Текст книги "В главной роли (ЛП)"
Автор книги: Райан Кендалл
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Глава двадцать седьмая
НЕВОЗМОЖНО СПАСТИ ВСЕХ
Энди
Я свернулась калачиком на диване, краем глаза наблюдая за каким-то реалити-шоу, от которого тупеешь на глазах, а сама не отрываю взгляда от телефона.
Коул обычно к этому времени уже дает о себе знать. Иногда он присылает какую-нибудь глупость вроде «Передай Бифу привет» или «Как сегодня поживает главная командирша в мире?». Иногда это просто фотография – как та, что Коул прислал вчера: он в пожарной экипировке, с перемазанным лицом, ухмыляется как идиот рядом с каким-то малышом в пластиковой каске пожарного. Ему не свойственна утонченность, но мне это нравится.
Он мне нравится.
Наверное, именно поэтому эта странная тишина ощущается так, словно мне оторвали конечность.
Я бросаю взгляд на часы – почти восемь. Коул говорил, что сегодня работает, но все же. Обычно к этому времени он мне уже что-нибудь пишет. Я набираю сообщение и стираю его трижды, прежде чем остановиться на: «Ты живой?»
Коротко. Никакой навязчивости. Как раз подойдет.
Я бросаю телефон на журнальный столик и возвращаюсь к притворству, будто мне не плевать, кто из богатых домохозяек там сейчас ссорится. Проходит минута. Затем две. Телефон вибрирует.
Коул: Да. Только что вернулся домой.
И это все? Я хмурю брови. Никакой дурацкой шутки. Никаких вопросов о том, чем я занимаюсь.
Я: Все в порядке?
Появляются три точки. Затем исчезают.
И наконец, ответ.
Коул: Тяжелый день на работе. Сейчас не особо в настроении разговаривать. Перенесем нашу встречу?
Я сажусь прямее. Перенесем?
Желудок сводит. Он никогда не бывает… отстраненным. Не со мной. Только не так. Секунду я смотрю на экран, пытаясь решить, не драматизирую ли я, или мне стоит надавить.
И я решаю надавить.
Я: Что-то случилось?
На этот раз Коул отвечает дольше.
Коул: Передозировка фентанилом. Парень не выжил. Я в норме. Просто нужно побыть одному.
Черт. Это жестоко.
Я имею дело с последствиями – холодными, клиническими и уже завершенными. Но Коул? Его работа затрагивает лично. Это он вышибает двери, вбегает в спальни, смотрит людям в глаза, пока они умоляют его спасти их близких. Это он пытается вернуть их к жизни. И когда у него не выходит… он остается с этим грузом.
Что-то внутри меня сжимается.
И я хватаю ключи от машины.
Пятнадцать минут спустя я стою у его дома с ведерком мороженого с кусочками печенья и без какого-либо четкого плана. В другой руке у меня поводок Бифа, потому что я решила, что если заявлюсь с эмоциональной поддержкой и мороженым, это будет то, что нужно.
Я дважды стучу в дверь и жду.
Тишина.
Стучу снова, на этот раз громче.
Когда Коул открывает дверь, на нем нет лица. Не в физическом смысле – он все еще похож на самого себя. Но его глаза потемнели, они кажутся настолько опустошенными, что мне хочется одновременно заплакать и хорошенько его встряхнуть.
– Тебе не обязательно было приезжать, – произносит он тихим голосом.
– Я знаю. – Я поднимаю ведерко с мороженым. – Но я принесла вот это. Так что.
Коул отступает в сторону.
– Ты просто невыносима.
– И тебе это нравится.
Биф вбегает внутрь с таким видом, словно он здесь хозяин, и плюхается в гостиной Коула, будто сегодня самый обычный вечер.
Но это не так.
Коул падает на диван, упирается локтями в колени и опускает голову. Я закрываю дверь и медленно подхожу к нему, словно если я буду двигаться слишком быстро, он убежит. Даже Биф, кажется, чувствует, что что-то не так. Он ложится прямо на ногу Коула.
– Тебе не обязательно говорить, – произношу я, садясь рядом с ним. – Я просто побуду здесь.
Коул не отвечает, просто откидывается назад и проводит обеими руками по лицу. Теперь я вижу, какой груз он на себе тащит, как тот давит ему на плечи. Я придвигаюсь ближе и осторожно протягиваю руку, чтобы погладить его по плечам. Сначала он напрягается, а потом выдыхает так, словно весь день сдерживал дыхание.
