Текст книги "Книга шипов и огня"

Автор книги: Рэй Карсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава 9

Внезапно моя жизнь предстает передо мной предельно ясной. Внезапное молчание, повисавшее всякий раз, как я входила в комнату. Взгляды, которыми обменивались мой наставник и моя сестра. Шепот прикрытых ладонями губ. Банальные уверения, что все в порядке, произносимые с тревожными лицами. Я думала, что меня не уважают, потому что я так не похожа на свою сестру. Потому что я толстая.

Это ползучее, червивое чувство унижения. Я преуспела в роли ученика: внимание к деталям, решение головоломок, запоминание информации. Единственное, что давало мне право собой гордиться.

Но как легко меня одурачили. Я была глупым, глупым ребенком.

– Ваше высочество? – Его голос предупредителен и полон тревоги.

– Почему? – шепчу я. – Почему от меня это утаили?

– Присядь. – Он показывает на стул. – У меня голова кружится от твоего метания.

Он смотрит на свечу, пока я сажусь, потом бодро говорит:

– Пожалуй, нам нужны еще такие.

Я не одобряю его настроения.

– Расскажите мне.

Он склоняется к столу.

– Когда сторонники Виа-Реформа покинули Джойю, чтобы основать колонию в Оровалле, они преследовали одну цель.

– Богоискание. – Это я уже знаю.

– Именно. Они верили и до сих пор верят, что главным устремлением человека должно быть изучение священных текстов, что в мире, становящемся все более бездуховным, божественные истины утрачены, но ждут, чтобы их открыли вновь. Вторым важнейшим устремлением человека является…

– Служение.

Он кивает.

– Да, Служение. Итак, они отправились туда, а потом, когда следующий Носитель был избран в Оровалле, сочли это Божьим знамением, знаком одобрения их дела.

– Какое отношение это все имеет к «Откровению» Гомера?

– Терпение. Я так понимаю, королевская семья все так же стойко остается в рядах Виа-Реформа?

– Разумеется. – Для меня всегда был источником гордости тот факт, что мои предки не боялись искать истину.

– Как со всеми благими намерениями, все начиналось хорошо. Необходимость вернуться к пути Господа действительно существовала. Но движение набирало силу. Оно получило такой импульс, что стало… чем-то иным.

Несмотря на то, что я зла на сестру, на мастера Джеральдо и особенно на Химену, я не готова сейчас слышать, что моя вера была заблуждением.

– Объясните. – В моем голосе можно безошибочно различить предупреждение.

– Они занимались изучением. Да, они изучали. Это стало вопросом престижа – они понимали священные тексты лучше всех и знали это. На основании этого изучения текстов сформировалась культурная одержимость. Они нашли истины, скрытые от глаз большинства.

Я поспешно защищаюсь.

– Это весьма логично. Гораздо легче разобраться в Священном тексте или «Всеобщем руководстве к Служению», если прилежно заниматься. Как гласит Священный текст, «многое учение ведет к многому пониманию».

– Это правда, – соглашается он со снисходительной улыбкой. – Но оно также гласит, что «умысел Божий есть тайна, не подвластная человеку». Видишь, они зашли слишком далеко. Они избегали буквального, очевидного прочтения текста, стремясь к скрытому, неестественному смыслу. Драгоценную истину затмили высокомерие и снобизм.

– Мне нужен пример.

Он поднимается из-за стола и исчезает во мгле книжных полок. Я слышу, как он перебирает свитки, бормочет что-то самому себе, потом возвращается. Ему предшествует запах животных кож, мускусный аромат глубоких тайн.

– Вот, – объявляет он, разворачивая свиток на столе. – Это «Откровение» Гомера.

Края пытаются завернуться обратно в рулон; отец Никандро рукой прижимает их к столешнице. Другой рукой он указывает на абзац в середине.

– Прочти это.

И Господь избрал себе воина, что приходит в каждом четвертом колене, чтобы тот носил Его.

(Воин да не убоится.)

