Текст книги "Под покровом темного неба (ЛП)"

Автор книги: Риа Уайльд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава Двадцать шестая

Мой мальчик тихо разговаривает сам с собой, произнося счастливые слова, которые не имеют смысла и даже не являются предложением. Встреча с ним была подобна первому вздоху после слишком долгого пребывания под водой, как будто он всегда был недостающим кусочком головоломки.

У него глаза и нос, как у матери, но Несс права, он похож на меня, с его темной гривой волос и низкими бровями. Он розовощекий и счастливый, и, думаю, это все, на что я мог надеяться.

Мне было физически больно, когда я впервые увидел его, этот крошечный комочек, состоящий из меня и Несс. В горле у меня першило, глаза слезились, и в голове вертелись «что, если». Что, если бы я не уходил? Если бы я был рядом и держал ее за руку, когда у нее были многочасовые роды? Что, если мне удалось бы впервые подержать его на руках, когда он родится?

Я вообще не привык испытывать чувства, особенно когда я подавлял их так сильно, как делал это последние несколько лет, и все эти сильные эмоции словно сдавливают мне грудь.

– Красный грузовик, – Итан указывает на картинку в книге, которую я открыл для него.

– Правильно, малыш, – тихо говорю я, – совсем как у дяди Торина.

Он никак не реагирует на имя моего брата, но, полагаю, этого следовало ожидать.

Мгновение спустя я слышу легкие шаги Ванессы и поднимаю взгляд, когда она возвращается в комнату. Как бы она ни старалась, ей не спрятаться от меня, и боль, которую я ей причинил, написана на ее лице. Не знаю, почему я не ожидал от нее такой враждебности.

– Я не хотел тебя расстраивать, – говорю я ей, когда она останавливается в нескольких футах от меня.

Она опускает глаза в пол.

– Прости, что сорвалась, – отвечает она со вздохом. – Я просто не знаю, как с этим справиться.

Я просто хотел убедиться, что о ней позаботились, что у нее есть все, в чем она нуждается.

– Я бы хотел быть частью его жизни, – меняю я тему, потому что не хочу снова сталкиваться с болью от ее отказа.

Я пришел не для того, чтобы возродить то, что у нас было.

В ее глазах у нас с ней не было никаких шансов. Я сделал это.

Но я полон решимости доказать ей, что никуда не уйду. Что я здесь, и я здесь останусь. Мы с ней теперь навсегда связаны через нашего сына, но я, черт возьми, тоже постараюсь сильнее привязать себя к ней.

Я никогда не забывал, не проходило дня, чтобы я не думал о ней в том или ином аспекте. Она была моим светом в самые темные дни, этой свечой, которая горела в моих тенях и не давала мне сойти с ума. Она сохранила меня человеком.

И, черт возьми, я хочу попробовать с ней. Я хочу знать, какими мы могли бы быть. По-настоящему. Без секретов и дистанции между нами.

– Я не собираюсь скрывать его от тебя, Кольт, – тихо говорит она. – Это никогда не входило в мои планы. Я хотела, чтобы ты знал… Я просто не могла тебе сказать.

– Я понимаю.

И я понимал. Я разорвал наш контакт, не она. Это была не ее вина.

– Но теперь я здесь и я не уйду, Несса.

Что-то сломалось во мне, когда я увидел ее такой сломленной, девушка со скалы и та, что сидит передо мной, больше не та девушка.

Она долго смотрит на меня, ее глаза блестят, но слез нет, а затем она пересекает комнату и садится на корточки перед телевизором, открывая дверцы, прежде чем вытащить большую коробку.

– Здесь есть фотографии, а также пара дисков, фотографий и видеозаписей всего. Я не знала, увижу ли тебя когда-нибудь снова, но на всякий случай... – она пожимает плечами, передавая ее мне. – У меня есть копии всего, так что ты можешь оставить это себе.

Я беру у нее коробку, желая немедленно сорвать крышку, чтобы увидеть все внутри.