– Ему было шестнадцать, – говорит Коул хриплым голосом. – Мы приехали слишком поздно.
Я продолжаю гладить, делая медленные круговые движения.
– Мне так жаль, – произношу я.
– Я все думаю… что, если бы нам позвонили раньше? Что, если…
– Коул. – Я соскальзываю с дивана и опускаюсь на колени между его ног, заставляя посмотреть на меня. – Ты сделал все, что мог.
Его челюсти сжимаются, но он не спорит. Просто прижимается лбом к моему лбу, словно держится из последних сил.
– Ненавижу эту часть работы, – шепчет он.
– Я знаю.
Я обнимаю его, обхватывая за талию и крепко прижимая к себе. Он обнимает меня в ответ так, словно боится, что я исчезну.
– Ты не можешь спасти всех, – бормочу я.
– Я хотел спасти его.
Я прижимаюсь щекой к его груди, чувствуя, как бьется его сердце.
– Это не твоя вина.
Долгое время мы просто сидим вот так. Никаких слов. Никакого шума, кроме сопения Бифа неподалеку и ровного стука сердца Коула.
В конце концов он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.
– Спасибо, что приехала.
Я улыбаюсь, хоть и с грустью.
– Всегда пожалуйста.
Я мягко целую его в губы, и он позволяет мне это сделать.
– Хочешь мороженого? – спрашиваю я.
– Давай. – На его губах появляется легкая, печальная улыбка.
Я поднимаюсь на ноги и иду на кухню. Это занимает пару минут, но, открыв кучу шкафчиков и ящиков, я нахожу пиалы и ложки.
Я возвращаюсь с двумя порциями мороженого, но глаза Коула закрыты. Его голова покоится на спинке дивана, и мне не хочется его будить. Я возвращаюсь на кухню, ставлю его пиалу с мороженым в морозилку, а со своей сажусь на другой конец дивана. Я тихо ем, наблюдая за ним.
Коул никогда не показывал, что работа отнимает у него так много сил – он всегда улыбался и излучал непринужденное обаяние, поэтому странно видеть его в таком состоянии.
Кажется, что он взвалил на себя непосильный груз, и это даже немного тревожно.
Что-то щемит у меня в груди. Биф смотрит на меня грустными глазами. Я не понимаю, как собаки могут быть настолько проницательными.
– Я знаю, – говорю я, поглаживая пса по голове.
Спустя мгновение я встаю и завариваю кружку чая. Не потому, что Коул просил, а потому, что мне кажется, это то, что делают в таких ситуациях. Я приношу кружку, мягко касаясь его руки.
Он шевелится, сонно моргая, и одаривает меня усталой улыбкой.
– Спасибо.
– Выпей, а потом иди в душ, – говорю я ему. – Горячая вода помогает.
Я как бы придумываю все это на ходу. Если честно, я не в своей тарелке. Я не привыкла, чтобы люди полагались на меня. Не говоря уже о том, что это Коул, который по сути – настоящий супергерой. Тяжело видеть его таким потрясенным, и я хочу сделать все возможное, чтобы помочь. Меня обычно успокаивает горячий душ, поэтому я пытаюсь уговорить Коула сделать это.
Он не спорит, просто медленно поднимается и уходит в ванную.
Я навожу порядок на кухне и стараюсь делать вид, будто это нормально. Будто люди постоянно делают подобные вещи друг для друга. Это странно – быть нужной. Я привыкла быть той, кого люди избегают, пока им не понадобится что-то клинически стерильное. Вот тут я в своей стихии.
Но это? Это совсем другое.
Спустя какое-то время Коул выходит с влажными волосами, раскрасневшимся от горячей воды лицом, одетый в футболку и спортивные штаны.
Я сижу на краю его кровати, когда он входит, и он ничего не говорит – просто забирается ко мне, натягивает одеяло и притягивает меня к себе так, словно нуждается в моем присутствии.
Коул обнимает меня одной своей большой рукой, и моя голова опускается ему на грудь.
– Останься, – шепчет он.
У меня перехватывает горло.
– Хорошо, – произношу я.
И остаюсь.
Глава двадцать восьмая
КАРАНТИН И ОХЛАЖДЕНИЕ
Коул
Я кладу штангу на стойку, тяжело дыша; мышцы рук горят самым приятным образом. Бреннан уже кружит у меня за спиной, как стервятник – с полотенцем на шее и бутылкой воды в руке.