Но мир не знал его, и ценность его была скрыта, как оазис среди песков Бареа. Многие стремились к воину, из злого умысла искали его.

(Воин да не дрогнет.)

Он не мог знать, что ждет его у вражеских врат и что ведут его, как свинью на убой, в царство колдовства. Но могущественна Божья Праведная Правая Рука.

(Его милость простирается на Его народ.)

Я сажусь, скрестив руки, и задумываюсь. Сердцем я чувствую, что эти слова – правда; Божественный камень мягко вибрирует в подтверждение. Но здесь есть и новизна, и я даю ей время проникнуть в мой разум. Царство колдовства. Вражеские врата.

– Почему Виа-Реформа скрывали это от меня?

Отец Никандро наклоняется вперед и улыбается. Как все хорошие учителя, он любит этот миг откровения, момент раскрытия тайны, когда свет знания переходит к ученику.

– Все из-за этого слова вот здесь. – Он указывает пальцем на фразу, гласящую: «Он не мог знать, что ждет его у вражеских врат». – «Мог». Одно маленькое слово. Естественное прочтение текста говорит, что воину неизвестна, по какой-либо причине, ожидающая его опасность.

Я киваю. Именно так я это и поняла.

– НО! – Он помахивает пальцем передо мной. – Есть и другая фраза. «Тот, кто служит, не должен утратить чистоту намерений».

Эти слова мне знакомы. Они из «Всеобщего руководства к Служению». Любимая цитата Химены.

– Два разных значения, – продолжает он. – «Не мог» и «не должен». Но в оригинале это одно и то же слово: Ne puder. Наши праотцы, в силу каких-то причин, перевели его по-разному. Виа-Реформа верят, что в первом случае была допущена ошибка. В месте, где говорится «Он не мог знать», по их мнению, должно быть: «Он не должен знать».

– То есть они верят в то, что Носителю нельзя ничего говорить об опасности. Они считают эти слова правилом, а не просто замечанием.

– Именно.

– Поэтому меня оставляли в неведении.

– Да.

– Из-за одного слова.

Он пожимает плечами.

– Есть еще фразы, которые они используют в качестве доказательства своего мнения, но эта – основная.

– А другие Носители, рожденные в Джойе. Им тоже ничего не говорили?

– Нет. Только тебе и Хицедару-лучнику.

Я опускаю лицо в ладони, пытаясь все это осознать. Отец Никандро ответил не на все мои вопросы, но я уже слишком устала, чтобы вспомнить их все. Боюсь даже думать о том, что сделает Химена, когда ей станет известно, что я знаю об «Откровении» Гомера. Возможно, лучше всего будет ей не говорить. А что, если сторонники Виа-Реформа правы? Что, если я не должна ничего знать об этом?

– Отец, – спрашиваю я с дрожью в голосе, которую невозможно унять. – Что же ждет меня у вражеских врат?

– Мое милое дитя, этого я не могу тебе сказать. Никому это неведомо. Мы знаем лишь, что Носителя ожидает великая опасность.

– Но в финале я выйду победителем? Потому что там же сказано: «Могущественна Праведная Правая Рука Господа».

– И снова я не знаю. Мне бы не хотелось тебя пугать, но мне понятнее, чего там не сказано. А там не сказано, что воин достигнет цели и одержит победу. – Он наклоняется над столом и переворачивает свиток. – Взгляни на это.

Список имен с соответствующими датами. Одно имя на каждые сто лет, есть несколько удивительных пробелов в середине. В самом низу я вижу свое имя. Лючера-Элиза де Рикеза.Оно вписано недавно, это понятно по более темному цвету чернил, которые не успели побледнеть. Я смотрю на эти буквы в замешательстве. Гомер возглавляет список, Хицедар-лучник расположился всего в нескольких строчках от меня.

Носители, мои предшественники. Настоящие имена. Настоящие люди.

– Тут есть пропуски. – Я вопросительно смотрю на отца Никандро.

