Текст книги "История темных лет"

Автор книги: Райдо Витич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

– Ты обвиняешь меня в некомпетентности? – Я обвиняю тебя в сокрытии фактов и предвзятости! Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы верить в тот бред, что ты несешь! Мне неприятно думать, что мой близкий друг, фактически брат, скрывает очень важную, даже жизненно важную, информацию в угоду себе. Да! Себе! – повторил Ричард, прерывая попытку Криса возразить. – Мне глубоко плевать на все твои доводы по этому вопросу, волнения, опасения, потому что все это – эмоции, и сводятся они к одному – Сэнди здесь неугодна. Только с чего вдруг ты взял на себя ответственность решать это? Мой верный друг, честный и прямой человек превратился в лакея, зависящего от мнения окружающих, в лизоблюда, тщательно следящего за исполнением протоколов этикета. Вот во что ты превратился, Крис! – Я, пожалуй, пойду. Надеюсь, вы не подеретесь? – нерешительно сказал Коста, вставая из-за стола. Он терпеть не мог конфликты и предпочитал ретироваться в такие минуты. В ответ была гробовая тишина. Когда их общий друг скрылся за дверью, Крис повернул голову к королю и тихо сказал:

– Наверное, ты прав, но, я всего лишь хотел, как лучше. Ты не будешь рад тому, что узнаешь, поэтому я и не желал ставить тебя в известность. К тому же информации немного – последние пять лет и ничего о том, кто она и где находится сейчас.

– Рассказывай! – приказал король. – Пять лет назад на шоссе недалеко от Бель-Теля в собственной машине выстрелом в затылок был убит фермер, выращивающий флессон. Как действовало правосудие в то время, ты знаешь, я тоже: в общем, никто убийцу и не искал. Все свалили на девчонку, которую нашли на обочине в двухстах бэгах от места убийства. Дело в том, что девчонка была полумертвой и, соответственно, подходящей на роль козы отпущения. Ее отправили в тюремный лазарет. Там она провела три месяца и как ни странно выжила.

– Как ни странно? – глухо спросил Ричард, сверля друга подозрительным взглядом. – А ты не знал, что в тюремных лазаретах твоего папаши не занимались лечением? Там и врачей-то никогда никто не видел. Несколько медиков низшего звена, из лекарств – асептик и антисептик, просроченные век назад, и все. Заключенные сами ухаживают за больными, они ее и перевязали