– Это уже шестой подход, – тяжело дыша, говорю я. – Пытаешься меня убить?
– Ты сам сказал «еще один». Причем подхода четыре назад. – Он ухмыляется, явно страдая от усталости куда меньше моего.
Я откидываюсь на скамью и тянусь за телефоном – в основном, чтобы потянуть время. На экране мигают два новых сообщения: одно из общего рабочего чата, другое от Энди.
Мой палец тут же тянется к ее сообщению. Она наконец-то ответила на вопрос, который я задал несколько часов назад – чем она занимается в свой выходной.
Энди: Лежу на смертном одре. Приятно было с тобой познакомиться.
Я выпрямляюсь и вытираю лицо футболкой. Она никогда не пишет так драматично, если только не шутит – или не умирает на самом деле.
Я: Ты заболела? Хочешь, я приеду и подниму тебе настроение?
Я добавляю ухмыляющийся смайлик, потому что веду себя немного неуместно. Но еще и потому, что я бы все бросил в ту же секунду, если бы она сказала «да».
Бреннан видит выражение моего лица и стонет.
– Силы небесные. Опять флиртуешь?
– Я не флиртую, – говорю я, ухмыляясь и глядя в телефон. – Просто проверяю, как дела у подруги.
– Она тебе не «подруга». – Он изображает кавычки в воздухе. – Ты уже месяц вздыхаешь по этой девушке, но не хочешь признаваться в этом вслух. Это начинает раздражать.
Я бросаю в него полотенцем.
Энди: Нет. Береги себя. Я на карантине. Тебе эта зараза не нужна.
Как бы не так. Черта с два я позволю ей страдать в одиночестве.
Я: Слишком поздно. Скоро буду. Привезу суп и костюм химзащиты.
Она отвечает не сразу, и я предпочитаю расценивать это как молчаливое согласие. Она позаботилась обо мне после того паршивого дня на работе. Я ни за что не брошу ее страдать одну.
Бреннан не слишком доволен, но я заканчиваю тренировку и иду в душ.
Двадцать минут спустя я стучу в дверь Энди, держа в одной руке пакет с продуктами, в другой – бутылочку сиропа от простуды. По ту сторону лает Биф, и я слышу стон, который, возможно, принадлежит человеку.
– Энди? – зову я.
– Уходи, – раздается жалкий ответ.
Я все равно открываю дверь.
Она лежит на диване, закутавшись в кучу одеял, ее лицо едва видно под горой салфеток и толстовкой, которая полностью ее скрывает. Волосы в беспорядке. Нос красный. Она смотрит на меня так, будто я только что заявился с целой съемочной группой.
– Тебя здесь быть не должно, – хрипит она.
– Очень жаль. Ты использовала слова «смертный одр». Это отменяет все протоколы.
Энди пытается сесть, но безуспешно. Я пересекаю комнату в три шага и помогаю ей принять вертикальное положение, взбивая подушку у нее за спиной, пока она всеми силами пытается мне сопротивляться.
– Ты просто невыносим, – бормочет она.
– А ты выглядишь так, будто подралась с енотом и проиграла.
Она пытается меня шлепнуть, но немного промахивается.
Я достаю из пакета суп в контейнере, имбирный эль, леденцы от кашля, те неоново-зеленые спортивные напитки, которые ей нравятся, и пачку соленых крекеров. Энди смотрит на меня так, будто я ей привиделся.
– Почему ты такой? – мямлит она.
– Очаровательный? Щедрый? Неприлично красивый?
Она прищуривается.
– Ты была рядом со мной, – говорю я уже тише. – На прошлой неделе. После того вызова. Ты просто… приехала. Без вопросов. Так что да, теперь я буду заботиться о тебе. Бесполезно сопротивляться. Это уже происходит, Каллахан.
Энди фыркает и тут же жалеет об этом, хватаясь за голову.
– Ой.
– Видишь? Надо было просто сказать спасибо.
Я устраиваю ее поудобнее с тарелкой супа и лекарствами, а затем сажусь на противоположный конец дивана. Биф немедленно занимает место между нами и кладет свою гигантскую голову мне на бедро, словно я вполне приемлемая замена его хозяину.
Мы перебираем варианты плохих фильмов, пока Энди не издает смутно-одобрительное хрюканье в ответ на одну из предложенных мной романтических комедий девяностых.
