительно «отгремела» – в прямом и переносном смысле. Фейерверки, которые Диана Михайловна заказала, были видны, кажется, из соседней области. Двести гостей слились в один шумный, сверкающий, бесконечно произносящий тосты поток. Глава «Газпрома» оказался милым дядечкой с отличным чувством юмора, мэр заскочил на полчаса и даже станцевал с Дианой Михайловной. Демид в своём первом в жизни смокинге прошагал с подушкой для колец так серьёзно, что у половины зала стоял ком в горле. А я в платье, над которым трудилась целая команда из Парижа чувствовала себя не невестой, а главной героиней какого-то роскошного, немного сюрреалистичного фильма.
Первая брачная ночь в отеле-люкс прошла не столько страстно, сколько… умиротворённо. Мы были слишком измотаны, слишком переполнены эмоциями, чтобы набрасываться друг на друга. Просто лежали, обнявшись, на огромной кровати, шепчась о безумии этого дня и смеясь над самыми нелепыми моментами.
А сейчас мы были дома. В нашем доме. Тишина после свадебного гула была оглушительной и блаженной. Демид, не выдержав эмоций и времени, свалился в своей комнате, тихо посапывая, обняв подаренного ему на свадьбу щенка золотистого ретривера (мечта сбылась, хоть и раньше, чем он вырастил «клубничный рай» – но кто теперь считал?).
Мы с Маркусом стояли в спальне. Я была уже в шелковом халате, он – в темных домашних брюках и белой футболке, которая делала его удивительно молодым и… доступным. На пальце по-прежнему сверкало обручальное кольцо, а в паспорте лежала новая страница с фамилией «Белова». Звучало непривычно, но правильно.
Он подошёл ко мне, обнял за талию и притянул к себе. Его взгляд был тёплым, усталым и полным обещаний.
– Ну что, леди Белова, – прошептал он, и его губы коснулись моего виска. – Позволь предложить… десерт. И его последующую… распаковку.
От его тона, такого бархатистого и намеренно чопорного, по моей коже пробежали мурашки. Я притворно возмутилась, оттолкнув его, но не сильно:
– Маркус Давидович! Какие вольности в первый же день законного брака!
– Именно что законного, – парировал он, и его глаза засверкали озорно. – Теперь все вольности официально разрешены. И даже рекомендованы.
Он рассмеялся – тихим, счастливым смехом, который вибрировал в его груди. Потом, не дав мне времени на новые протесты, наклонился и поцеловал. Уже не нежно, а глубоко, властно, со всем тем нетерпением, что копилось за эти сумасшедшие недели подготовки, когда мы были постоянно на виду, окружённые людьми.
Поцелуй сбил дыхание. А потом его руки нашли пояс моего халата. Одним ловким движением он развязал его, и шелк соскользнул с моих плеч, упав на пол. Холодный воздух коснулся кожи, но тут же сменился жаром его прикосновений. Он снова поцеловал меня, уже спускаясь губами по шее к ключице, а его руки скользили по бокам, заставляя меня выгибаться навстречу.
– Маркус… – прошептала я, уже не в силах думать ни о чем, кроме его губ и пальцев на моей коже.
– Мария, – ответил он, отрываясь на секунду, и в его гладах горела такая любовь и такое желание, что дух захватывало. – Моя жена.
И потом он, не отпуская меня от своих губ, мягко, но неумолимо завалил на кровать. Не с той неистовой страстью, что была раньше, а с медлительной, почти церемонной нежностью, как будто распаковывал самый долгожданный и самый ценный подарок в своей жизни. Каждое прикосновение, каждый поцелуй были посвящением. Не просто в брачную ночь. А в нашу новую, общую жизнь. Где я была уже не Машей, а Марией Беловой. Его женой. Матерью его сына. Хозяйкой этого дома. И в эту ночь, под его ласками, я чувствовала, как все эти роли сплетаются воедино, становясь просто мной. Счастливой. Любимой. Домашней.