– Я... э-э-э, – она ерзает, – мне нужно покупать и уложить Итана спать, ты не против?

Ой.

– Конечно.

– Спокойной ночи, Колтен.

– Спокойной ночи, беда, – выскальзывает мое старое ласкательное прозвище, и я вижу, как она физически вздрагивает, но ничего не говорит и исчезает из комнаты с нашим сыном на руках.

С коробкой в руке я выхожу, закрывая за собой дверь. Снова идет снег, он идет густым слоем и прибавляется к уже покрытой земле. Вдалеке я слышу, как море набегает на берег и края утесов. Я ничего не могу с собой поделать, оценивая внешность маленького бунгало, в основном оно в хорошем состоянии, но двор нуждался бы в некотором уходе, а ее запас дров для костра тревожно мал. Когда она вообще находила время выполнять всю эту мелкую административную работу вместе со всем остальным?

Я знаю, она сказала, что Имоджин помогла ей с Итаном, но это зашло бы слишком далеко.

Это просто вбивает мне в голову, что я должен был быть здесь.

Я должен был растить нашего сына вместе с ней, держать ее за руку, когда она рожала его, баюкать его теми долгими ночами.

Мои ноги хрустят по снегу, когда я возвращаюсь к дому Торина, день уже сменился ночью, город погрузился в темноту, которой у меня никогда не было на материке. Я не могу вспомнить, когда в последний раз видел звезды, не то чтобы я мог разглядеть их сегодня вечером из-за густых облаков.

Коробка кажется тяжелой в моих руках, не в буквальном смысле, но она словно давит на меня, и я одновременно боюсь и взволнован, увидев, что внутри.

Дом Торина освещен, отбрасывая золотистый свет на белое покрывало, а перед домом Ретт и Харпер лепят снеговика, маленькая девочка в зимней одежде и слишком большой шляпе на голове. Она сияет и смеется вместе с Реттом, когда он тащит большой снежный ком на базу, которую они уже построили.

– Привет, дядя Кольт, – с улыбкой приветствует Харпер, и я останавливаюсь.

– Здравствуй.

Ретт усмехается:

– Он такой формальный, – он толкает Харпер локтем. – Может быть, к концу зимы ты сможешь убедить его слепить снежного человека вместе с тобой.

Девушка ахает:

– Ты сделаешь это? – спрашивает она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Черт.

Ретт ухмыляется, как маленький засранец, которым он и является:

– Может быть.

– Если бы ты это сделал, я бы слепила снеговика вместе со всеми! Пока что папа лучший.

– Я оскорблен.

Харпер закатывает глаза:

– Ты всегда обижаешься, но ты не можешь быть лучшим во всем, дядя Ретт, например, как готовка, маме в ней нет равных. У твоего печенья был вкус муки.

– Господи, малыш, – Ретт похлопывает по снежку, – ты пытаешься меня ранить?

– Ты лучший в прятках! – она успокаивает его.

– Именно так! – Ретт громко кричит, его голос эхом разносится по тихому городу: – Я лучший.

– Что в коробке, дядя Кольт? – спрашивает Харпер.

– Просто мне нужно кое на что взглянуть, – говорю я ей.

– Могу я посмотреть?

– Может быть, в другой раз, – мягко говорю я ей, проходя мимо них в тепло дома.

Я слышу, как они сразу же возвращаются к лепке своего снеговика, в то время как дом наполняется голосами и смехом. Аррен, сестра Аррен Оливия, Майя и Торин сидят в гостиной, в очаге ревет огонь, согревая дом. Торин смотрит на меня и приподнимает бровь, в безмолвном вопросе спрашивая, как все прошло. Я качаю головой, потому что, честно говоря, понятия не имею, как все прошло. Все могло бы сложиться лучше, а могло и хуже, но это не уменьшило чувства пустоты, которое было у меня внутри.

– На плите есть немного еды, – с улыбкой говорит Майя, кладя руку на живот. – Она еще должна быть горячей!