– Да. Наши записи несовершенны. Либо данные были утеряны, либо личность кого-то из Носителей осталась тайной.

– Как такое могло случиться? – Эта мысль поражает меня.

Он пожимает плечами.

– Возможно, они жили далеко от монастыря, воспитывались в язычестве или суеверии, оставались в неведении относительно своей судьбы. Может, они умерли – или были убиты – прежде чем смогли закончить свое Служение. Кому то ведомо?

– То есть это возможно. – Мой самый большой страх обретает плоть. Судьба – вещь слишком неуловимая, чтобы в ней можно было быть твердо уверенным. – Возможно умереть, не завершив Служения.

– О да. Из этих имен, – он проводит рукой над списком, – меньше половины совершили узнаваемый акт Служения. И большинство умерли молодыми. И в муках. Как Хицедар-лучник, который погиб от пронзившей его сердце стрелы.

Шансы не очень велики.

Острая боль возникает где-то внутри головы, боль беспокойства и невыплаканных слез, которые жгут глаза. Я зажимаю переносицу и говорю:

– Почему вы мне это говорите? Моя няня, она…

– Она твой страж. Леди Химена способна отдать за тебя жизнь.

– Она моя няня.

Конечно, она значит для меня гораздо больше, но сейчас я слишком устала и сердита.

– Стража выбирают в ближайшем монастыре, чтобы он присматривал за Носителем. В Оровалле, я уверен, в ее обязанности также входило следить за сохранением твоей неосведомленности на предмет неких пророческих материй. На самом деле, – он смотрит в темноту, – я бы предпочел, чтобы она ничего не узнала об этом разговоре. Оповестить и подготовить тебя в доступных мне пределах – мой долг как настоятеля монастыря Бризадульче, но в Оровалле на вещи могут смотреть иначе.

Однажды Химена уже вышла за рамки простой опеки.

– Она убила человека. Потому что он понял, что у меня есть Божественный камень. – Я внимательно смотрю на отца Никандро, но его лицо остается непроницаемым. Я добавляю: – Она его убила шпилькой.

Его лицо предательски дергается, что меня вполне удовлетворяет.

– Леди Химена – загадочная и удивительная женщина. – В его голосе слышны и уважение, и страх.

С его стороны было очень любезно встретиться со мной в столь поздний час и рассказать мне все, подвергая свою жизнь опасности. Я беру его за руку.

– Моя няня не узнает о нашей встрече.

Он пожимает мою ладонь в ответ, точно так же нуждаясь в уверенности, как и придавая ее. Несмотря на все эти ночные откровения, меня согревает тепло от знания, что у меня есть друг.

– Господь всегда делает мудрый выбор, дитя мое. Я помогу тебе по мере своих сил.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоить этот вибрирующий в моей груди страх.

– Если он всегда делает мудрый выбор, то почему столькие Носители потерпели неудачу? Почему иногда он игнорирует мои молитвы?

– Я не знаю, Элиза. Мы многого не понимаем о Божественном камне и его Носителях. Он знает больше, чем мы можем вообразить.

Такими же были слова Аньяхи, перед тем как Бог позволил ей умереть. У меня достаточно самообладания, чтобы не закатывать перед ним глаза, но я не могу заставить себя промолвить подходящие банальности. Верил бы он, что я достойный Носитель, если бы знал, что в моих мыслях постоянно возникают сомнения?

Табурет скрипит, когда я поднимаюсь.

– Благодарю вас, отец. У меня еще остались вопросы, но я слишком устала и… и мне надо подумать обо всем этом.

Он встает и берет меня за плечо.

– Погоди, у меня есть кое-что для тебя.

Он исчезает в темноте, а я зеваю и потягиваюсь. Надеюсь, что это копия «Откровения» Гомера. Я бы проштудировала ее с великим удовольствием. Разумеется, Химена не должна знать, что у меня есть эта книга, и я уже придумываю места, где ее можно было бы спрятать.