– Ты уверена, что это не слишком возбуждающе? – дразню я.
– Заткнись и передай платочки.
– Слушаюсь, мэм.
Я протягиваю ей коробку, а затем бросаю на нее взгляд. Она выглядит несчастной. И крошечной. И несправедливо милой для человека, чей голос звучит так, будто она полоскала горло гравием.
– Ты как там? – спрашиваю я спустя какое-то время.
Энди пожимает плечами.
– Просто простуда. Или грипп. Или вялотекущая чума. Сложно сказать.
– Ну, тебе придется терпеть меня, пока ты полностью не поправишься.
– Помоги мне Господи.
Я ухмыляюсь и накидываю на нее второе одеяло – просто чтобы позлить.
– Всегда пожалуйста.
Ко второму фильму Энди уже свернулась калачиком у меня под боком, спрятав ноги под одеялом и положив голову мне на плечо. Я не шевелюсь. Даже когда у меня немеет рука.
Она дышит размеренно, наконец-то уснула, а я просто сижу и слушаю этот ровный ритм человека, позволившего себе отдохнуть, когда о нем заботятся.
На прошлой неделе она была единственной, кто не отстранился, когда я немного расклеился. Она не пыталась меня починить. Не торопила. Просто осталась рядом.
И теперь настала моя очередь.
В голове эхом звучат недавние слова Бреннана – что-то о том, что я влип, что я уже по уши в ней увяз. И да, он не ошибается. Я влюбляюсь в Энди. Сильно.
Я наблюдаю, как медленно поднимается и опускается ее грудь, как смягчается ее лицо во сне. Когда она бодрствует, в ней чувствуется решительность, но сейчас? Она такая умиротворенная. Уязвимая. Это что-то во мне переворачивает.
И это пугает меня до чертиков.
Потому что я знаю, чего хочу – я хочу ее. Полностью. Никаких игр. Но она возвела вокруг себя такие высокие стены, что я не знаю, впустит ли она меня когда-нибудь. Что, если я уже зашел слишком далеко, а Энди никогда не ответит мне тем же? Что, если я люблю ее, а она не сможет позволить себе полюбить меня в ответ?
Я смещаюсь ровно настолько, чтобы оставить поцелуй на ее макушке.
– Спи крепко, Энди.
Глава двадцать девятая
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ИГРЫ И ЧУВСТВА
Коул
В ту самую секунду, когда Энди садится на пассажирское сиденье моего пикапа, я понимаю, что влип.
На ней джинсы и красная майка с вырезом ровно такой глубины, чтобы мне стало трудно соображать. Ее волосы собраны в какую-то небрежную прическу, которая все равно выглядит идеально, а губы блестят так, что мне хочется напрочь забыть о наших планах.
Она смотрит на меня, будто знает, о чем я думаю.
– Ну так, – говорит она, пристегиваясь, – куда ты меня везешь, пожарный? И если это место включает в себя слово «крафтовый», то я пас.
Я смеюсь, выезжая с ее подъездной дорожки.
– Ничего крафтового. Обещаю. Но ты все равно можешь меня осудить.
Она приподнимает бровь.
– Теперь я заинтригована.
– Мини-гольф.
Энди фыркает.
– Нам что, по двенадцать лет?
– Нет, – говорю я, одаривая ее ухмылкой. – Мы двое очень азартных взрослых с сомнительной зрительно-моторной координацией и склонностью к словесным перепалкам.
Она откидывается на спинку сиденья, ее губы подрагивают.
– Ладно. Я согласна.
Поле находится прямо за городом – сплошные светящиеся неоновые динозавры и плохая музыка восьмидесятых, льющаяся из динамиков. Настоящая ловушка для туристов. Это нелепо. И одновременно идеально.
Энди оглядывается по сторонам с таким видом, словно изо всех сил старается не улыбнуться.
– Это место странное.
– Значит, тебе нравится.
Она пожимает плечами.
– Посмотрим. Если тут есть лунка с ветряной мельницей, я могу воспринять это как личное оскорбление.
Я внимательно смотрю на нее.
– Личное оскорбление моей координации, – продолжает она.
– Понял. Ветряные мельницы тебя пугают.
Мы расплачиваемся, берем клюшки и направляемся к первой лунке. Энди настаивает на том, чтобы бить второй, она хочет «понаблюдать за моей техникой и должным образом ее высмеять». Я дразню ее, что она просто хочет пялиться на мою задницу. Энди тычет в меня клюшкой.