Глава 31
1 сентября
Первое сентября. Воздух был прозрачным, уже не летним, но ещё тёплым. Перед школой царило оживлённое столпотворение из нарядных детей, взволнованных родителей и гирлянд из белых бантов. А в центре этой суеты стоял он – Демид Белов.
Он был одет не просто в школьную форму, а в маленький, безупречно скроенный костюм с зауженными брюками, светлой рубашкой и стильным галстуком. Его обычно взъерошенные волосы были аккуратно уложены. Он стоял прямо, с новеньким ранцем за спиной, и был вылитой, уменьшенной копией своего отца – тот же уверенный, немного отстранённый взгляд, та же гордая посадка головы. Только в его гладах светилось детское волнение, которое он старательно скрывал.
Мы с Маркусом стояли рядом, образуя с ним треугольник. И тут к нам подошла она – Алла Петровна, учительница Демида. Женщина лет сорока, строгая, но с намёком на кокетство в глазах, который всегда просыпался в присутствии Маркуса. Она была в элегантном платье и с доброжелательной улыбкой.
– Маркус Давидович, с первым сентября вас! – сказала она, и её голос зазвенел чуть слаще, чем требовала ситуация. Её взгляд, полный профессионального интереса и чего-то ещё, скользнул по безупречному костюму Маркуса, а затем, как бы нехотя, перешёл на меня. На мою простую, но дорогую блузку, на обручальное кольцо, на спокойное выражение лица. В её глазах промелькнуло быстрое, почти незаметное оценивание и… лёгкое разочарование.
И в этот момент, прежде чем кто-либо успел что-то добавить, Демид сделал шаг вперёд. Он выпрямился ещё больше и сказал чётко, громко, так, чтобы слышали окружающие:
– Алла Петровна, а это моя мама. Мария.
Он не сказал «это Маша» или «моя новая мама». Просто – «моя мама». С полным правом.
Эффект был мгновенным. Алла Петровна буквально подскочила, её улыбка на мгновение застыла, а затем стала слишком широкой и неестественной.
– О-о-о! – протянула она, пытаясь восстановить равновесие. – Конечно! Очень приятно, Мария… – она запнулась, не зная отчества.
– Просто Мария, – мягко улыбнулась я, протягивая руку. – Очень приятно познакомиться, Алла Петровна. Демид много о вас рассказывал.
Рукопожатие было коротким, но крепким. Я видела, как учительница быстро перестраивается, пряча своё смущение и разочарование за маской профессионального радушия.
А Маркус, стоявший рядом, издал странный, сдавленный звук. Я мельком взглянула на него. Он стоял, поднеся кулак ко рту, изображая кашель, но его плечи предательски подрагивали, а в глазах стояли слёзы от сдерживаемого смеха. Он ловил мой взгляд, и в нём читалось: «Вот это подача! Молодец, сын!»
Я сама изо всех сил старалась сохранить серьёзное, приветливое выражение лица, но уголки губ предательски дёргались. Этот маленький рыцарь в стильном костюме только что одним предложением поставил всё на свои места. Он не просто представил меня. Он заявил о моём статусе. Защитил от возможных косых взглядов или неуместного любопытства.
– Ну что ж, Демид, – быстро оправившись, сказала Алла Петровна, – пора прощаться с родителями и заходить в класс. У нас сегодня насыщенная программа.
– Да, Алла Петровна, – кивнул Демид. Он обернулся к нам. Сначала обнял Маркуса, потом – меня, крепко и быстро. – Всё будет хорошо, – прошептал он мне на ухо, как бы успокаивая. Потом выпрямился и, не оглядываясь, уверенной походкой направился к школьным дверям, растворяясь в толпе таких же нарядных, но куда менее самоуверенных одноклассников.
Мы с Маркусом остались стоять. Он наконец отпустил свою улыбку, и она озарила всё его лицо.
– Ну что, леди Белова, – сказал он, беря меня под руку. – Кажется, наш сын только что провёл свой первый в этом учебном году и очень важный дипломатический протокол. И блестяще.