Отец Никандро долго не возвращается. Я слышу шелест пергамента, поворот ключа, скрип. Он возвращается в наш островок света, держа в руках маленький кожаный мешочек со шнурками, которые свешиваются между его пальцев.

Это не «Откровение». Я стараюсь не выглядеть разочарованной.

– Что это?

Он распутывает завязки. Три маленькие блестящие штучки со стуком падают на стол. Это ограненные камни размером с мой большой палец, тусклые в сумраке, но сверкающие в неверном свете свечи. Темно-синие. Очень знакомо. Я беру один из них, он холодный и твердый.

– Божественные камни, – говорит отец Никандро.

Перевожу дыхание. Они так странно смотрятся, находясь вне тела. Такие безжизненные и тяжелые.

– Этому монастырю выпала честь опекать трех Носителей. После их смерти их Божественные камни были отделены от тел. Вот этому, – он указывает на один из лежащих на столе, – двенадцать веков.

Странное ощущение – держать свою историю на ладони. И когда Божественный камень в моем животе пульсирует теплым приветствием, это так непохоже на холодную штуку в моей руке, что я вдруг осознаю, что это вместе с тем и мое будущее. Моя смерть.

Я бросаю его к двум другим и вытираю руку о платье.

Никандро складывает их в мешочек и крепко затягивает завязки.

– Никто, кроме Носителя, не способен совладать с силой Божественного камня. Не знаю, остается ли какая-то сила в старых, но они могут тебе понадобиться. – Он пожимает плечами и отдает мне мешочек.

Но я пока не готова принять их от него.

– А если я умру? Прежде чем завершу Служение.

– Тогда я заберу их обратно. Вместе с твоим.

Откровенность отца Никандро убеждает меня взять мешочек. Меня пугает его прямота, но в то же время теперь я как будто могу ему доверять. Я засовываю мешочек в карман халата.

– Могу ли я еще чем-то помочь вам сегодня, ваше высочество?

У меня сразу же урчит в животе, и я вздрагиваю от стыда.

Он усмехается:

– Мы, священники, работаем сверхурочно, и наши кухни никогда не закрываются.

Снабженная двумя гранатовыми булочками – одна в кармане, другая в руке – я возвращаюсь в свои покои. Я грызу булочку, идя по тихим коридорам, освещенным факелами, голова гудит от новых знаний: «Откровение» Гомера, провалившиеся Носители, охрана под личиной няни.

Вражеские врата.

Я шла к священнику, чтобы найти преимущество, которое помогло бы мне сыграть в придворные игры Джойи Д'Арена и таким образом стать более важной для Алехандро. Но теперь наоборот, мой путь представляется мне более смутным, чем когда-либо.

Как свинью на убой.

Теперь было бы достаточно просто выжить.

Я поворачиваю за угол, ведущий к моим покоям, и еле успеваю остановиться, чтобы не просыпать крошки на грубое полотняное платье, возникающее передо мной.

– Элиза! – Химена заключает меня в объятия, и булочка все равно крошится прямо ей на платье. Она хватает меня за плечи и встряхивает. – Где ты была?

Ее голос полон гнева и страха.

– Я проголодалась, – отвечаю я, демонстрируя ей наполовину съеденную булочку.

– Ох, Элиза, солнышко. Я проснулась и подумала, что надо попробовать дошить твою юбку, вернулась в атриум за всем, и не услышала твоего дыхания и… – Она нервно вздыхает. – Надо было меня разбудить, я пошла бы с тобой.

Моя стража.

Я знаю, что ее стремление меня опекать – это ее долг, а ее страсть подогревается многовековым религиозным рвением, которое я только начинаю понимать. Но то, как она смотрит на меня, как сжимает мои руки с отчаянным облегчением – все это свидетельствует о чем-то большем.

Моя нянюшка.

– Прости меня. – Я опускаю руку в карман, чтобы достать булочку, но пальцы натыкаются на кожаный мешочек. На ощупь он кажется таким крупным и громоздким, что я боюсь, как бы Химена не заметила его очертания под тканью. – Я… м-м-м… принесла тебе булочку.