– Она была ранена? – Она… – Крис в нерешительности замолчал. Сказать все, что он узнал или утаить? – Она была до полусмерти избита. Цинично и… ее словно звери рвали… В общем выжить было проблематично, но она выжила, правда ничего не помнила и не разговаривала. Обвинение в убийстве стало спорным. В том состоянии, в каком ее нашли, убить крепкого мужчину было бы сложно, скорее убитый мог такое с ней сотворить, чем она, тем не менее ее приговорили, очень «мягко», учитывая все обстоятельства, – к шести месяцам исправительных работ на Мифлоне. В притоне. – Крис с болью посмотрел на друга, тот, казалось, постарел за эту ночь лет на десять. Морщинки резко обозначились на лице, плечи поникли, глаза заволокло горечью и тоской. – Она пробыла там с месяц, – продолжил капитан, старательно избегая взгляда Ричарда, – спросом не пользовалась. Ее быстро продали на плантации флессона заезжему представителю империи «Селенга». Полгода работ с 4 утра до 11 вечера под палящим солнцем, с двухразовым питанием, состоящим из баланды и гнилых овощей. Бараки, в которые на ночь набивалось до 800 человек, насекомые, антисанитарные условия, смертность на плантации доходила до 70 процентов. Бежать невозможно – всем рабам вживляли чипсет: шаг в сторону – и тут же найдут, а вытащить чипсет… голыми руками разорвать собственное тело, обливаясь кровью… превозмогая дикую боль, чтобы потом умереть от кровопотери и сепсиса – смельчаков не находилось, но… она это сделала и сбежала. Каким-то образом добралась до Пегаса. Там скиталась, умирала от голода, холода и побоев таких же нищих бродяг-побирушек, которые ходили толпами, и одиночек просто забивали, чтобы конкуренции на хлебные места не возникало. Ее в конце концов подобрали и выходили дети-бродяжки, то ли община, то ли семья. Семнадцатилетний Лацис Пейдж, пятнадцатилетняя девушка Марта и дети: Вик двенадцати лет, Маркус – восьми, и две девочки – трех и пяти лет. Когда Сэнди немного окрепла, она завербовала всех на Цереру на три года. «Селенге» нужны были новые земли, и они вербовали поселенцев на необжитые планеты, проверяя перспективность и пригодность земель к освоению. Практика старая и хорошо отлаженная, несмотря на огромную плату добровольцам, убытков не бывает. Спрос на исследованные земли велик, а труд поселенцев оплачивался лишь в том случае, если они не прерывали контракт. Желающих рисковать собственной жизнью на необитаемых, неизведанных и непредсказуемых планетах, сам понимаешь, немного. Сэнди завербовалась на Цереру. 128 лет безуспешных попыток освоения, ни один из добровольцев не прожил там больше года, из десяти возвращался один, остальные бесследно исчезали. Контракт шикарный – два года жизни на планете на полном обеспечении корпорации и в итоге 100 тысяч гало на человека. Она согласилась, сама поехала и детей потащила, – Крис покачал головой, – полгода зима, – 45–50 мороза, два-три месяца проливные, непрекращающиеся ни днем, ни ночью дожди. Летом жара до +40 с редкими осадками, дикие звери, непредсказуемая природа и ни души вокруг. Никаких условий для жизни – все сами – как придется… Они прожили там три года и получили премию в 300 тысяч гало, в итоге у них на руках оказалась баснословная сумма, но Сэнди взяла себе лишь часть, остальные причитающиеся ей, поделила поровну между детьми. Пейджи купили дом на Софре, на берегу океана. Живут припеваючи, ни в чем не нуждаются, а свою подругу боготворят… Знаешь, что она сделала потом? Купила оружие и рванула сюда, чтобы взорвать угодья твоего брата, уж не знаю зачем. Ее единственная связь с миром – семья Пейдж. Но они говорят, что не видели ее с момента покупки дома и ничего о ней не знают. Темнят, конечно. Пит сейчас там, проверяет, может она заезжала к ним или звонила. Знаешь, Рич, после того, что я узнал о ней… такие люди достойны уважения. Их несгибаемость и цельность, сила духа достойны восхищения и даже преклонения, но… они опасны. Такие врываются в твою жизнь, как кометы, опаляют ее, переворачивая с ног на голову, и исчезают. Их невозможно остановить, удержать – они независимы и горды. За ними не угнаться и немногие могут до них дотянуться. Их невозможно понять – их ценности эфемерны и чисты, но далеки от реальности. Такие люди уникальны, но не приспособлены к реальному восприятию действительности, к жизни… Знаешь, мне казалось, мы повидали все, но после того, как узнал ее историю… я почувствовал себя избалованным юнцом. Смог бы я пройти через то, что прошла она, и выжить? Не сломаться, не впасть в отчаянье, сохранить веру, добиться своей цели, остаться человеком, в конце концов?..

Ричард встал и отошел к окну, чтобы не видеть растерянности и боли в глазах друга, чтобы он не заметил обреченной безысходности и горя на лице Ричарда. Его не было с ней, он не помог ей тогда, не уберег потом и не мог спасти сейчас. Тоска и ярость душили его. Прошлого не вернешь, не остановишь руку подонка, занесенную над хрупким телом любимой, не закроешь собой, не защитишь от жестокости окружающих, не убережешь ее мятежную, израненную душу от жизненных волнений и неприятностей, не укроешь от людской черствости и несправедливости. Здоровый, сытый, сильный, натренированный, наделенный огромной властью и средствами мужчина – бессилен.

– Кто она? Кто ее родители? Где живут? Может быть, она у них? Как она могла попасть в такую переделку? Как это могло случиться? Почему ее не уберегли? Где она может быть? – глухо вопрошал Ричард.

– Никакой зацепки. Такое чувство, что она появилась на свет на том шоссе, а сейчас просто исчезла среди звезд. – Сэнди слишком приметна, чтобы бесследно исчезнуть. – Она улетела на Пегас и испарилась. Я не знаю, как ей это удалось.