– Да, – согласилась я, чувствуя, как на душе становится тепло и спокойно. – Блестяще. Похоже, он усвоил главный урок ещё до начала занятий: семья – это наша крепость. И представлять её нужно с достоинством.
– И с юмором, – добавил Маркус, и мы пошли к машине, оставляя позади шумную школу и ту самую учительницу, которая теперь точно знала: у нового, стильного Демида есть не только влиятельный отец, но и мама. Настоящая. Которая стоит рядом и готова за него горой стоять.
Мы сели в машину, и тишина салона после школьной суматохи казалась особенно сладкой. Я смотрела в окно на удаляющееся здание школы, всё ещё улыбаясь.
– Он весь в тебя, – хихикнула я, поворачиваясь к Маркусу. – Абсолютная копия. Эта серьёзность, эта выправка… Даже галстук так же завязан. Только в миниатюре.
Маркус рассмеялся, завел двигатель. Его смех был довольным, счастливым.
– Да, лицо и манеры – мои, это не отнять. – Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее. – Но ты… ты уже внесла огромный вклад. В то, что не смог дать я. За все его восемь лет.
Он сказал это тихо, без драмы, просто констатируя факт. И в этом признании не было укора самому себе, а была огромная, глубокая благодарность ко мне.
Я положила свою руку на его, лежащую на ручке КПП.
– Маркус, не говори так. Ты дал ему основу. Фундамент. Свою любовь, свою заботу, свою… железную дисциплину, которая, как оказалось, ему очень даже нужна. Ты построил крепость. – Я сжала его пальцы. – А я… я лишь добавила чуточку женской руки. Растопила лёд на окнах, развесила занавески, научила, что в этой крепости можно не только отдавать приказы, но и смеяться, и играть в «Монополию», и пачкать руки в земле. Ты дал стены. А я наполнила их жизнью. Это совместный проект.
Он слушал, глядя прямо перед собой на дорогу, но я видела, как его челюсть напряглась от сдерживаемых эмоций.
– «Чуточку», – повторил он с лёгкой иронией. – Ты превратила казарму в дом, Мария. И не смей это приуменьшать. Я… я наблюдал за ним сегодня. За этой уверенностью. Это не только моя копия. Это… наш сын. У которого теперь есть всё. И я знаю, чья в этом заслуга.
Он повернулся ко мне на секунду, и в его зелёных глазах было столько любви и признательности, что у меня снова перехватило горло.
– Ну, если уж на то пошло, – сказала я, стараясь говорить шутливо, чтобы не расплакаться, – то сегодня его главный дипломатический трюк – это всё-таки твои гены. Я бы так спокойно не смогла. Я бы, наверное, зарделась и начала что-то лепетать.
– А вот это – уже твоё влияние, – парировал он, снова улыбаясь. – Он научился не стесняться своих чувств. Не скрывать, что у него есть мама, которой он гордится. Раньше он бы просто молча стоял и смотрел в пол. А сегодня… сегодня он заявил о тебе. Как о самом главном своём приобретении. И это, поверь, дорогого стоит.
Он вырулил на большую дорогу, и мы поехали домой. К пустому на несколько часов, но уже такому родному дому, где ждал щенок, банка с клубничным вареньем «первого урожая» и наша общая, только что начавшаяся жизнь. Жизнь, в которой у нас был сын, который носил фамилию отца, но в котором всё больше и больше проявлялись черты нашей с Маркусом общей, сложенной из двух половинок, души. И я знала, что мой «вклад» – это не просто занавески и смех. Это право этого мальчика быть просто ребёнком. Быть любимым просто так. И гордиться своей семьёй – такой, какая она есть: неидеальной, сложной, но насквозь своей. И, судя по сегодняшнему утру, урок этот он усвоил на отлично.
Мы вошли в холл, и тишина дома обрушилась на меня сладкой, успокаивающей волной. Шум школы, музыка, детские голоса – всё это осталось за дверью, превратившись в приглушённый гул в ушах. Первое, что я сделала, прислонившись к стене, – скинула изящные, но невыносимые шпильки, на которых героически простояла всю линейку. Ноги с облегчением заныли, но это была приятная боль.
