Текст книги "В главной роли (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава тридцать девятая

КАК ИЗБЕЖАТЬ ОШИБОК

Энди

Я уже ковыряю шов на диванной подушке к тому моменту, когда доктор Рейес закрывает дверь и устраивается в своем привычном кресле. Ей за сорок, она всегда носит приглушенные цвета и мягкие кардиганы, ее взгляд ничего не упускает, а спокойствие нервирует меня сильнее, чем следовало бы.

Я периодически прихожу сюда со времен колледжа – достаточно долгое время, чтобы она знала о моих родителях, о том, как я срываюсь, и о том, как правильно задать вопрос, от которого мне захочется перевернуть кофейный столик. Мы не ведем поверхностных бесед. Мы не говорим о пустяках. Больше нет.

Доктор Рейес открывает свой блокнот, закидывает ногу на ногу и с минуту изучает меня.

– Расскажи мне, что происходит, – говорит она.

Я медлю. Хватаю декоративную подушку и прижимаю ее к животу.

– Я кое-кого встретила.

Она никак не реагирует, просто ждет.

– И я влюбилась в него. Сильнее, чем планировала.

Все еще ждет.

– Этот парень заставляет меня смеяться, даже когда я смертельно устала. И у него есть эта нелепая, кривоватая улыбка, которую он специально использует, когда знает, что раздражает меня. Он разговаривает с моей собакой как с человеком, и он просто… хороший. Милый, хороший человек, – произношу я, и мой голос смягчается.

– Это замечательно, Энди, – мягко говорит она.

– Он пожарный, – добавляю я. – И на прошлой неделе произошел несчастный случай. Коул чуть не погиб. Он все еще поправляется. А я не смогла с этим справиться, поэтому я… ушла.

Доктор Рейес даже не вздрагивает. Просто кивает.

– Расскажи мне больше.

– Ему становилось лучше, а мне – хуже. Каждый раз, когда я смотрела на него, я видела больничную койку. Я видела похороны.

Она хранит молчание, позволяя словам повиснуть в воздухе.

– И я не думаю, что это была просто моя накрученная паника – в той аварии действительно погиб его коллега. Бреннан. Это было ужасно.

– Мне жаль это слышать; должно быть, это было очень тяжело, – говорит доктор Рейес.

Я киваю.

– Я продолжала представлять, каково это будет, если подобное случится снова. Если на этот раз я потеряю Коула. И это… это сломало что-то внутри меня.

Она слегка подается вперед.

– И что ты сделала, когда появился этот страх?

– Я запаниковала.

– А после этого?

– Я… ушла.

Ее взгляд смягчается, но голос – нет.

– Уход сделал ситуацию легче?

– Нет, – шепчу я.

– Он заставил тебя почувствовать себя в безопасности?

Я качаю головой.

– Тогда давай называть вещи своими именами. Это избегание проблемы.

Я резко выдыхаю.

– Я не знала, что еще делать.

– И вместо того, чтобы рассказать ему все это, ты сбежала?

– Вроде того. Но я сказала ему, сказала, что не смогу снова пережить такую потерю.

Между нами на минуту повисает тишина. Не тяжелая. Просто… содержательная.

– А теперь?

Я пожимаю плечами.

– А теперь я здесь.

– Что говорит мне о том, что ты не хочешь продолжать бежать.

Я откидываюсь назад, все еще прижимая к себе подушку.

– Я не знаю, чего хочу. Знаю только, что больше не могу так себя чувствовать.

– Как думаешь, он когда-нибудь бросит свою работу? Перейдет на что-то с меньшим уровнем риска?

Я закидываю ногу на ногу, неловко ерзая.

– Не думаю. Коул любит это дело. И он в нем хорош. Я бы никогда не попросила его об этом. В смысле… не думаю, что попросила бы. Как вы считаете, что мне делать?

Доктор Рейес слегка подается вперед.

– Энди, твой мозг пытается защитить тебя от того, что, как ему кажется, может тебя сломать.

Я медленно выдыхаю.

– Ты согласна? – спрашивает она.

Я киваю, но движение скорее механическое. Ее слова имеют смысл, но мне не кажется, что это то, что я могу контролировать.