Она берет ее, и мягкая улыбка оживляет тонкие губы.

– Спасибо.

Затем она поворачивается и предлагает мне руку, чтобы сопроводить меня обратно.

Химена высокая, крепкая и сильная. Мы идем вместе, рука об руку, и я прислоняюсь головой к ее плечу, находя покой в ее уверенности.

Чуть позже, когда я убеждаюсь, что Химена заснула, я выбираюсь на балкон и закапываю мертвые Божественные камни в корнях пальмы.

Глава 10

Несколько дней спустя я и Химена снова избегаем обеденного зала, предпочитая обедать в кухне. Сегодня подали дичь под пикантным смородиновым соусом. Главный повар измотан больше обычного, он вряд ли меня узнает, трудясь над несколькими порциями полло-пибил. Я удовлетворенно жую, наблюдая за тем, как он приправляет куриную грудку чесноком и тмином, сбрызгивает подбродившим апельсиновым соком и заворачивает в банановые листья.

– У нас сегодня гости? – спрашиваю я с набитым ртом.

Повар подскакивает.

– Это любимое блюдо короля. Он специально попросил его на ужин.

Я проглатываю непрожеванную пищу и вздрагиваю от вставшего комка в груди.

– Вы хотите сказать, он возвращается?

Он закапывает в уголь куски мяса.

– Вернулся накануне.

Оленина превращается в камень у меня в желудке. Алехандро вернулся. И даже не сказал мне.

Я тащу свою нянюшку обратно в комнаты, чтобы привести себя в порядок и надеть новую юбку. Химена сделала так, чтобы ткань не прилипала к ногам мокрой простыней, а словно бы парила вокруг них. Еще я хочу причесаться и, может быть, немного подкрасить губы.

Когда мы входим, Косме стоит на балконе. Она выбивает деревянной дубинкой коврик из овчины, перекинутый через парапет. Она не поворачивает головы при нашем появлении, но кричит:

– Его величество заходил в ваше отсутствие!

– Правда? – Я не хочу доставлять ей удовольствие проявлением интереса.

– Он хотел, чтобы вы присутствовали сегодня на приеме в честь принца.

Я не слыхала ни о каком приеме.

Это очень странно. Я никогда не была любителем пиров и балов, даже ежегодного Торжества Освобождения. Но меня все равно раздражает, что я ничего не знала о готовящемся празднике. Я чувствую себя одинокой и чужой. Отчасти я и сама виновата в неопределенности моего статуса здесь, я знаю. Возможно, все было бы немного иначе, обедай я с придворными или прояви я какой-то интерес к делам во дворце.

Косме отодвигает пальму в горшке, чтобы освободить место для встряхивания коврика. Я вздрагиваю при мысли о Божественных камнях, спрятанных в мягкой земле.

– Где будет проходить прием? – спрашиваю я, чтобы отвлечь ее от пальмы.

– Король сказал, будет парадное шествие в Зале приемов. Вы будете стоять на помосте вместе с Советом Пяти. Я покажу вам, куда идти.

Стоять на помосте – значит быть ужасно заметной.

– Благодарю, Косме.

Она хмыкает и делает книксен с совершенно безэмоциональным лицом.

Зал приемов ослепительно сверкает. Он длинный, прямоугольной формы, с высоким арочным потолком, украшенным розами и гигантскими шипами. Люстры висят ровной линией от помоста до двойных дверей. Троны кажутся особенно вычурными с их позолотой и пухлыми бархатными подушками, а спинки их дважды превышают человеческий рост.

Король не поднимается, чтобы приветствовать меня, но улыбается и целует мою руку. Я занимаю свое место на помосте среди членов Совета, немного позади трона Алехандро, видя из-за его головы всю знать. Мое положение кажется мне весьма привилегированным, пока княгиня Аринья не кладет будничным жестом руку на пустующий трон. Ее претензия отчего-то выглядит вполне правомерной. Может, потому что в этом отталкивающем месте она – единственное проявление настоящей красоты. На ней платье цвета слоновой кости, корсета нет, и ткань легко и свободно спадает от сборки под грудью. Она смотрит на короля мягким сияющим взглядом. Так выглядят люди, наевшиеся мангового пирога до головокружения.