– Дай объявление в газеты, в видеоновости! Свяжись с вещанием – я дам интервью и выступлю с заявлением.

– Рич, это глупо. Ты не можешь…

– Хватит! – король резко повернулся к капитану, – я наелся твоими «не» досыта! Мне давно надо было так сделать, а не ждать и не надеяться на тебя!

– Да пойми ты, она сама так решила и без толку будоражить общественность, взывая к ней! Вокруг тебя и так масса слухов и сплетен, все кому не лень, твою личность на атомы разбирает. Хочешь лишний козырь в руки врагов дать? И это накануне галактического совета! То-то Сириус обрадуется.

– Вы не поняли, господин капитан, это не просьба, а приказ и будьте любезны выполнять, а свои умозаключения оставьте при себе, – процедил Ричард, – вы свободны, граф.

Глава 16

Она вновь выходила замуж, неужели ей вновь придется пройти через этот кошмар? Мелькали лица, как в калейдоскопе: слащавое – Паула, довольное – Иржи, хмурое – Сержа, тревожное – Яна, равнодушно-отстраненное – Танжера. Торжественная музыка плавно перешла в вой турбин космолета.

Она вновь на корабле Паула летит на Мидон. Ужас леденит душу – она вновь видит Паула и его дружков. Она кричит и рвется вон…

– Это неправда, не может быть правдой! Помогите! Помогите! Танжер!

– За это казнят… Мне нечего вам дать…

– Иржи!

– …Ты должна… ничего страшного в этом нет… ты ничего не теряешь…

– Ян. Ян!

Его тревожные глаза так близко, но тают, оставляя крик:

– Держись, девочка, не сдавайся! Держись, слышишь!..

"Я должна сама, никого нет рядом, никто не поможет"… Край зеркала – если его разбить – можно сбежать ото всего, рванув осколками вены и артерию на шее. Толчок в безумной надежде – ее отбрасывает в сторону. Хохот Паула… Мерзкая рожа паука-паула, паул-паук, паук-паул… муха Анжина.

Когда же забвение, где оно заблудилось? Где спасительная темнота беспамятства? Встревоженное лицо Яна, такое же белое, как шапочка на его голове, – "держись, девочка, все будет хорошо".

Все будет хорошо? Когда? Ее вновь ведут в Бель-Тель. Сколько я уже здесь, сколько я замужем за пауком? Смерть, где ты заблудилась?! Смерть!!!

– Ты не умрешь, слышишь, я не дам!

– Опять ты, Ян? – губы не слушаются, – отдай меня ей, отпусти! Отпусти, слышишь!

"Милая… – чей-то знакомый голос и силуэт все ближе и ближе, шепот, как шорох волн о песок. – Я всегда буду рядом с тобой".

Ричард? Хочется заплакать и прижаться к нему. Ричард! Боль бьет в виски, раздирает грудь, слепит.

"Держись!" Его руки тянутся к ней. "Держись!!!" Не дотянуться, поздно. "Нет! Нет!!" «Потерпи». Что-то влажное на губах. Вода?

Почему так тяжело? Кто-то придавил грудь, залепил веки?..

Это земля. Ее вдавили в землю. Жуткая боль. Ей отрывают руку. Жгут. Запах сгоревшего мяса. Ее поднимают, но ноги не держат. Залитая солнцем поляна, меж двух деревьев привязана за руки и за ноги нагая девушка. Это она? Нет. У той голубые, полные ужаса глаза, губы искажены в крике. Под ней разжигают костер. "Смотри. Смотри!" "Нет, не хочу!" Ее привязывают к дереву. "Смотри!". Дым застилает глаза, смешиваясь со слезами, перехватывает дыхание, душит сладкий, тошнотворный запах горящей плоти. «Смотри» – врезается острый шип в лицо. «А-а-а-а» – оглушает крик. Это она или кто-то еще? "Тебя похитили и убили", – хихикает Паул. "Смотри!" В пылающий костер падает ее браслет. "Теперь ты – никто!". Чьи-то ботинки врезаются в живот, в грудь, обжигают болью лицо. Скорее бы конец. Скорее бы.