– Страх – это инстинкт выживания. Но любовь – это не то, что помогает выжить, а то, ради чего нужно жить. Снова и снова. Даже когда страшно. Потому что она того стоит.

У меня перехватывает дыхание и нет ответа.

Но я здесь. И это уже что-то.

Даже если чертовски больно.

* * *

Сначала я просто смотрю на бумагу.

Это глупо. Вот что я говорю себе, водя ручкой по чистому листу, словно пишу кому-то, кто действительно сможет это прочитать. Кому-то, кто каким-то образом может узнать, что происходит в моей жизни.

Но доктор Рейес сказала попробовать. Написать родителям так, как если бы они все еще были здесь. Словно они ждали телефонного звонка, который я так и не сделала. Словно я не заперла всю эту часть своей жизни в коробку и не задвинула ее в дальний угол шкафа.

И я пишу.

Привет.

Итак… я кое-кого встретила.

Кажется, что этих слов одновременно слишком много и недостаточно.

Его зовут Коул. Он пожарный. И прежде чем вы закатите глаза – да, я знаю, что это значит. Я знаю, что это рискованно, грязно, а иногда и страшно. Но он такой надежный. И добрый. И до одури красивый. И он заставляет меня смеяться, даже когда мне этого не хочется. Коул никогда не давит, когда я закрываюсь в себе, и никогда не отступает, когда я даю отпор.

Я делаю паузу, покусывая кончик ручки.

Думаю, он бы вам понравился. Мам, он в каком-то смысле старомоден – настаивает на том, чтобы придерживать двери и платить на свиданиях. Пап, он перестроил крыльцо в доме своей мамы, потому что хотел быть уверенным, что все сделано на совесть.

Слезы подкрадываются незаметно. В одну минуту я пишу, а в следующую – уже вытираю лицо рукавом толстовки.

Я заканчиваю письмо, особо не раздумывая. Не перечитывая. Затем складываю его пополам и несу в спальню.

Коробка все еще на том же месте. На верхней полке шкафа, за стопкой старых учебников, к которым я больше никогда не притронусь.

Я ставлю ее на кровать и поднимаю крышку.

Внутри лежат фотографии. Корешки билетов в кино. Браслет с шармами. Открытка на день рождения с неряшливым почерком моего отца. Засушенный цветок из старого маминого сада. Я подношу его к лицу и вдыхаю аромат.

Я кладу письмо поверх всего этого. Пусть полежит.

Потом сижу, скрестив ноги, и молчу, ощущая, как все это давит на меня.

Родителей больше нет.

Но я есть.

Я здесь, и я понятия не имею, что будет дальше.

Глава сороковая

ПРОТОКОЛ О РАЗБИТОМ СЕРДЦЕ

Коул

В моей квартире, наконец, тихо. Не слышно гула телевизора на фоне. Никаких посетителей, приходящих и уходящих с запеканками или проверками моего самочувствия, о которых я не просил. Только я, грелка и моя мама, переставляющая книги на полке в третий раз за эту неделю.

– Мне нравилось, когда книги о хоккее стояли на верхней полке, – говорю я, не поднимая глаз.

– А мне нравится, когда я могу до них дотянуться, – отвечает она не задумываясь.

Мои ребра все еще ноют, но боль уже не такая острая, как на прошлой неделе. Я больше не принимаю сильные обезболивающие, больше хожу, дышу свободнее. Но все по-прежнему болит – странной, тягучей болью где-то под кожей. Словно мое тело состоит из синяков, рубцовой ткани и затаившихся мин.

А под всем этим? Боль по Бреннану ничуть не притупилась. А то место, которое раньше занимала Энди? Оно ощущается такой же открытой раной.

Я бросаю взгляд на фотографию на журнальном столике – наш расчет на прошлогодней праздничной вечеринке на станции. Бреннан в самом центре, держит печенье в форме пожарного гидранта и ухмыляется как идиот.

Я с трудом сглатываю.

Мама наконец садится с кружкой в руке, не сводя с меня глаз.

– Насколько сегодня болит?

– Терпимо, – лгу я.

Она бросает на меня выразительный взгляд.

– Ладно. Хреново. Но уже меньше, чем раньше.

– Прогресс, – говорит она. – А как насчет другого?

– Какого другого?

Мама приподнимает бровь.

– Не прикидывайся дурачком, Коул. Я о девушке.