Я загоняю мяч в первую лунку за два удара. Неплохо.
Она окидывает меня взглядом.
– Новичкам везет.
Затем делает свой удар. Промахивается полностью. Она стоит и моргает.
– Ладно. Этот мяч явно бракованный.
Я смеюсь и помогаю ей прицелиться для следующего удара.
К середине игры Энди выигрывает, и я даже не злюсь по этому поводу.
Каждый раз, когда она забивает, то слегка покачивает бедрами, от чего ее серьги звенят, а топ слегка задирается, и мне приходится отводить взгляд, чтобы не самовоспламениться.
Она замечает, что я на нее смотрю. Конечно, замечает.
– Смотри на свою клюшку, Хартли.
Я поднимаю руки в знак капитуляции.
– Просто любуюсь формой.
Энди прищуривается, но теперь уже улыбается. Широко, не скрывая эмоций. Меня словно ударили под дых.
После последней лунки мы берем мороженое в киоске у парковки. Она выбирает шоколадное с посыпкой. Я – ванильное, потому что я простой человек с простыми потребностями. Но она все равно набирает немного от моего.
– Ты ведь не собираешься ничего предпринимать, да? – небрежно спрашивает она, облизывая ложку.
Я чуть не роняю свою.
– Что?
– Ты меня слышал. Ты пялишься на меня уже девять лунок и полпорции мороженого. Мы будем целоваться или как?
Я моргаю. Она говорит серьезно. Дразнит, но говорит серьезно.
– Ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя на парковке для мини-гольфа?
Энди пожимает плечами.
– Романтика там, где ты ее находишь.
И я наклоняюсь к ней. Одна рука на ее щеке, вторая все еще держит мое тающее мороженое. Энди на вкус как шоколад, лето и каждая мечта, которую я никогда не позволял себе иметь.
Когда мы отстраняемся, она выглядит ошеломленной. И слегка запыхавшейся.
– Ладно, – тихо произносит она. – Это… пожалуй, стоило лунки с ветряной мельницей.
Мы медленно идем обратно к пикапу, наши пальцы соприкасаются, а затем переплетаются.
И где-то глубоко в моей груди что-то успокаивается.
Энди впускает меня.
Боже, помоги мне – кажется, я уже в нее влюблен.
– Поедем ко мне? – спрашиваю я с надеждой в голосе.
Ее губы растягиваются в тайной улыбке.
– Звучит заманчиво.
Глава тридцатая
МИРЫ СТАЛКИВАЮТСЯ
Энди
Сначала мы спорили, у кого лучше результаты в мини-гольфе, и пытались не дать мороженому растаять на руках.
А потом Коул открыл пассажирскую дверь своего пикапа и спросил, не хочу ли я поехать к нему домой.
В моем мозгу происходит короткое замыкание, перед глазами вспыхивает Ситуация – не тот парень из реалити-шоу «Джерси-Шор», а та, что у Коула в штанах2, – и да, я согласилась так быстро, что это, вероятно, сошло бы за прелюдию.
Я знаю. Я не горжусь этим. Но я ни о чем и не жалею.
И вот мы уже едем по его району. Солнце, клонящееся к закату, только начинает опускаться за деревья, заливая все вокруг золотистым, опасным светом, от которого все кажется нормальным. Как будто я не влюблюсь в не того человека и мое хрупкое сердце снова не разобьется вдребезги.
Не то чтобы Коул был не тем человеком.
Наверное. Может быть. Боже, я не знаю.
Он смотрит на меня, сворачивая на подъездную дорожку.
– Ты притихла.
– Я думаю, – говорю я.
Он приподнимает бровь.
– Звучит серьезно.
– Не льсти себе. – Я ухмыляюсь, хотя мое сердце колотится так, будто я только что пробежала километр. – Я просто поняла, что забыла подкормить свою закваску. Опять.
Он расплывается в улыбке.
– Погоди, ты печешь хлеб?
– Я пекла хлеб, – уточняю я. – Один раз. Получилось… нормально.
– Его можно было есть?
– Это громко сказано.
Коул смеется, переводя коробку передач в режим парковки.
– Что ж, хорошие новости – дома у меня есть настоящая еда. Я не дам тебе умереть.
Мы выходим, и я иду за Коулом к лестнице, ведущей в его квартиру над гаражом, когда слышу шаги.