"Я не дам тебе умереть. Ты просто бредишь. Все позади. Все хорошо". Все хорошо?! "Что хорошо?" Она распахивает глаза. "Почему такой яркий, слепящий свет. Ян? Ты? Трудно дышать. Почему так трудно дышать?" "Это бывает. Это ничего", – шепчет голос Яна. "Мне так больно, Ян, так больно". Свет становится мягче, боль постепенно отступает, рядом стоит Ричард, засунув руки в карманы, и ласково улыбается. "Ты не ушла, любимая, спасибо тебе! Я обещаю, что найду тебя, и мы будем вместе. Ты только подожди. Подожди…"

Она лежала с закрытыми глазами и прислушивалась к каждому звуку: шелест, звяканье, шепот, чьи-то шаги, шорох, чья-то рука, теплая и заботливая, обхватила запястье. Сэнди с трудом открыла глаза.

– Ян? – еле слышно прошелестел ее голос. Губы не слушались, язык прилип к небу.

Старый доктор выглядел осунувшимся и усталым. "Как он здесь оказался?"

Глаза внимательные, серьезные.

– Проснулась?

– Как… почему?

– Ты не помнишь? Сэнди с трудом вспомнила. Каждый вздох, каждый выдох отдавал пронизывающей болью в теле, напоминая.

– Как же… Танжер… – совсем недавно она и предположить не могла, что он на такое способен. Выстрелить в спину безоружного человека – в какую же бездну нужно свалиться, в кого превратиться, чтобы такое сотворить? Она вспомнила его полные ужаса глаза, перекошенное в крике лицо…

– Да, – с горечью подтвердил Ян.

– Больно, – она бы сбежала от этой пытки, но тело не слушалось, губы еле шевелились.

– Лиса, – позвал кого-то Ян. Сэнди покосилась. Женщина с приятным лицом делала укол в вену. В голове зашумело. "Зачем, сколько можно меня мучить? Отпусти!" Веки стали тяжелыми, и боль отступила. "Я уже отпустил тебя один раз. Прости меня за это", – послышалось издалека, и кто-то погладил ее по лицу.

Cколько она бродила в тумане? Никого не было вокруг, и это радовало, но она устала и легла. Сверху яркой маленькой точкой сквозь дымку просвечивало солнце. Сэнди пригляделась и увидела, что это лампа, большая круглая лампа на потолке. Девушка покосилась – на маленьком столике рядом, спал Ян, положив руки под голову, и хмурился.

– Эй, милорд, доктор, – тихо позвала она и не узнала собственный голос. Ян тут же открыл глаза, ясные и чистые, словно и не спал секунду назад. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Как мишень в тире, у которой дырка по центру, – усмехнулась Сэнди. – Ничего, ты потерпи, – кивнул Ян сочувственно. "Сколько и зачем?" – хотелось спросить, но сил на это не было, и она лишь вздохнула. Сэнди чувствовала себя бабочкой, крепко приколотой стальным копьем прямо через сердце к кровати. От каждого слова, каждого вздоха или движения боль слепила глаза, сдавливая горло, заставляя биться в диких конвульсиях каждую клеточку тела.

– Не знаю… благодарить тебя или… – Рано благодарить, девочка, – качнул головой Ян, хмуря брови, – два тяжелейших ранения за полгода. Рана-то рядом с сердцем, совсем свежая, а здесь и прямое попадание подоспело, как же ты так?

– Танжер… стрелок хренов… мог бы в упор… и лучше… выстрелить. Ян нахмурился. Как-нибудь позже, когда, ее жизнь будет вне опасности, он объяснит ей, что Танжер не промахнулся, и в ее сердце теперь сквозное отверстие диаметром в полтора миона. Что она была уже мертва, когда он прибежал на пляж. Что операция на сердце шла девять часов. Что за два месяца, что она провела в бреду, было две остановки сердца и неизвестно, сколько еще будет. Что имплантант, вживленный на место отверстия, приживается тяжело – слишком большая раневая поверхность. Что лихорадка, измотавшая ее за эти два месяца, неизвестно когда пройдет и что снять ее невозможно. И это еще не конец, а лишь самое начало длинного тяжелейшего пути к выздоровлению.