Я откидываю голову на спинку дивана.

– Я не знаю.

– Ты ей звонил?

– Она ушла.

– Это не ответ на мой вопрос.

– Нет, я ей не звонил. – Я провожу рукой по лицу. – Написал пару раз. Но я не хочу умолять кого-то остаться, когда сам еще пытаюсь вспомнить, как стоять на ногах.

Мама делает медленный глоток чая.

– Иногда люди убегают, потому что им страшно, а не потому, что им плевать.

– Ей страшно, – тихо говорю я. – И я это понимаю. Черт возьми, я и сам испугался. Но от этого не становится менее больно.

– Нет, – произносит она. – Не становится.

Я киваю.

– И я ведь не могу пообещать ей, что больше никогда не случится ничего плохого. Может, Энди просто не сможет с этим справиться – кто знает.

С минуту мы просто сидим. Просто дышим. Такое молчание бывает только в кругу семьи.

– Я скучаю по нему, – наконец говорю я, кивая на фотографию. – Я все жду какого-нибудь дурацкого сообщения или что Бреннан заявится с теми ужасными конфетами с заправки, которые он так любил. И каждый раз, когда этого не происходит… я словно теряю его заново.

Мама тянется ко мне и сжимает мое колено.

– Я знаю, милый. Мне так жаль, Коул.

Я киваю, моргая чаще, чем мне бы хотелось.

– Позволь себе горевать. Это нормально. На исцеление потребуется время, и тебе не обязательно во всем разобраться прямо сегодня.

– Я знаю. – Я делаю паузу. – Но я правда думал, что Энди будет частью этого процесса.

Мама улыбается – грустно и с нежностью.

– Тогда, возможно, она ей еще станет.

Глава сорок первая

ДЕШЕВОЕ ВИНО И СНОГСШИБАТЕЛЬНЫЕ НОВОСТИ

Кейт

Едва пробило пять вечера, а Марго уже разливает вино так, словно устраивает девичник, а не дружеские посиделки во вторник вечером на моей кухне.

– Я принесла хорошую бутылку, – говорит она, помахивая ею передо мной, прежде чем открутить крышку. – В том смысле, что она была со скидкой и с красивым шрифтом.

Хелен фыркает, опускаясь на стул.

– Лишь бы не то вино из коробки, как в прошлый раз.

– Это было всего один раз, – говорит Марго, уже протягивая ей бокал. – И мы обе знаем, что оно не показалось тебе таким уж отвратительным.

Я прислоняюсь к столешнице, с улыбкой наблюдая, как подруги погружаются в свой привычный хаос.

Я убралась дома сегодня утром перед уходом на работу, потому что у нас были планы – Марго настояла на полноценной встрече, и мы с Хелен обе быстро согласились. Нам всем это было нужно.

Хелен скидывает туфли и устремляет на меня пристальный взгляд.

– Ладно, выкладывай. Как Коул?

Я вздыхаю и тянусь за своим бокалом.

– Поправляется. Медленно, но верно. Теперь ходит без трости, использует ее только когда устает. Снова ест как лошадь. И снова стал занозой в заднице.

– Значит, – резюмирует Марго, – все пришло в норму.

– Вроде того, – говорю я. – В последнее время он стал тише. Я знаю, что он сейчас через многое проходит. Но он справляется.

Я медлю, не желая сболтнуть лишнего о личных делах Коула.

– В чем дело? – спрашивает Хелен.

Я хмурюсь и снимаю ворсинку со своей блузки.

– Вдобавок ко всему прочему, его бросила девушка.

Марго стонет, качая головой.

– Какой ужас.

Я киваю.

– Знаю. И она ему очень нравилась. Я стараюсь не лезть в это.

Марго делает глоток, а затем указывает на меня пальцем.

– Ему повезло, что у него есть ты. Ты ведь это знаешь, да?

Я закатываю глаза.

– А еще ему повезло, что я до сих пор не придушила его подушкой за то, что он отказывается нормально отдыхать.

Хелен смеется.

– Ну, в этом и проявляется любовь.

Марго откидывается на спинку стула, разглядывая меня поверх края своего бокала.

– И к слову о любви…

– Нет, – тут же отрезаю я.