– Спасибо, – я киваю в ее сторону, но не иду на кухню.

Я не мог переварить еду, пока эта коробка оставалась нетронутой. Принося ее в комнату для гостей, я закрываю дверь и кладу ее на аккуратно застеленную кровать.

Кроме двуспальной кровати и комода, тут пусто. У меня с собой немного одежды и еще меньше вещей, поскольку я оставил все на материке. Все это не имеет значения. Мне ничего этого не нужно.

Я снимаю крышку с коробки и нахожу сверху толстый фотоальбом в темно-синей обложке с нарисованными спереди созвездиями. В центре аккуратным почерком нацарапано имя Итана.

Достав ее, я кладу на колени и открываю первую страницу.

Дорогой Колтен,

Если у тебя это есть, значит, ты знаешь об Итане.

Я купила этот альбом в тот день, когда узнала, что беременна, обложка напомнила мне о нас, о времени, которое мы провели в доках. Кажется, что прошла целая жизнь, так много всего изменилось так быстро, а потом случилась беременность...

Я могла бы рассказать обо всем этом, но не буду.

Я делаю паузу, обводя пальцем написанную от руки заметку на внутренней странице, штрихи ручки отпечатались на плотной бумаге, как будто она держала ручку с такой силой, что пыталась размазать чернила по бумаге.

Долгое время это лежало на складе, я чувствовала себя такой глупой после того, как купила его, что не могла даже взглянуть на него. Я имею в виду, я купила его из-за тебя. Я была привязана к тебе, но ты не возвращался.

Но потом мне пришла в голову идея задокументировать все для тебя, на всякий случай, понимаешь?

То, как она пишет… такое ощущение, что она обращается прямо ко мне. Как будто она всегда знала, даже если это была всего лишь маленькая часть ее знания, что я вернусь.

И если ты читаешь это, то, я думаю, ты действительно вернулся. Кто знает, при каких обстоятельствах, но просто знай, что я никогда не хотела держать Итана в секрете.

Он – мое величайшее достижение. Моя гордость и радость.

Величайшее приключение.

Я перечитываю письмо снова и снова, откладывая открытие следующей страницы, чтобы представить, как ее голос обращается ко мне вот так. Как будто она хочет, чтобы я был здесь.

У меня дрожат руки, когда я в конце концов переворачиваю страницу и нахожу несколько фотографий Ванессы на разных стадиях беременности.

На первом фото она одета в синие джинсы и блузку, ее волосы развеваются вокруг нее, когда она сияет в камеру, рядом с ней ее сестра.

Под фотографией нацарапано «На двенадцатой неделе беременности». Я перехожу к следующему и к следующему и понимаю, что она делала еженедельные снимки, одни с другими, другие самостоятельно, показывая, как она продвигается во время беременности. Она прекрасна в каждом из них, у нее округлый живот, широкая улыбка.

Я останавливаюсь на последней фотографии на развороте.

«Тридцать восемь недель беременности».

На этой фотографии она не улыбается полностью, ее рот слегка изогнут, но мое внимание привлекают ее глаза. В них есть что-то, от чего у меня переворачивается внутри, что-то, от чего мне хочется повернуть время вспять, чтобы я мог обнять ее в этот момент.

Я переворачиваю страницу, у меня перехватывает дыхание.

Она лежит на больничной койке, под глазами темные круги, волосы слегка растрепаны в пучке, который она собрала, а в руках у нее самый маленький сверток. Темная шевелюра выбивается из-под груды голубых одеял, и она улыбается так широко, что на это физически больно смотреть.

Итан Эйвери-Хейл.

Шесть фунтов четыре унции.

Родился в 2.35 пополудни двадцать четвертого сентября.

Мое сердце болит в груди.