Я бросаю взгляд налево и резко останавливаюсь.
– Джек?
В одной руке у него бутылка вина, в другой – букет цветов. Увидев нас, он замирает как вкопанный. Его глаза сужаются.
– Энди?
Коул рядом со мной напрягается.
– Какого черта ты здесь делаешь?
Губы Джека сжимаются в тонкую линию.
– Я мог бы спросить тебя о том же.
Мои брови взлетают вверх.
– Погодите. Вы двое знакомы?
– К сожалению, – сухо отвечает Джек, не сводя глаз с Коула, словно тот лично оскорбил всю его семью.
Коул недоверчиво поворачивается ко мне.
– Откуда вы двое знаете друг друга?
И в этот момент дверь открывается, и на порог выходит женщина. Светлые волосы, добрые глаза, и она совершенно не подозревает, что только что шагнула на минное поле.
– Джек, почему так дол…
Ее взгляд падает на меня. Затем на Коула.
– О.
Я моргаю. Должно быть, это мама Коула.
Подождите. Это с ней встречается Джек? Я ошеломленно перевожу взгляд с одного на другого.
– Ты встречаешься с мамой Коула?
Коул поворачивается ко мне; на его лице написано полнейшее замешательство. Он явно пытается сообразить, откуда я знаю Джека.
Мама Коула колеблется, переступая с ноги на ногу.
– Коул?
– Привет, мам, – говорит он, все еще хмурясь. – Энди… это моя мама, Кейт.
Кейт смотрит на меня.
– Откуда вы…
Джек прочищает горло.
– Энди – друг семьи. Мы с ней… близки.
Коул проводит рукой по лицу.
Повисает секунда ошеломленной тишины.
Кейт моргает.
– А вы с Джеком знакомы? – спрашивает она Коула.
– По работе, – отвечает тот.
Я чувствую, что за этим кроется какая-то история, но никто не спешит ею делиться.
Джек выдыхает так, словно ему срочно нужно выпить.
– Что ж. Это чертовски неожиданное открытие.
Коул всплескивает руками.
– Потрясающе. Обожаю такие моменты.
– Никто не предупреждал меня, что я окажусь в центре сюжетного поворота, как из романтической комедии, – бормочу я.
У Кейт вырывается удивленный смешок.
– Ладно, мне кажется, тут не помешали бы карточки с подсказками.
Джек переводит взгляд с меня на Коула и обратно.
– Так… зайдете на бокал вина?
Я смотрю на Коула.
– Зайдем?
Он одаривает меня взглядом человека, взвешивающего свои варианты. Кейт берет меня под локоть, направляя к главному дому.
– Да, пожалуйста, заходите. Я как раз приготовила ужин. Приятно познакомиться.
Я оглядываюсь, слегка опешив. Коул долго смотрит на Джека, прежде чем последовать за ним. Он бросает на меня такой взгляд, будто я – единственное, что удерживает его на земле посреди этого странного торнадо.
Так что да. Видимо, мы идем туда.
Внутри дома тепло и царит полумрак, слегка пахнет ванильными свечами. Что бы Кейт ни планировала на этот вечер, вряд ли она ожидала, что мы заявимся, как в мыльной опере.
– Вина? – спрашивает Джек, уже направляясь на кухню.
– Пожалуйста, – говорю я прежде, чем кто-либо успевает ответить. Алкоголь, возможно, единственное, что поможет мне пережить этот вечер без нервного тика.
Кейт указывает на диван.
– Располагайтесь поудобнее. – Ее голос звучит приятно – даже мило, – но в нем слышится легкое дрожание, словно она все еще не может прийти в себя после всех откровений.
Я сажусь, примостившись на самом краю, как гостья на похоронах. Коул опускается рядом со мной, заметно ближе, чем необходимо, словно хочет что-то этим показать. Его рука задевает мою, и напряжение, гудящее в воздухе, снова возрастает, когда Джек возвращается с четырьмя бокалами красного вина.
Он протягивает один Кейт, один мне и на секунду дольше необходимого смотрит Коулу в глаза, прежде чем передать бокал ему.
Коул приподнимает бровь.
– Ты его отравил?
Джек улыбается без тени юмора.
– Подумывал об этом.
Кейт один раз хлопает в ладоши, слишком уж жизнерадостно.
– Ладно! Итак. – Она поворачивается ко мне. – Энди, верно? Кем ты работаешь?
Я киваю, вцепившись в бокал с вином.