– Да, – парирует Марго. – Мы были терпеливы. Мы дали тебе несколько недель. Но нам нужны новости о Джеке. Мне нужны подробности. Мне нужны прилагательные.

Хелен, вечный тихий провокатор, просто потягивает вино и кивает.

– Это правда. Мы позволили тебе горевать, справляться с трудностями и включать режим «мамочки» на протяжении всего этого времени, но теперь настала пора для небольших сплетен.

Я стону и закрываю лицо рукой.

– И почему я вообще пускаю вас в свой дом?

– Потому что мы приносим вино и слишком много знаем, – сладко произносит Марго. – А теперь рассказывай. Было хорошо? Было… незабываемо?

– Было… нормально, – бормочу я.

Марго ахает.

– Нормально? Ты не можешь сбежать с высоким, угрюмым парнем, который выглядит как самый настоящий G.I. Joe, и назвать это «нормально». Попробуй еще раз.

Я со вздохом ставлю бокал на стол.

– Ладно, сдаюсь. Это было очень хорошо. Все. Вы довольны?

Хелен ухмыляется.

– Видишь? Это было не так уж и сложно.

Марго обмахивается салфеткой.

– Ты же понимаешь, что я буду представлять себе это как минимум ближайшие двадцать четыре часа, верно?

– Пожалуйста, не надо.

– Слишком поздно.

Мы все взрываемся смехом – слишком громким для кухни, но как раз подходящим для этого момента. На какое-то время мы забываем о тяжести последних нескольких недель. О горе, тревогах, о той тишине, которая осела на всем, словно пыль.

Вместо этого мы пьем дешевое вино, рассказываем неприличные истории и позволяем себе снова быть женщинами – а не только матерями, сиделками или теми, кто вечно обо всех беспокоится.

Просто мы.

И честно? Это именно то, что мне было нужно.

Марго доливает нам вино и подается вперед так, словно готовится ко второму раунду.

– Итак. Вы еще увидитесь, или это была разовая экскурсия в страну оргазмов?

– Марго, – шипит Хелен, смеясь.

Я качаю головой, чувствуя, как горят щеки.

– С тех пор мы виделись несколько раз. Кофе. Прогулка. Обычный ужин с едой из контейнеров навынос.

Хелен приподнимает брови.

– Звучит серьезно.

– Ну, это не то чтобы несерьезно, – признаюсь я. – С ним легко находиться рядом. Он надежный. Тихий, но не в том смысле, когда мне приходится вытягивать из него слова клещами. Просто… стабильный.

Марго хватается за грудь.

– Ты в него влюбляешься. О боже мой, первый же парень, с которым ты познакомилась в приложении для знакомств, и бац!

– Ничего подобного, – быстро отвечаю я. Затем, выдержав паузу, добавляю: – Ладно, может быть.

Хелен улыбается в свой бокал с вином.

– Ты заслуживаешь хорошего, Кейт.

Я пожимаю плечами.

– Прошло много времени с тех пор, как хорошее не сопровождалось какими-нибудь подвохами. Не уверена, что я уже знаю, как поверить во все это.

– Ты к этому придешь, – мягко произносит Хелен.

Марго поднимает бокал.

– За исцеление, горячих мужчин и крайне неприличных подруг.

Мы чокаемся и пьем. И в этот момент, в окружении женщин, которые знают меня со всех сторон, я позволяю себе надеяться, что, может быть, еще не все потеряно.

Глава сорок вторая

ВЕРНУЛСЯ К ОБЯЗАННОСТЯМ (ВРОДЕ КАК) Коул

Странно, что от такой простой вещи, как вход в здание, у меня учащается пульс, как будто я готовлюсь к спасательной операции.

Но так и есть.

В ту самую секунду, когда я снова переступаю порог станции, я чувствую это в груди. Смесь нервозности и ностальгии, запах кофе, пота и какого-то странного освежителя воздуха, который кто-то постоянно включает возле спален. Знакомый лязг металлических шкафчиков и скрип стульев по полу. Я дома.

– Посмотрите-ка, кто пришел! – ревет Трей из кухни. – Отлично выглядишь, герой-любовник.

– От меня так просто не отделаешься, – бросаю я в ответ, медленно заходя внутрь, ступая осторожно, но уверенно.