Не в силах остановиться, я переворачиваю следующую страницу за следующей, просматривая все сделанные ею фотографии его и их двоих. У каждого из них есть дата, чтобы я мог видеть, сколько ему было лет, когда он впервые пошел в парк или впервые поел твердой пищи. Он такой маленький, это хрупкое создание, которое кажется слишком чистым и совершенным, чтобы быть созданным мной. Она была создана для этого, создана быть матерью. Она заботится о нем так, как я никогда не заботился в молодости, и я могу только испытывать огромную благодарность к ней за это.

Я не знаю, как быть отцом.

Я видел кое-что от отца, который выбрал меня вместо того, кто создал меня, но я настолько прогнил за прошедшие годы, что чувствую себя запятнанным этим. Как будто я не гожусь в отцы.

Альбом заполнен изображениями, так много изображений, сделанных за последние пару лет, и я вижу, как проходят недели и месяцы на каждом из них, как Итан взрослеет, становится больше и сильнее. И даже когда я дохожу до конца альбома, я начинаю все сначала, беспокоясь, что что-то пропустил, но просто желая увидеть все это и запомнить.

В коробке есть еще один альбом и маленький пакетик, который позвякивает, когда я беру его в руки. Я вынимаю содержимое и нахожу три USB-накопителя.

Я кладу их рядом с собой, чтобы посмотреть через мгновение, и снова открываю альбом на первой странице, отклеивая фотографию Ванессы, когда она была на шестом месяце беременности. На ней струящееся голубое платье, которое напоминает мне о платье, которое было на ней той ночью в пещере, и она стоит под таким углом, что виден растущий детский животик. Она смотрит на свой живот, нежно поглаживая его, когда улыбка растягивает ее губы и на щеках появляются ямочки.

Я помещаю эту фотографию ниже, а затем перехожу к фотографии, сделанной сразу после рождения Итана, сохраняю ее, а затем пролистываю еще пару страниц до фотографии, сделанной, когда Итану исполнилось восемнадцать месяцев. Они в парке, она держит его спиной к камере и указывает на стаю уток, которые плавают по озеру перед ними.

Мне приходится немного складывать их, чтобы они подошли по размеру, но я прячу каждую из них в свой бумажник, чтобы носить с собой повсюду.

Глава двадцать седьмая

– Скажи привет папочке, – сладкий шепот Ванессы говорит в камеру, она обнажена, ее золотистые волосы собраны сзади, но улыбка широкая, а глаза неоновые. На руках у нее маленький комочек, он спит, пока она укачивает его.

– Сегодня ему четыре дня от роду, – говорит она мне, как будто обращаясь непосредственно ко мне, а не в пустую комнату и камеру. – Сегодня нас выписывают из больницы. Я хотела сразу же начать снимать эти видео, но мы немного испугались из-за его здоровья, и у меня не было возможности, но сейчас он в полном порядке.

Она показывает его в камеру, его мягкое лицо, окруженное множеством темных волос:

– Он все время ест и так много спит, но, по-видимому, это нормально. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Как будто он издает этот скрипящий звук, и я думаю о чем-то ужасном.

Она закатывает глаза, как будто шутит, но я вижу, как блестят слезы.

– Медсестры говорят, что это тоже нормально.

Она несколько секунд качает его, глядя на него сверху вниз.

– Скоро мы сможем вернуться домой. Только я и он.

Она показывает мне крошечного ребенка еще раз, прежде чем выключает камеру и видео заканчивается.

Я не заставляю себя долго ждать, чтобы перейти к следующему видео, боль в груди распространяется по всему телу.

Она сидит на диване, прижимая Итана к груди, пока кормит. Она выглядит такой усталой.

– Это тяжело, – она говорит в камеру. – Это так тяжело. Имми приходит часто, но я чувствую себя такой чертовски одинокой.

Помолчав, она смотрит на нашего сына, нежно поглаживая его по голове:

– Он такой идеальный, Кольт. Я вне себя, как будто во мне столько сильных чувств и столько любви к нему. Мы дома уже неделю, и я почти не спала. Имми вернется завтра, – она выдыхает. – Я сцедила немного молока, так что я очень надеюсь, что он возьмет у нее несколько бутылочек, пока я немного посплю.