Алехандро игнорирует ее, продолжая обозревать гудящую толпу подданных.

За моей спиной высокой колонной вырастает лорд Гектор. Я ощущаю его теплое дыхание на своем ухе.

– Будучи принцессой Оровалле, вы можете не преклонять колен, когда войдет Его Высочество.

Я благодарно улыбаюсь ему.

Вдруг гул стихает, тишина опускается на зал, и как будто волна проходит по людям – все они поворачиваются к дверям. Я слышу первые аккорды «Триумфального входа», которые поначалу звучат тихо, но потом виолы переходят в крещендо, и двери растворяются.

Входит группа людей, свет падает на них сзади, и с такого расстояния их трудно рассмотреть. Присутствующие массово падают на колени. По мере их приближения музыка усиливается. Шествие возглавляет мальчик. Он маленький и неторопливый, и больше всего его интересует, как при каждом его шаге подскакивают кисти на дерзких красных туфлях. Я сдерживаюсь, чтобы не засмеяться.

Он шагает вперед по прямой. Худая женщина с узким лицом периодически его подталкивает. Наконец он подходит достаточно близко, чтобы я могла его рассмотреть. Маленький Розарио – копия отца, у него те же глаза цвета корицы и темные вьющиеся волосы. Но есть что-то неуловимое в линии его подбородка и скул, что говорит о наличии и другой крови. Интересно, о чем думает Алехандро при взгляде на сына? Видит ли он собственную тень или вспоминает женщину, которую он любил и потерял?

Мое внимание привлекает какое-то движение. Около пустого королевского трона княгиня Аринья поднимается с колен. Она прижимает руки к груди и смотрит на мальчика с такой материнской тоской, что мне хочется ее треснуть.

Розарио почти достигает помоста, когда Алехандро протягивает к нему руки. В мгновение ока мальчик переходит на бег и бросается в объятья отца. Собрание ахает с мягким удовлетворением. Алехандро поднимается, рука сына крепко обхватывает его шею.

– Мой сын, Розарио де Вега, наследник престола нашей великой нации.

Пока толпа приветственно вопит, я пытаюсь вспомнить, устраивал ли папенька такую шумиху вокруг меня или Алодии. Если и да, то я была слишком маленькой, чтобы это запомнить. А может, просто шумиха приберегается для сыновей.

Алехандро представляет сыну членов Совета, делящих с ним помост: генерал Луз-Мануэль, княгиня Аринья, лорд Гектор, князь Эдуардо. И вот моя очередь. Алехандро помогает сидящему на его колене мальчику повернуться ко мне лицом.

– Принцесса Элиза. Она здесь от имени своего отца, короля Оровалле Хицедара.

Простое представление для ребенка.

Принц Розарио смотрит из объятий отца. Какое у него прекрасное лицо с изящными чертами, широко распахнутыми глазами и длинными ресницами. Он осматривает меня и произносит голосом, чистым, как монастырские колокола:

– Ты толстая.

У меня перехватывает дыхание. Повисает упругая и гнетущая тишина. Лицо Алехандро замирает, рука, сжимающая плечо сына, белеет. Все благородное собрание может слышать каждый мой вдох, каждый удар моего сердца. В какой-то момент я решаю сбежать, но даже в этом состоянии остолбенения я понимаю, что это может иметь дурные последствия.

Поэтому я делаю единственно возможное в этой ситуации.

Я смеюсь. Так, будто это самые смешные слова, которые я слышала в жизни. Смех слишком громкий и слишком напряженный, но это не имеет значения, потому что в тот же миг тишина разрывается, и гости с облегчением смеются вместе со мной.

Из обеденного зала на этот вечер убрали все скамьи, потому что иначе не хватило бы места для гостей. Все кружатся по залу, отщипывая кусочки полло-пибил из почерневших банановых листьев и попивая сладкое позднее вино.