– Зачем ты со мной… возишься?… Все равно братики меня… в живых не оставят… Танжер загладит… свою осечку… я ведь без браслета – никто… братьям на руку… зачем им прошлое ворошить?.. хлопотно… проще и дальше… мертвой меня считать… так что ты… спасибо не услышишь.

Ян бы мог заступиться, гневно возразить, только слишком много он узнал, пока Сэнди металась в бреду. Все его самые страшные догадки и подозрения подтвердились. Прошлое жестоким кошмаром выливалось на дисплей аппарата, следящего за мозговой деятельностью, шокируя подробностями, не оставляя и малейших сомнений в реальности происшедшего с ней. Девушку продали в ад, взамен получили возможность отомстить. Равноценен ли обмен – каждый ответит по-разному, но для Яна ответ очевиден. А следовательно, и выбор – она, наивная девочка, не сведущая ни дворцовых, ни в политических интригах, неприкаянная, добрая душа, скитающаяся почти с рождения в вечном поиске глобальных и никому не нужных ответов, идеалистка, с детской непосредственностью верящая в безоговорочную победу добра, в ценности, давно забытые и заброшенные, проржавевшие, как латы древних рыцарей, – честь, справедливость, взаимопомощь, благородство. Доверчивое, чистое сердце, не верящее, что под маской благожелательности может скрываться всего лишь корысть.

У каждого человека в каждой семье или близком круге есть свой секрет, маленькая тайна. Кто-то скрывает совершенно глупые детские грешки, отмывая себя всю жизнь и набирая массу комплексов. Кто-то прикрывает самые грязные и низкие пороки, не стыдясь, не меняясь и ничуть не сожалея. А мерка на всех одна – совесть. Вот только у кого-то ее с избытком, а кто-то латает эту прореху собственной беспринципностью, самовлюбленностью и вседозволенностью, оправдывая любую низость трухлявой моралью эгоизма.

Любая тайна, проступок, грешок оставляют свой отпечаток, рождают свою ауру, и окружающие это чувствуют, строят догадки и предположения, разносят слухи и сплетни. Если ты белая ворона, тебя будут загонять в стаю с бараньим упорством, чтобы не смел выделяться; вываливать в грязи, не вдаваясь в подробности, не выбирая средств, без правил и прав загоняя в рамки привычных стереотипов. Если ты такой же черный ворон, как остальные, то станут шептаться, умиляясь, смакуя и завидуя, рождая страх и уважение, извиняя и оправдывая фактически любой проступок, прощая и самые низкие грехи.

Кто в галактике не знал о нравах и привычках наследного дома Мидона? Из века в век, из поколения в поколение в династии Ланкранц передавался по наследству буйный темперамент, жестокость, агрессивность, безнравственность. Фанатики, садисты, извращенцы, узурпаторы, подлецы, негодяи – генеалогическая галерея этого рода. Ни один любящий родитель, уважающий себя, в здравом уме и твердой памяти, не отдаст им свое чадо и за все гало галактики. Однако и отказать прямо, выказать пренебрежение и неуважение побоится. Династии Ланкранц вот уже шесть поколений приходилось воровать невест, а тут родные братья родную сестру, да еще и с богатым приданым, сами отдают.

Ян разговаривал с Иржи, убеждал, но что толку от доводов какого-то доктора, если щит справедливости поднят и бряцает, взывая к отмщению. Только вот на щите одна, а под щитом другая.

Мстить за мертвую, отдавая в ад живую, ту, за которую мертвая с радостью умерла бы еще раз, что может быть более диким и нелепым?

Ян раз десять звонил на Мидон после свадьбы, пока Паул в грубой форме не указал ему, где его место. После доктора элементарно обрывали на полуслове и ни разу, ни разу не услышал он голос Анжины. Иржи связывался с Мидоном раза четыре, Серж – раз пятнадцать – все с тем же успехом. Иржи как-то сразу после свадьбы сестры стал пресекать разговоры о ней, уходя в сторону или резко меняя тему. Серж замкнулся и запил, мрачнея день ото дня, глуша самые худшие подозрения в вине, стараясь примириться с самим собой, и взорвался лишь после известия о смерти Анжины. Он кидался на всех, в диком бешенстве переломал мебель и ударил Иржи. Охрана их еле разняла. Серж кричал на брата, выливая, к сожалению, заслуженные обвинения. Истерика длилась до похорон. После они просто перестали разговаривать и, четко поделив бразды правления, контактировали только в крайнем случае.