Если бы я был там, если бы я знал...

Что бы я сделал?

Я был привязан к Малакаю ради ее безопасности, ради безопасности моей семьи… сделал бы он исключение, зная, что у меня есть сын?

Я заканчиваю это видео и перехожу к следующему, а затем к следующему и к следующему, просматривая каждое из них от начала до конца, ни разу не отрывая глаз от экрана и не сосредотачиваясь ни на чем другом.

Я уделяю Ванессе и нашему сыну безраздельное внимание, как и должен был сделать тогда.

Видеоролики варьируются от веселых до мрачных и сонных. Есть пара кадров, снятых в больнице, когда Итану пришлось лечь туда из-за сильной простуды, гриппа и ужасного приступа коклюша.

Я нажимаю на новое видео, и это начинается в отличие от остальных иначе.

Ванесса в слезах, в доме темно, если не считать единственной включенной лампы, которая отбрасывает тени на ее лицо и подчеркивает темно-фиолетовые синяки под глазами от недосыпа.

На заднем плане я слышу плач Итана.

– Это так тяжело, – всхлипывает она. – Я так больше не могу.

Сглатывая, я борюсь со своими эмоциями, видя мою прекрасную девушку такой сломленной. В ее глазах нет солнечного сияния, не осталось света, она больше ничего не может дать.

– Я так больше не могу, Колтен.

Она шмыгает носом, смахивая слезы со щек, совсем как тогда, в доках. Как будто она злится на себя за то, что расстроилась.

– Учеба убивает меня. Работа убивает меня. Уход за детьми такой дорогой, и нет сна. Я чувствую себя так, словно умираю.

Она резко выдыхает.

– Я чувствую себя такой неудачницей. И я так зла на себя за то, что выбрала это, я решила продолжать учиться, работать и быть мамой, но это так много, и я едва могу прожить день без слез.

Мой большой палец проводит по экрану, как будто я могу вытереть слезы с ее щек, но я не могу повернуть время вспять и быть там. Я не могу ей помочь.

– Я решила уволиться, – она шепчет: – Я сдаюсь, принимаю поражение. Я вернусь на остров на следующей неделе. Мое бунгало все еще пустует, и в нем всего две комнаты, так что я отвезу нас обратно туда. В любом случае, Итану пора обзавестись собственной спальней; он жил со мной последние пару лет, и мне нужна помощь.

Чувство вины разрывает меня на части. Она бросила все ради нашего сына, свою карьеру, свою независимость, свою жизнь, чтобы заботиться о нем, растить его без меня.

Я заставляю себя досмотреть видео до конца, даже если оно продолжает разрывать то немногое, что осталось от моего сердца.

– Тем не менее, он становится сильнее, – добавляет она, – хотя врачи диагностировали у него астму. Они сказали, что это сложно, поскольку он такой молодой. Он проходит лечение, и, кажется, ему становится лучше, и мы будем продолжать оценивать его состояние по мере того, как он будет расти.

Он все еще плачет на заднем плане, но, похоже, это продолжается уже некоторое время. С тех пор ее волосы почти выпали из косы, в которую она их заплела, и усталость давит на нее:

– Пожалуйста, не осуждай меня за слезы. Я не могу заставить их остановиться. У него нет температуры, кашель прошел, его переодели, накормили и вымыли, но я не могу заставить их остановиться. Он не останавливается в плаче, и боже... – стонет она. – Я не знаю, как продолжать делать это в одиночку, поэтому я предпочитаю не делать этого. Я собираюсь покончить с этим прямо сейчас.

Она наклоняется вперед и достает камеру из того места, где она ее спрятала, чтобы записать:

– Я скучаю по тебе, Кольт. И я не знаю, как я могу скучать по чему-то или кому-то, чего у меня никогда не было. Я знаю, ты был бы отличным отцом, и, возможно, все было бы по-другому, если бы ты был здесь.