Несколько человек подходят ко мне и, непринужденно улыбаясь, справляются о моих делах. Они никогда прежде не проявляли интереса ко мне, и я понимаю, что барьер между нами сломан словами ребенка. Я не могу понять, довольна ли я этим.

Я блаженно пережевываю курицу, смакуя расцветающий на языке пряный вкус тмина и чеснока, когда рядом со мной оказывается княгиня Аринья с бокалом вина в руке.

– Ваше высочество, – обращается она ко мне. Ее голос так же чист и высок, как голос Розарио.

– Княгиня.

– Нравится ли вам сегодняшний вечер?

Двор Алехандро кружится в танце вокруг нас, и мне хочется убежать в свою комнату и спрятаться под грудой одеял.

– О да, благодарю вас! Я прекрасно провожу время. Принц Розарио так очарователен.

– О да, так и есть. – Она подносит бокал к губам, но только делает вид, что пьет. Она вообще ест когда-нибудь?

– Кстати, полло-пибил просто восхитительна, – говорю я. – У Алехандро прекрасный вкус. Вам стоит попробовать.

Мне доставляет огромное наслаждение неуловимое движение ее брови. Возможно, она не знает ничего о гастрономических пристрастиях короля. А может, ей неприятно слышать, как фамильярно я говорю о нем.

– Я уже пробовала, это и правда великолепно.

Разумеется, я ей не верю.

– Знаете, – продолжает она, глядя на меня своими медово-золотыми глазами так, что я чувствую себя мышкой в ловушке. – То, что Розарио сказал о вас, при всех. Никто не думает так.

Меня разочаровывает отсутствие у нее тонкости. Я, конечно, просто девчонка, но я ожидала от нее большего.

– С уст невинных слетает истина, – отвечаю я, пожимая плечами.

– О, вы цитируете что-то. Знаете, все приходят в восторг от вашей набожности. Я даже решила уделять больше внимания изучению священных текстов. В них так много мудрости. Если бы только у меня было больше времени.

Вполне возможно, что ее слова – это предложение мира, хотя и довольно небрежное. Ее доброжелательный взгляд слишком осмыслен, а бокал слишком полон.

– Я бы рекомендовала это занятие даже тем, кому не под силу постичь всю глубину священных текстов.

Я вижу, как на ее лице отпечатывается тот миг, когда она извлекает из моих слов плохо спрятанную издевку.

– Что ж, надеюсь, остаток праздника придется вам по вкусу.

Когда она скользит прочь в своем воздушном платье, глубокий голос над моим ухом произносит:

– Не стоит ее недооценивать, принцесса.

Я поднимаю глаза и вижу лорда Гектора. Его миловидное лицо оказывается совсем близко, и, как всегда, вереница мыслей проносится под его бесстрастной поверхностью.

– Она умнее и опаснее, чем кажется.

Я киваю, он удаляется, а я пытаюсь проглотить внезапно возникший в горле ком.

Я продолжаю изображать непринужденный вид и следовать вежливым пируэтам диалога. Мой взгляд неотрывно следует за высокой фигурой Алехандро. Он курсирует среди гостей с подкупающей простотой. Через некоторое время я понимаю, что больше не могу есть.

Свет, падавший сквозь высокие окна, теперь исчез. Слуги вносят факелы и вешают их через равные промежутки на стены из песчаника. Также они освобождают столы от остатков полло-пибил и приносят охлажденные дыни и виноград.

Я мельком вижу Химену. Она прислонилась к стене, ее лицо в тени. Безмолвным спутником она оставалась рядом со мной с момента торжественного входа принца. Хорошо быть такой незаметной, как она. Интересно, что она узнала этим вечером.