Ян сначала еще надеялся, что Анжина вернется домой живой и невредимой, но шли дни, месяцы, и надежда таяла, зато росли и крепли самые худшие подозрения. Через полтора года после свадьбы Паул впервые позвонил сам, чтобы рыдая сообщить о том, что его горячо любимую жену похитили и убили какие-то негодяи, которых сейчас ищут и вот-вот найдут. Ян не поверил, не хотел верить! Урну с прахом Анжины похоронили на Мидоне, не дождавшись прибытия родственников, впрочем, братья и не рвались. На Сириус передали обгоревший браслет и снимки с места убийства. Все сомнения рухнули, не оставляя надежды на ошибку. На браслете, подвергшемуся воздействию высокой температуры, было ее данные, ее ДНК, а снимки оказались подлинными. У Яна кошки скребли на душе, и поселилась муть оттого, что братья не затеяли самостоятельное расследование, не ловили убийц, не просили прах сестры. Они молча проглотили эту трагическую историю, словно ничего не случилось, словно Анжина умерла еще в день свадьбы… или в дни Великой войны и с тех пор не воскресала.

Серж, конечно, переживал, впал в депрессию, а в дальнейшем совсем отошел от брата, перестав воспринимать его как кумира и, казалось, повзрослел за год на десятилетие. Иржи же поражал Яна своей обычной сдержанностью и спокойствием, и вел себя так, словно ничего не произошло. Лишь после рождения дочери старший брат начал меняться, заводить разговоры о погибшей сестре, как будто чувствуя вину, но Ян уже не мог воспринимать его адекватно.

Единожды предав – предаст и дважды, а предавшему родного что стоит предать чужого?

Уэлш часто задавал себе вопросы. Почему эта девочка, которую он знал меньше двух лет, заняла в его сердце так много места? Почему она стала для него ближе и дороже тех, кого он знал долгие годы? Может, после смерти его беременной жены в той войне Анжина впервые за много лет напомнила, что его, не родившаяся дочь могла стать такой же и всколыхнула невостребованные отцовские чувства? Может, слишком сильно была похожа на свою мать, которая для него в те памятные годы была воплощением самого светлого и чистого, чуть ли не божеством? А может юношеский идеализм, разбитый о скалы жизненного опыта, возрождался и расцветал в этой девочке. Кто знает?

Она, конечно, очень изменилась, стала жесткой, категоричной, от былой наивности и доверчивости не осталось и следа, взгляд стал колючим, холодным. Ее уже ничего не удивляло и не умиляло, детская непосредственность и мечтательность сменились настороженностью и замкнутостью, и это не удивляло. Удивляло и даже восхищало другое, что она не только выжила, но и не сломалась, не сошла с ума, не возненавидела весь мир, не деградировала.

– Мне кажется, ты считаешь своих братьев чудовищами. Я все понимаю, но… все же хочу заметить – ты не права. Каждый из них по-своему переживает то, что произошло с тобой. – Да ты что?… Наверное, пропустили с горя… пару светских вечеринок… а Танжера… лишили ужина? – Танжера сняли с должности.

– Надо же, какие страсти… на неделю сняли или на… две?

– На полгода, – вздохнул Ян. – Братья ежедневно справляются о твоем здоровье и очень переживают, особенно Серж.

– Ага. Сейчас заплачу… от жалости и умиления… ты свой белый халат… на адвокатскую мантию поменял, да?

Ян с сожалением посмотрел на девушку. Он убрал шрамы с ее тела и лица, но сколько понадобится времени, чтобы убрать и изгладить шрамы с ее души?

– Нет. Я просто пытаюсь быть объективным. Никто не может наказать нас больше, чем мы сами себя наказываем. Каждому человеку дана своя ноша и не больше, чем он может осилить. Один выносит на своих плечах то, что не посильно для других и в дальнейшем гордится собой, живет в ладу со своей совестью, а другой совершит нечистоплотный поступок, увернется от ответственности и всю жизнь потом живет с этой тяжестью, мучимый совестью и воспоминанием, отравляющим жизнь. Он ничего не может исправить и изменить – собственное малодушие загоняет его в итоге в тупик, превращает жизнь в ад.