– Боги, как хорошо… без туфель, – простонала я, растопыривая пальцы ног по прохладному паркету.
Из гостиной донёсся смех Маркуса. Он вышел, уже сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки.
– А я предупреждал, – сказал он, подходя ко мне. В его голосе звучало откровенное удовольствие. – Говорил, что можно надеть что-то более практичное. Но нет, кто-то хотела «соответствовать статусу супруги главы компании и матери самого стильного второклассника».
– Маркус! – я притворно надулась. – Это первая моя линейка в школе! Как мамы. Я хотела… постараться для вас. Для него. Чтобы всё было идеально.
Он покачал головой, но в его глазах не было осуждения, только тёплая усмешка. Он подошёл вплотную и, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею.
– И, судя по всему, перестаралась, – констатировал он, неся меня в гостиную. – Ты стояла, как памятник, два часа.
– Но я же не могла уйти! – оправдывалась я, уже смеясь, пока он опускал меня на мягкий диван. – Все смотрели! И Демид… он так гордо на нас оглядывался.
– Он бы гордился тобой, даже если бы ты была в тапочках и спортивном костюме, – сказал Маркус, устраиваясь рядом и закидывая мои ноги себе на колени. Его большие, тёплые руки обхватили мои ступни и начали медленно, методично разминать. – Ты его мама. Это главное.
От его массажа по ногам разлилась приятная, расслабляющая теплота. Я откинула голову на спинку дивана и закрыла глаза.
– Знаю… – вздохнула я. – Просто… хотелось, чтобы у него всё было «как у людей». С красивой мамой на линейке.
– У него теперь всё есть, – поправил он, его пальцы нашли особенно болезненную точку на своде стопы, и я застонала. – И красивая мама у него уже была, даже когда она сидела с ним в пижаме и разбирала дроби в десять вечера. Сегодня просто… публичное подтверждение.
Он говорил так просто, так уверенно, что все мои переживания по поводу «идеальности» показались смешными. Публичное подтверждение. Да. Сегодня я была не просто Машей в доме Маркуса Давидовича. Я была Марией Беловой. Мамой Демида. И все это видели. И приняли. Даже Алла Петровна с её похлопывающими ресницами.
– Спасибо, – прошептала я, открыв глаза и глядя на него.
– За что? – он приподнял бровь, не прекращая массаж.
– За то, что носишь. И за то, что напоминаешь, что я уже достаточно хороша. Даже без шпилек.
– Особенно без шпилек, – парировал он, и его губы тронула улыбка. – Теперь отдыхай. Пока наш стильный второклассник грызёт гранит науки, у нас есть пара часов тишины. И, я думаю, тебе нужен отдых. Для следующего подвига. Например, для родительского собрания через месяц.
Я застонала уже по-настоящему, и он рассмеялся. Но смех его был тихим, домашним, таким, который звучал только здесь, в наших стенах. И я понимала, что готова на любые линейки, любые собрания и любые каблуки, если в конце дня меня ждёт вот это: диван, его руки на моих уставших ногах и это чувство абсолютной, непоколебимой правильности всего, что случилось. Даже самого безумного.
Я прилегла на диван, подложив под голову декоративную подушку, просто чтобы «на минуточку» закрыть глаза. Тяжесть в ногах, тепло от его рук, тишина и покой – всё это сработало как мощное снотворное. Сознание уплыло почти мгновенно, в сладкую, тёмную пустоту без снов.
Я проснулась от внутреннего толчка – резкого, панического. Сознание пронзила одна мысль: «Демид! Школа! Забрать!»
Я подскочила с дивана так резко, что у меня закружилась голова. Сердце колотилось где-то в горле.
– Маркус! Георгий! Который час⁈ Надо за Демидом! – выпалила я, метаясь взглядом по комнате.