– Я техник морга в больнице.
– О, вау. Звучит… жутко.
Я пожимаю плечами.
– К мертвецам привыкаешь. Проблема в живых коллегах.
Кейт восхищенно смеется.
– Что ж, полагаю, это значит, что ты не из брезгливых.
– Если речь о крови – нет, – говорю я, а затем бросаю взгляд на Коула. – А вот если о чувствах…
Он ухмыляется.
– Мы работаем над этим.
Кейт переводит взгляд с одного на другого, явно пытаясь решить, мило это или слегка тревожно.
– А как насчет твоей семьи? – мягко спрашивает она. – Ты отсюда родом?
Я крепче сжимаю бокал с вином, и Коул рядом со мной ерзает, словно чувствуя это.
– Я выросла неподалеку, – говорю я. – Мои родители умерли несколько лет назад. Теперь мы только вдвоем с Бифом.
Взгляд Кейт смягчается.
– Мне так жаль. Это, должно быть, было тяжело.
Я киваю.
– Было. Но я в порядке.
Кейт склоняет голову набок, на ее губах играет любопытная улыбка.
– Ты сказала «Биф»? – спрашивает она, слегка расширив глаза.
Я тихо смеюсь.
– Да, Биф. Это моя собака.
Брови Кейт удивленно ползут вверх.
– Необычное имя. Есть какая-то особая причина?
Я ухмыляюсь.
– Ну, он из приюта – большой, нелепый дворняга с золотым сердцем. Когда я только принесла его домой, у него была привычка воровать стейки со стола. После третьего раза я решила, что это имя ему вполне подходит.
Кейт смеется, и напряжение в комнате немного спадает.
– Звучит так, будто с ним не соскучишься.
– Это точно. Но при этом он лучший друг, с которым можно пообниматься после долгого дня в больнице.
Повисает пауза. Затем Джек, безуспешно пытаясь говорить непринужденно, вмешивается в разговор: – И как давно вы двое… как это у вас называется?
– Встречаетесь, – сухо отрезает Коул, прежде чем я успеваю уйти от ответа.
Мои брови взлетают вверх. Мы как бы еще не обсуждали этот статус.
Джек это замечает.
– Не знал, что все официально.
Коул подается вперед.
– У тебя с этим какие-то проблемы?
Кейт переводит взгляд с одного на другого.
– Мальчики.
Я быстро вмешиваюсь.
– Итак! Ужин?
Кейт моргает.
– О. Да! Я… я приготовила слишком много пасты. Буду рада, если вы оба останетесь.
Джек ставит свой бокал с вином.
– Я помогу разложить по тарелкам.
Когда они скрываются на кухне, я поворачиваюсь к Коулу.
– Ты в порядке?
Он глубоко вздыхает через нос.
– Джек мне не нравится.
– Я заметила.
Он бросает на меня взгляд.
– А тебе?
– Я не знаю. Он мне практически как член семьи. Был лучшим другом моего отца. А после смерти родителей остался рядом – всегда был готов помочь, когда мне это было нужно.
Коул молча смотрит на меня. Не могу не задаваться вопросом, что за стычки у них были на работе. Джек занимается поисково-спасательными операциями в округе. Полагаю, их пути пересекались. Мне всегда казалось, что Коул из тех, кто может подружиться с кем угодно, но что-то в Джеке ему явно не по душе.
Кейт кричит из кухни: – Ты любишь чесночный хлеб, Энди?
– Обожаю, – кричу я в ответ.
Коул наклоняется ближе и бормочет: – Давай переживем этот ужин. А потом мы сможем остаться с тобой наедине.
– Договорились, – шепчу я, мое сердце снова вытворяет какую-то глупость. – Полагаю, с Ситуацией мне придется разобраться позже.
– С чем? – моргает Коул.
Я замираю. Черт. Я что, сказала это вслух?
Мое лицо заливает краской. Я наклоняюсь к нему так, словно собираюсь выдать государственную тайну, и прикрываю его ухо ладонью.
– Я, эм… дала твоему, ну, ты понимаешь, тому самому, которое нельзя называть, прозвище.
Секундная пауза. А затем Коул буквально вздрагивает, словно я ударила его током. Он отстраняется, чтобы посмотреть на меня: глаза расширены, губы подрагивают.
– Ты дала ему прозвище? – произносит он низким, недоверчивым голосом. – О каком прозвище мы тут говорим?