– Несс, – срывающимся шепотом срывается с моих губ ее имя.

– Я собираюсь прекратить это на пару недель, пока не смогу снова обосноваться на острове. Рэйвенпик-Бэй – наш дом, Итану там понравится, а Имоджин так рада нашему возвращению. Не знаю, известно ли тебе уже, что Торин снова нашел свою любовь. Ее зовут Майя, и у нее есть дочь. Скоро их свадьба, и хотя я знаю, что ты и твои братья опасны, я так счастлива, что он снова обрел свет. Он заботится о ней. Я видела это всего пару дней, но, черт возьми, я желаю такой же любви, какую они разделяют.

Я просматриваю папки и документы, читая заметки в медицинской карте Итана. У него были серьезные приступы инфекций, простуды и гриппозных состояний, а также госпитализации, которые в конечном итоге привели к раннему диагнозу астмы. С момента постановки этого диагноза он не обращался в больницу в течение шести месяцев, и его рецепт был выписан в обязательном порядке и вовремя.

Уже поздно, далеко за полночь. В доме тихо, темно, все мои братья и их девочки легли спать. За окном падает снег, но я не могу перестать думать о Ванессе и Итане.

Им достаточно тепло? Они спят?

Прежде чем я успеваю подумать что-нибудь получше, я спускаюсь вниз и натягиваю ботинки.

У Торина полно дров, так что я не возражаю сложить их в тачку, чтобы отвезти ей. Я наколю ей еще немного, когда у меня будет наименьшая вероятность разбудить весь город и подхватить обвинение, но на самом деле я просто хочу знать, что с ней все в порядке.

Мне нужно знать, что в ее доме темно, и она спит, как и весь этот город.

Под падающим снегом и темным небом, затянутым густыми облаками, я иду по толстому белому покрывалу на земле, по пути толкая кучу бревен. Это нелегко, и, несмотря на мороз, я покрываюсь потом.

Но я проезжаю через весь город, и мое сердце уходит в пятки, когда я вижу, что у нее на кухне горит свет, заливающий весь двор.

Это тоже не ошибка, она стояла у окна спиной ко мне, не замечая, что я рядом.

Я здесь ради нее.

Может быть, я и опоздал, но сейчас я здесь.

И я продолжу быть здесь.

Калитка скрипит и постанывает, когда я открываю ее, чтобы выйти на дорожку, ведущую к ее входной двери, и звук получается достаточно громким, чтобы я увидел, как она поворачивается в окне, выглядывая наружу в поисках источника шума.

Я останавливаюсь на полпути, позволяя ей увидеть меня, и у нее отвисает челюсть, прежде чем она успевает пошевелиться, и я слышу, как открывается дверь.

– Кольт!?

– Привет, беда, – я улыбаюсь ей.

– Что, черт возьми, ты делаешь?!

– У меня есть для тебя дрова, – я показываю ей тачку, как будто это не очевидно.

– Сейчас три часа ночи!

– Холодно.

– Господи Иисусе, иди сюда!

Я прячу тачку под каким-нибудь укрытием и беру столько дров, сколько могу унести, прежде чем войти в ее дом, и она закрывается от холода у меня за спиной.

Но и здесь ненамного теплее.

– Вы не разжигала камин? – спрашиваю я.

– У меня не было возможности, – краснеет она, – и у меня сломался бойлер. Итану тепло, в его комнате есть электрический обогреватель.

– Но как насчет тебя?

Она пожимает плечами:

– Слои.

– Почему ты не спишь, Несс?

– Не могла уснуть, – пожимает она плечами, – а ты?

– Я смотрел видео.

– О.

– Я хочу заботиться о тебе, Несс, – признаюсь я. – Заботиться о тебе и Итане.

На ее лицо опускается маска:

– Я не нуждаюсь в том, чтобы обо мне заботились, Кольт. Итан – твой приоритет.