– А как быть с поступком… совершенным не по собственной воле, если ты… не можешь им гордиться и стыдишься… того, что выжил?.. Если этот поступок… отравляет тебе жизнь, ставит крест на будущем, а человек… который помог тебе… его совершить… живет спокойно и счастливо, уверенный… в своей правоте?…

– Рано или поздно жизнь расставит все на свои места, а насчет поступка… ты сама сказала – совершен не по собственной воле, значит не поступок, а сам человек ставит крест на будущем. Поставь крест на прошлом и начни все сначала.

– Глупая у тебя… философия, если ей следовать, то… если я убью не по собственной воле, то… буду жить долго и счастливо, для этого… нужно просто забыть… недоразумение, а если убью по собственной воле… то меня замучает совесть… Только все наоборот… Я убила сознательно, планомерно и обстоятельно готовясь к этому… и убила бы снова, и это… один из немногих поступков… которыми я действительно горжусь… фактически единственное… воспоминание, совершенно… не омрачающее мое сознание и память… не вызывает и малейшего сожаления.

Ян удивленно посмотрел на Анжину. Он не ожидал, что эта добрая, хрупкая и ранимая девушка способна кого-либо убить и тем более рассуждать на эту тему с гордым достоинством и спокойствием.

"Интересно, чего я еще о ней не знаю"? – подумал Ян.

– Ты хочешь сказать… – Все, что хотела – я сказала… если тебе не трудно… позови нового капитана… мне нужно получить… ответы на… некоторые вопросы.

– Анжина, я как врач советую повременить с вопросами и ответами – ты слишком слаба.

Она действительно чувствовала себя усталой и разбитой. Небольшая беседа отняла у нее все силы.

– Ты… не понимаешь… мне очень нужно, – прошептала девушка, засыпая. – Спи. Проснешься, позову капитана.

Глава 17

Прошел почти месяц, прежде чем Анжина смогла вернуться к разговору. Ей казалось, что выздоровление не наступит никогда. Изо дня в день, из ночи в ночь тело подводило ее, каждое движение или слово отдавалось болью, которая фактически не отпускала ни на минуту, парализуя мысли и желания. Девушка напоминала себе трухлявое дерево, пень – рассыпется никчемное существо, растение в теплице. Она совершенно измучилась от бездействия, беспомощности и постоянной боли. Ей хотелось выдернуть все проводки, дозиметры, заставляющие ее жить, и покончить со всем раз и навсегда, но одно незавершенное дело заставляло ее сносить бесцветное существование, выполнять назначенные Яном процедуры.

Она не знала, кому доверится, чтобы ее усилия не канули в лету, да и не поздно ли что-либо решать? Имеет ли она права наследницы или права полутрупа, по которому тоскует крематорий?

В конце концов, что толку мучиться неразрешимыми вопросами, вести существование физического и морального инвалида, ожидая кончины, и ничего не предпринимать? Пустыня в душе так и не стала плодородной землей, будущее стало платой за прошлое – вечный укор самой себе, что выжила. Искривленное сознание на грани помешательства рождало вечный страх, пожирающий душу, разъедающий мозг. Страх получить на да нет, на доверие – предательство и вероломство, на любовь – пренебрежение и унижение, на добро – зло и непонимание. Она гнала этот страх, вытряхивая из себя, как вековую пыль из бабушкиного сундука, но он возвращался вновь и вновь, безжалостно вырывая с корнем затеплившуюся надежду, желание нормально жить, иметь друзей, дом… любимого.

Она не могла помочь себе, но могла помочь Ричарду и предотвратить триумфальное шествие своих братьев по чужим жизням. В ее голове давно созрел план, и пора было его претворить в жизнь.

– Мне нужен умный, честный и неболтливый человек из охраны. Кого бы ты посоветовал? – спросила девушка у Яна.

– Зачем тебе? – удивился он.

– Мне нужна помощь. – Я тебе не подхожу?