Я выпрямляю спину, отбросив всякий стыд.
– Ситуация. С большой буквы С. Он такой большой, что заслуживает собственного почтового индекса.
Коул смотрит на меня так, словно не может решить, рассмеяться ему или закинуть меня на плечо и утащить прямиком в постель.
– Ты сумасшедшая.
– И тем не менее, – говорю я с ухмылкой, – ты все еще сидишь здесь.
Он медленно качает головой, словно пытаясь вернуть контроль над клетками мозга. Затем поднимает руку и нежно проводит большим пальцем по моей щеке.
– Не думаю, что со мной когда-либо флиртовали подобным образом.
– Ну, – говорю я, поднимаясь на ноги, – тебе стоило бы сразу заходить с козырей и показывать Ситуацию. Публика была бы в восторге.
Коул стонет, закрыв лицо руками, но когда снова поднимает на меня взгляд, то ухмыляется. Его щеки раскраснелись, глаза теплые, вид совершенно изможденный, но в хорошем смысле.
Мы идем на кухню, и на мгновение – всего на одно мгновение – мне кажется, что это хаос выглядит почти как нормальный.
Словно это настоящий семейный ужин.
Странный, совершенно нефункциональный.
Но, может быть, не самый плохой на свете.
Стол уже накрыт, когда мы садимся. На нем стоят большие тарелки с пастой, а салат выглядит так, будто сошел со страниц кулинарной книги. Джек с присущей ему деловитостью кладет ложки для салата. Кейт, в свою очередь, садится рядом со мной и с привычной легкостью складывает салфетку.
– Выглядит потрясающе, – говорю я, разглядывая пасту так, словно она способна принести мир во всем мире.
Кейт сияет.
– Спасибо. Это старый семейный рецепт. Коул в детстве обожал это блюдо.
Коул рядом со мной коротко, неопределенно пожимает плечами. Челюсти Джека сжимаются.
Я перевожу взгляд на Кейт.
– Ну и… каково это – вырастить вот такого человека? – Я киваю в сторону Коула и вонзаю вилку в горку лингвини.
Она смеется.
– Ну, к нему не прилагалось инструкции по эксплуатации, но он был довольно хорошим ребенком. Иногда слишком серьезным. Всегда пытался выступать в роли миротворца.
Коул издает тихий звук, словно не согласен, но не спорит.
– Есть какие-нибудь забавные истории? – допытываюсь я, наматывая пасту на вилку. – Странные воспоминания? Нелепые детские навязчивые идеи? Что-нибудь в этом роде?
Кейт улыбается с таким видом, будто более чем готова поддержать игру.
– Был период, когда он настаивал на том, чтобы спать в зимних ботинках. На случай, если начнется снежная буря, и ему нужно будет срочно расчищать снег.
Я тихо смеюсь.
Взгляд Коула метнулся к матери.
– Мне было десять. И передавали штормовое предупреждение.
– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть, – бормочу я, ухмыляясь в свой бокал.
Коул сверлит меня взглядом, но без всякой злобы.
Кейт тянется за салатницей и передает ее мне.
– Он всегда сортировал все свои конфеты на Хэллоуин по видам, а затем обменивался ими на основе сложной системы баллов. Он был очень серьезным.
– Он и сейчас такой, – говорю я с улыбкой. – Я видела его холодильник. Полки с наклейками.
Джек фыркает.
– Ну разумеется. Не дай бог кто-нибудь возьмет не тот йогурт.
Атмосфера снова меняется – становится чуть более натянутой, чуть более напряженной. Улыбка Коула меркнет.
Кейт переводит взгляд с одного на другого так, как это делают мамы, когда подсчитывают, сколько времени осталось до того, как понадобится огнетушитель.
Я прочищаю горло и указываю на Коула.
– Ладно, но справедливости ради, он привез мне суп, когда я болела. И посмотрел со мной целых три фильма. В одном из них были зомби. Это заслуживает почтения.
Кейт снова улыбается, на этот раз теплее.
– У него доброе сердце. Даже когда он упрямится.
Коул незаметно пихает меня ногой под столом. Я пихаю его в ответ, так же мягко.
Остаток ужина проходит в странной атмосфере: мы с Кейт обмениваемся историями и непринужденно болтаем, а Коул и Джек в основном молча переглядываются. Время от времени Джек отпускает колкости, и каждый раз Коул их терпит, словно изо всех сил стараясь сохранить мир.