Маркус сидел в том же кресле напротив, с ноутбуком на коленях. Он поднял на меня спокойный взгляд.
– Маш, тише. Ещё час. У них продлёнка сегодня, помнишь? Ты так внезапно уснула… Я тебя не стал будить.
От его спокойного тона паника медленно отступила, уступая место смущению и остаточной слабости. Я опустилась обратно на диван, проводя рукой по лицу.
– Боже… да, я сама не поняла… Устала, видимо, – пробормотала я, чувствуя, как щёки горят. – Извини, что забеспокоила.
Он отложил ноутбук, подошёл и сел рядом, обняв меня за плечи.
– Ничего страшного. Это хороший знак.
– Какой же это хороший знак – вырубиться посреди дня? – фыркнула я, всё ещё чувствуя себя неловко.
– Знак, что ты наконец-то расслабилась. Доверилась. Позволила себе просто устать и не контролировать каждую секунду. Раньше ты бы так не смогла. Даже во сне бы прислушивалась, не пора ли вскакивать по тревоге.
Его слова заставили меня задуматься. Он был прав. Раньше, в первые месяцы здесь, мой сон был чутким, поверхностным. Я просыпалась от каждого шороха, всегда настороже. А сейчас… сейчас я отключилась так глубоко и так доверчиво, как ребёнок. В своём доме. Рядом со своим мужем.
– Наверное… – согласилась я, прислоняясь к его плечу. – Просто… так много всего произошло. Свадьба, документы, школа… Организм, видимо, сдал.
– Организму нужен режим, – деловито сказал Маркус, но в его голосе не было упрёка. – И мы его наладим. А сейчас… – он посмотрел на часы, – у нас есть ещё час тишины. Хочешь чаю? Или просто полежим?
– Давай полежим, – прошептала я, снова устраиваясь поудобнее, на этот раз уже сознательно. Он лёг рядом, и я прижалась к нему, чувствуя ровный ритм его сердца.
И в этой тишине, в этой возможности просто быть уставшей и знать, что тебя не осудят, что о тебе позаботятся, я почувствовала новую, глубокую волну благодарности. Не за кольцо, не за фамилию, не за пышную свадьбу. А за это. За право быть слабой. За право забыть о времени и просто заснуть. За этот прочный, надёжный тыл, который теперь был у меня всегда.
Я уткнулась носом в его шею, в тёплую кожу у ворота футболки. Знакомый запах – сандал, что-то свежее, едва уловимая нотка дорогого мыла и… просто он. Но сегодня этот запах казался мне особенно насыщенным, сладким, успокаивающим.
– М-м-м… как ты вкусно пахнешь… – протянула я, вдыхая глубже.
– Так же, как и всегда, – усмехнулся он, его грудь под моей щекой вибрировала от смеха.
– Не-е-е, – я отстранилась, чтобы посмотреть на него с преувеличенной серьёзностью. – Сегодня прям… особенно вкусно. Как… как тёплый хлеб с мёдом. Или как лес после дождя. Или… – я снова приникла к нему и сделала громкий, шумный вдох, нарочито нюхая, как это делает Демид, когда хочет кого-то развеселить. – Прям вкусно!
Он рассмеялся уже по-настоящему – громко, заразительно, так, что закачались его плечи.
– Ты с ума сошла, леди Белова, – сказал он, обнимая меня крепче и целуя в макушку. – Это от тебя пахнет чем-то вкусным. Скорее всего, от стресса и недосыпа у тебя начались галлюцинации. Или ты просто проголодалась.
– Нет! – я потыкала пальцем в его грудь. – Это ты пахнешь… домом. Таким, каким он должен пахнуть. Настоящим.
Он замолчал на секунду, и его смех стих, сменившись тихой, тёплой улыбкой.
– Ну, если я пахну домом, – прошептал он, снова прижимая меня к себе, – то это только потому, что ты в нём есть. Без тебя он пах бы стерильностью и одиночеством. А теперь пахнет… твоими духами с ванилью, клубничным вареньем, мокрой собачьей шерстью и… надеждой.