– Ян, я доверяю тебе, уважаю и ценю, но ты врач, а мне нужен специалист другого профиля, который помог бы решить некоторые проблемы. При таком «активном» образе жизни, мне многое недоступно, в частности, я до сих пор не знаю, имею ли права наследницы или мертвеца.

– Естественно, ты имеешь все права наследницы. Что за глупые мысли, девочка? Конечно, прессе не известны подробности, но официально ты нашлась и жива, но больна.

– Замечательно, – облегченно вздохнула Анжина, значит, осуществить план будет несложно. – Найди, пожалуйста, мне помощника.

– Да, в общем-то, и искать не надо, – доктор задумчиво посмотрел на нее, – Кирилл Шерби – бывший капитан. Неделю назад Танжеру вернули звание и, соответственно, должность, а Кирилл теперь рядовой.

– Ты его хорошо знаешь, дружишь? – Да. Здесь таких немного, их просто не терпят, а зря. Он умный, порядочный и верный человек, но слишком откровенен и несдержан на язык, к тому же… он имеет свои понятия о чести, и не будет выполнять грязные поручения ни под каким предлогом. У него в крови стойкая неприязнь к подлости и низости. При этом он начисто лишен тщеславия, зато чувство долга в нем – с избытком. Неделя-другая и его попросят отсюда – у них с Танжером трения.

– Можно узнать – по какому вопросу?

– Видишь ли, он слишком откровенен и прямодушен. Ему не следовало открыто выказывать свое отношение к методам действия и поступкам Танжера. К тому же парень исполнял его обязанности, а капитан злопамятен и очень честолюбив. Кирилл не унижал его, но… занимал его должность.

– Позови его, надеюсь, мы сработаемся.

Ян с минуту внимательно рассматривал девушку, затем, встал и вышел.

Вскоре перед Анжиной предстал молодой высокий парень с открытым, по-мальчишески наивным, бесхитростным лицом, которое совершенно не вязалось с его лукавым проницательным взглядом и угрожающе внушительной комплекцией. Широкие плечи, бугры мышц под рубашкой, руки как стальные прутья, кулаки, как молоты, рост под два метра. Атлант, отягощенный интеллектом.

И походка, несмотря на телосложение и рост, по-кошачьи грациозная, легкая.

Он, мягко и тихо ступая, подошел к изножью кровати.

– Здравствуйте, госпожа, – раздался приятный глуховатый голос. Добрые умные глаза чайного цвета в обрамлении густых длинных ресниц внимательно изучали ее. Губы чуть изогнулись в улыбке, волевой подбородок, высокий открытый лоб, каштановые волосы – брат приехал, отец родной, безобидный тигр, мамонт в пуантах!

Анжина фыркнула и вопросительно посмотрела на Яна – и этому гиганту с повадками хищника и придурковато-детским выражением лица ей придется довериться? Доктор улыбнулся и приподнял бровь в ироничном удивлении.

"Что ж – рискну!" – решила девушка – авось не затопчет.

– Мне нужна твоя помощь, Кирилл. Парень посверлил ее оценивающим взглядом и неуверенно кивнул.

– Пойдешь служить ко мне капитаном охраны? В ответ тот же неуверенный кивок, только в глазах мелькнуло неподдельное удивление. И вновь взгляд стал цепким и настороженным.

– Ты подумай, не торопись. Работы будет много и ответственность большая. Ты должен будешь набрать людей, организовать новый штат. Мне не важно сословие и прочая ерунда, они должны быть честными и преданными – вот что главное. Я хочу быть уверена в своих людях и не потерплю обмана, лицемерия, непорядочности. Мое крыло нужно полностью оградить, перекрыть в него доступ лицам, не входящим в наш штат. Это в первую очередь касается моих братьев и их слуг – здесь их быть не должно! Любая информация о происходящем здесь и обо мне лично также не должна выходить за стены этого крыла. Болтливости не потерплю. Подчиняться будете только мне и никому более. Оклад обычный, но если у кого-то из моих людей возникнут проблемы, ты должен будешь их решить и доложить мне. Никакого разгильдяйства, сплетен и интриг. Короче, мне нужна команда, на которую я смогу смело положиться, а не ждать удара в спину… если, конечно, такое возможно. Как видишь, я откровенна и того же потребую от вас.