Парни толпятся вокруг – хлопают меня по спине, делая вид, что не замечают, как я слегка морщусь, когда кто-то из них проявляет слишком много энтузиазма. На столе стоит торт, кривоватый, с ярко-синей глазурью, на котором неровными буквами написано: «С возвращением, ГММ».

Я приподнимаю бровь.

– ГММ?

Трей пожимает плечами.

– Там должно было быть «Горячий Магнит для Медсестер», но нам не хватило места.

– Вы, парни, идиоты, – смеюсь я.

Это глупо, громко и абсолютно идеально. На несколько минут смеяться становится легко. Легко снова влиться в ритм этого места.

Но затем мой взгляд падает на шкафчик Бреннана.

Все еще закрытый. Все еще с табличкой. Все еще на месте.

Боль бьет остро и быстро. Как и всегда.

Я с трудом сглатываю и заставляю себя отвести взгляд, прежде чем меня затянет в эту воронку.

– Эй, – уже тише произносит Трей, толкая меня локтем. – Ты в порядке?

Я киваю.

– Наверное. Просто… странно быть здесь без него.

Он не давит. Просто кивает. Мы все это чувствуем.

Парни устраивают мне быструю экскурсию по недавним изменениям – новая кофеварка, другое место для хранения боевой одежды, пара переставленных шкафчиков. Я слушаю вполуха, позволяя их голосам нести меня за собой.

А затем что-то в комнате меняется.

Я поднимаю глаза.

Энди.

Она стоит прямо у ворот гаража, не произнося ни слова. Волосы убраны назад, руки спрятаны в карманы рваных джинсов. Ее глаза прикованы ко мне, словно она смотрела на меня все это время.

Все остальное затихает.

Она не двигается.

Я тоже.

Но что-то внутри меня с облегчением выдыхает.

Она пришла.

Позже, когда торт разрезан, внимание переключилось, и никто не смотрит, я нахожу ее стоящей в стороне у стоек со снаряжением.

Я останавливаюсь в нескольких шагах от нее. Позволяю тишине осесть.

– Ты пришла, – тихо говорю я.

Энди просто кивает, ее глаза блестят.

– Да.

И этого достаточно.

Потому что она здесь.

– Твоя мама написала мне, – произносит она следом. – Мы немного поддерживали связь.

Я киваю. Это… интересно.

Энди делает шаг ближе.

– Я думала, что увидеть тебя снова здесь разобьет меня на куски. Но вместо этого я чувствую только гордость.

Я ничего не отвечаю. Пока не могу.

– Мне было страшно, – добавляет она дрожащим голосом. – Если честно, мне страшно до сих пор. Но я лучше буду умирать от страха вместе с тобой, чем буду в безопасности без тебя.

Я делаю шаг вперед и заключаю ее в объятия. Ее руки обвиваются вокруг моей талии – осторожно, но уверенно, – и я утыкаюсь лицом в ее плечо так, словно задерживал дыхание с того самого момента, как она ушла.

– Я скучал по тебе, – бормочу я. – Так сильно.

Энди сжимает меня крепче.

И впервые за несколько недель боль в моей груди начинает отступать.

Секунду спустя из-за угла выруливает Трей с наполовину съеденным куском торта в руке. Заметив нас, он резко останавливается, а затем расплывается в улыбке, словно только что оказался в романтической комедии.

– Ну и ну, – протягивает он, театрально откусывая кусок глазури. – Посмотрите-ка, кто вернулся – и привел свою лучшую половину.

Энди смеется, ее щеки розовеют, но она улыбается.

– Привет, Трей.

Он быстро окидывает ее взглядом и одобрительно кивает.

– Вы двое отлично смотритесь вместе. Не облажайся, парень, – бросает он мне, прежде чем неспешно удалиться.

Я и не планирую. Но никто не знает наверняка, действительно ли Энди готова снова меня впустить.

Позже, когда мы вдвоем идем к парковке, Энди поворачивается ко мне и говорит: – Ладно, я в твоем распоряжении на весь оставшийся день. Чем хочешь заняться?

Я даже не задумываюсь.

– Я хочу увидеть Бифа.

Она замирает на месте.

– Серьезно?

Я киваю.

– Из всего, что мы могли бы сейчас сделать… – Она переводит взгляд с меня на себя, приподняв бровь, и ее губы дергаются в ухмылке. – Ты хочешь поехать повидаться с моей собакой?