Я слежу за направлением ее взгляда, поверх голов разодетых дворян – туда, где стоит Алехандро, держа за руку Аринью. Они болтают с генералом Луз-Мануэлем. Король смеется над чем-то, что тот говорит. Этот смех накладывается поверх общего гула, и по телу пробегает дрожь. Аринья привстает на цыпочки и целует Алехандро в щеку. Он наклоняется, позволяя ей поцеловать себя.

Острое мясо в моем желудке подает сигнал, что сегодня я буду плохо спать. Но холодная дыня, золотая с медовым отблеском, слишком хороша, чтобы отказаться от нее. Ее прохладная сладость взрывается на языке. Я съедаю еще. И еще кусочек.

Не знаю, сколько времени я стою около стола, как будто по задумке столяра приклеенная к нему. Внезапно я ощущаю нежную руку Химены на своем плече.

– Пора идти, солнышко.

Я не сопротивляюсь, когда она уводит меня, только спотыкаюсь; я наелась так, что едва могу дышать.

Не в силах расслабиться, я долго лежу в темноте без сна. Острые боли пронзают низ моего живота и ноги. Съеденная еда жжет грудь. Но что хуже всего, я не могу прекратить воображать, сколько человек наблюдало за тем, как я себя утешаю. Я представляю, как Алехандро качает головой, глядя на это унижение, а Аринья ухмыляется, цепляясь за его руку. Я представляю, как лорд Гектор отворачивается, разочарованный.

Горячие слезы стыда стекают на подушку. Мне не хватает Аньяхи больше, чем когда-либо. Она бы не стала обращать внимание на то, что я не подхожу на роль королевы, что Алодия ошиблась во мне. Она бы укрыла меня в объятьях и сказала, что Господь был прав, избирая меня.

Я прикасаюсь к холодной поверхности Божественного камня. Почему-то он не напоминал о себе в течение целого дня. «Господи, я не понимаю, почему я здесь. Может, ты ошибся».

Камень согревается от моей молитвы и мягко вибрирует. Новое ощущение в животе переполняет чашу, я слезаю с кровати и бросаюсь в атриум. Я не смогу добраться даже до шкафа у дальней стены. Я сжимаю плиточный край купальни и опустошаю свой желудок. От продолжающейся тошноты у меня начинают гореть нос и горло, желудок болит от спазмов.

Бездыханная, я сползаю на пол и прислоняюсь щекой к благословенно прохладной плитке. Во рту отвратительный привкус, но у меня нет сил подняться. Боль в животе проходит.

Я снова касаюсь Божественного камня. «Помоги мне», – молю я. Камень отвечает, горячий и твердый, но на этот раз меня не тошнит. От отчаяния я молюсь так, словно не молилась несколько недель. Я говорю Богу об отце Никандро и мертвых Божественных камнях, схороненных под пальмой. Я говорю ему о княгине Аринье, Косме и лорде Гекторе. Я спрашиваю, может быть, сторонники Виа-Реформа были неправы, ничего мне не рассказывая, и молю о его защите, если мне случится предстать перед вражескими вратами.

Я прошу прощения за сомнения. Я говорю ему, что хочу, чтобы Алехандро любил меня.

Химена будит меня чуть позднее. Я открываю глаза и оказываюсь на цементном полу. Шея затекла, мне трудно поворачивать голову. Заря только что коснулась неба, и ее оранжевый свет льется на меня. Химена отступает в тень, и я на мгновение остаюсь одна, купаясь в божественном сиянии. Я поднимаю руки и смотрю, как свет играет на моих пальцах. Тепло наполняет мое тело, растекаясь по конечностям от пупка. Я блаженно потягиваю пальцы ног.

– Солнышко, – ее удивленный голос мягок. – Тебе следует нормально поспать. В кровати. Сегодня тебе предстоит твое первое заседание с Советом Пяти.

Я совсем забыла об этом. Я неловко поднимаюсь на ноги, нехотя делаю шаг из своего солнечного ореола, но он уже начинает бледнеть, растворяя атриум в неверном свете раннего утра.

Пульсируя в теле, словно кровь, теплое сияние остается со мной еще долго после того, как я укладываюсь в постель и засыпаю.