– Да, – отвечаю я с абсолютно невозмутимым лицом. – У нас с Бифом остались незаконченные дела.

Энди качает головой так, словно я несу полную чушь, но улыбка никуда не исчезает.

– Ладно, хорошо. Поехали.

Мы подъезжаем к ее дому, и как только открывается входная дверь, Биф несется ко мне, словно золотой шар любви и шерсти. Я осторожно пригибаюсь и позволяю ему уткнуться массивной головой мне в грудь, а его хвост при этом стучит по полу, отбивая барабанную дробь.

– Кажется, он скучал по тебе больше, чем я, – тихо смеется Энди.

– Сомневаюсь, – бормочу я, зарываясь рукой в густую шерсть Бифа.

Пес скулит и лижет мою челюсть, а затем тут же плюхается на спину, задрав все четыре лапы.

Энди наблюдает за нами из дверного проема, скрестив руки на груди; выражение ее лица смягчается, пока я чешу пузо самой нелепой собаке в мире.

Я склоняюсь над ним, словно мы старые друзья, которым нужно многое обсудить.

– Она была с тобой добра, пока меня не было? Покупала тебе те лакомства с лососем, которые ты так любишь? Или снова перешла на эти скучные, с арахисовой пастой?

Биф перекатывается на бок, тяжело дыша.

– Ему нравятся и те, что с арахисовой пастой, – встревает Энди.

Я глажу пса по голове, ухмыляясь.

– Будь честен, приятель. Она приводила других парней, пока я был в отключке?

Биф издает радостный лай.

Энди стонет из дверного проема.

– Не поощряй его, – говорит она, смотря на Бифа..

Я оглядываюсь через плечо с улыбкой.

– По-моему, звучит как чистосердечное признание.

– Никого другого никогда не было, Коул. Только ты. – Теперь ее голос звучит тише, а глаза не отрываются от моих.

Я медленно поднимаюсь на ноги.

А затем притягиваю ее к себе.

Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой обхватываю ее шею и прижимаюсь к ее губам.

Поцелуй медленный и глубокий – поначалу он скорее серьезный, чем страстный, – но очень скоро он становится жарким. Без спешки, без суеты. В нем все то, что я хотел сказать Энди с той самой секунды, как увидел ее на станции.

Она отвечает на поцелуй тихим стоном, от которого у меня перехватывает дыхание. А ее пальцы сминают мою футболку на груди.

Когда мы наконец отстраняемся, я прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Я определенно скучал по тебе сильнее, – бормочу я.

Она тихо смеется.

– Нет, я сильнее.

Мы стоим так еще мгновение, пока атмосфера не начинает меняться. Затем Энди мягко тянет меня за футболку и говорит: – Идем.

Я следую за ней по коридору, стараясь не ухмыляться как подросток.

Ее комната простая. Теплая. В углах немного беспорядка – как будто она бросила одежду на стул, чтобы потом сложить, но забыла, – но она кажется отражением ее самой. Резкая, неидеальная, без фильтров. Настоящая.

Секунду я стою в дверях, просто разглядывая все вокруг.

Энди оборачивается, наблюдая за тем, как я смотрю на нее.

– Так и будешь там стоять или…

Я пересекаю комнату в два шага.

На этот раз поцелуй совсем не медленный.

Затем она отстраняется, чтобы посмотреть на меня снизу вверх.

– Просто… прежде чем мы что-то сделаем, я должна спросить. У тебя, эм… есть медицинское разрешение на, ну, ты понимаешь. – Она делает неопределенный жест рукой.

Мои брови удивленно ползут вверх.

– Ты спрашиваешь, разрешены ли мне… развлекательные мероприятия для взрослых?

Энди заливается краской.

– Я старалась не говорить это слишком прямо.

Я ухмыляюсь, делая шаг ближе.

– Да. Мне разрешили. Но мне пришлось пообещать двум разным врачам, что я не буду сильно активным.

Услышав это, Энди улыбается.

Затем она стягивает с меня футболку так, словно долго ждала этого, и я ей позволяю. Ее руки замирают, когда она видит шрам – розовый и жуткий, пересекающий мой бок.

Она тянется к нему, осторожно проводя по нему пальцами.

На секунду мы оба замолкаем.

Ее прикосновение мягкое, благоговейное.

Мне хочется отшутиться. Сказать что-нибудь о боевых ранениях или о том, что девчонкам нравятся парни со шрамами. Но слова застревают в горле, потому что Энди смотрит на меня так, будто я вот-вот сломаюсь.

– Я думала… – Ее голос срывается. – Когда позвонил Джек, я подумала…

– Эй. – Я приподнимаю ее подбородок. – Я здесь. Я в порядке.

Она кивает, но ее глаза блестят от слез. Затем, прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Энди наклоняется и прижимается губами к шраму. Всего один раз. Мягко, как обещание.

– Это часть тебя, – шепчет она мне в кожу. – И это делает его идеальным.

Я прижимаю ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы. Она пахнет ванилью и домом.

– Ты до ужаса меня пугаешь, – признаюсь я в изгиб ее шеи.

Она выдыхает так, словно тоже держала в себе эту правду.

– Ты меня тоже до ужаса пугаешь.

После этого мы больше ничего не говорим.

В этом нет необходимости.

Мы просто долго целуемся, словно пытаясь наверстать каждую секунду, проведенную порознь.

Когда Энди наконец отстраняется, я с силой втягиваю воздух в легкие и пытаюсь взять себя в руки.

– Как там Ситуация?

Мои губы дергаются в ухмылке.

– Крайне обделена вниманием, но в остальном держится.

Она смеется.

– Он спрашивал о тебе, – небрежно добавляю я. – Можешь смело с ним поздороваться – или, ну знаешь, поприветствовать как следует.

Она приподнимает бровь.

– Поздороваться?

Я ухмыляюсь.

– Желательно с помощью твоего рта.

Энди делает шаг ближе, и в ее глазах что-то меняется – появляется тот самый взгляд, от которого мой пульс подскакивает так, словно мне снова шестнадцать. Она мягко подталкивает меня к кровати.

– Садись, – шепчет она голосом, достаточно низким, чтобы свести меня с ума.

Я так и делаю: сердце колотится о ребра, дыхание сбивается – и не от нервов, а от того, как Энди на меня смотрит. Словно прямо сейчас я – единственное, что существует в ее вселенной. Словно она думала об этом так же много, как и я.

Она медленно опускается между моих колен, и, черт возьми, этот образ – лавандовые волосы падают на лицо, нижняя губа зажата между зубами, – навсегда врежется в мою память.

Ее руки на секунду зависают над моим поясом.

– Все в порядке?

– Более чем, – выдавливаю я, и мой голос звучит грубее, чем я хотел.

Энди улыбается – такой маленькой, сокровенной улыбкой, предназначенной только для меня, – и ее пальцы начинают расстегивать мои джинсы. Каждое движение неторопливое, словно она разворачивает что-то важное. То, чего она так ждала.

Я тянусь к ней и зарываюсь пальцами в ее волосы, мягкие, как шелк.

– Ты прекрасна, – говорю я, потому что прямо сейчас это самая неоспоримая истина, которую я знаю.

Ее щеки заливает румянец, но она не отводит взгляд. Не отшучивается и не переводит тему. Просто принимает момент таким, какой он есть. Одна ее рука сжимает мое бедро, в то время как другая движется с уверенной, твердой решимостью. Но именно то, как Энди смотрит на меня, окончательно срывает мне крышу – в ее взгляде не просто желание, а нечто гораздо более глубокое. Нечто, что пугает меня так же сильно, как и будоражит.

– Энди, – выдыхаю я, и ее имя срывается с моих губ, как молитва.

Она подается вперед; я чувствую ее теплое дыхание, и клянусь, время останавливается. Все сужается до этого момента – до нее, до нас, до того, как она заставляет меня чувствовать, что я одновременно распадаюсь на части и собираюсь воедино.

– Я держу тебя, – шепчет она, а затем ее губы касаются меня, и все внутри натягивается, как струна, наполняясь теплом и жизнью.

Последние несколько недель – весь этот страх, горе, расстояние между нами – начинают отпадать кусок за куском под прикосновениями ее рук и мягким жаром ее губ.

И впервые с того момента, как я очнулся в той больнице, я чувствую себя цельным.