Текст книги "В главной роли (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава тридцать шестая

ОТОЙДЯ ОТ КРАЯ ПРОПАСТИ

Коул

Все начинается с писка.

Тихого. Ритмичного. Раздражающего.

Затем давление. Что-то в боку – тугое, тянущее. В груди такое чувство, будто на нее кто-то сел. Во рту сухо как в пустыне. Все болит как-то тупо, словно издалека, будто мое тело пытается скрыть от мозга какие-то секреты.

Я моргаю.

Белый потолок. Люминесцентные лампы. Стойка для капельницы.

Черт. Больница.

Надо мной склоняется фигура – сначала размытая, затем становится четче. Женщина в медицинском халате, волосы убраны в тугой пучок, за ухо заткнута ручка.

– Привет, – мягко произносит она, смахивая что-то – возможно, провод от монитора – с моей груди. – С возвращением, Коул.

Я пытаюсь сглотнуть. Это требует слишком много усилий.

– Где… – Мой голос звучит как скрежет гравия. – Что случилось?

– Ты попал под ударную волну после взрыва, – спокойно отвечает она. – Автоцистерна на шоссе. Твоя команда быстро доставила тебя сюда. Ты перенес операцию.

Операцию? Из-за чего?

Я снова моргаю. Пытаюсь сесть. И тут же об этом жалею.

– Эй, нет – не двигайся, – говорит она, прижимая руку к моему плечу. – У тебя сломаны ребра, и нам пришлось оперировать брюшную полость. Разрыв селезенки, прокол печени. Но сейчас ты стабилен. Мы остановили внутреннее кровотечение.

Это… много.

Я откидываюсь обратно на подушку; сердце бьется слишком быстро для тела, которое кажется таким заторможенным.

– Бреннан в порядке? – спрашиваю я прежде, чем успеваю подумать.

Медсестра замолкает. Всего на секунду.

– Я не уверена, – тихо отвечает она. – Кто-нибудь другой скоро поговорит с тобой об этом, хорошо?

Я киваю, но что-то сжимается в груди.

Я пытаюсь вспомнить, что я видел в последний раз?

Он направлялся к хэтчбеку. Я только что велел ему проверить его. Он отмахнулся, сказал: «Я сам», а затем…

Взрыв.

Эта вспышка света. Жар. Оглушительный звук.

Я не помню, чтобы видел его после этого. Я вообще ничего не помню после этого.

– Твоя мама в зале ожидания, – добавляет медсестра спустя мгновение. – Она провела здесь весь день.

Ну разумеется.

– Хочешь, я позову ее?

Я киваю – едва заметно.

– Да. Пожалуйста.

В горле жжет. Не от дыхательной трубки. Не от лекарств.

А от того, что я знаю, какое лицо у нее будет, когда она войдет в эту дверь.

Я чуть не заставил ее пережить мою смерть.

Дверь медленно открывается.

И вот она здесь.

Моя мама.

Ее глаза красные и уставшие, и выглядит она так, словно прошла через ад.

– Привет, мам, – говорю я хриплым голосом, пытаясь приподнять уголки губ в улыбке. – Похоже, я и правда умею эффектно появляться, а?

Она издает звук – что-то среднее между рыданием и смехом – и бросается к моей кровати.

– О, малыш, – шепчет она, ее руки беспомощно порхают надо мной, прежде чем наконец осторожно лечь на мое плечо. – Только посмотри на себя. Посмотри на все это. Я… я думала…

– Я в порядке, – лгу я, даже несмотря на то, что внутри все пульсирует от боли.

– Ты не в порядке, Коул, – произносит мама, и ее голос срывается, когда она достает из кармана бумажный платок и вытирает глаза. – Но ты жив. И мне этого достаточно. Мне будет этого достаточно в любой день.

Она снова начинает плакать, не успев договорить. Я медленно протягиваю руку – все тело болит – и сжимаю ее ладонь.

– Прости, что напугал тебя, – говорю я уже тише.

Дверь снова открывается.

Входит врач с планшетом в руке и вежливо кивает моей маме.

– Рад видеть вас в сознании, Коул.

Он придвигает стул к изножью кровати и усаживается с напускным спокойствием.

– Я доктор Сен. Я просто хотел обрисовать вам более четкую картину теперь, когда вы пришли в себя и ваше состояние стабильно.

– Хорошо, – настороженно произношу я.

– Сначала хорошие новости, – говорит он. – У вас нет травм головы. Нет повреждений позвоночника. Ваши легкие чистые, никаких признаков ожога дыхательных путей. Никаких ожогов кожи. Это огромный плюс.

Я медленно киваю.

– Хорошо.

– Но, – продолжает он, – вы получили серьезную тупую травму туловища. У вас был разрыв селезенки и прокол печени. Мы остановили кровотечение, но нам пришлось удалить часть селезенки. В ближайшие несколько недель вам придется быть очень осторожным.

– Насколько осторожным? – спрашиваю я.

– Никаких поднятий тяжестей. Никаких физических нагрузок. Никакой работы как минимум в течение шести-восьми недель. Больше, если возникнут осложнения. У вас также сломаны три ребра, и потребуется время, чтобы они срослись сами по себе. У вас все будет болеть. Вы будете быстро уставать. Это будет раздражать, но вы должны отнестись к этому серьезно.

Я чувствую, как мама вздрагивает рядом со мной.

Тяжесть этих слов оседает медленно, как туман, заполняющий комнату. Никакой работы. Никакой пожарной части. Ничего.

Только боль и ожидание.

– А Бреннан? – снова спрашиваю я.

Доктор Сен делает ту же паузу.

– Кто-нибудь скоро зайдет, чтобы поговорить с вами об этом.

Я коротко киваю. Челюсти сжаты. Может быть, он тоже еще на операции. Черт, как же я все это ненавижу.

Он бросает взгляд на мою маму.

– Ему повезло, мэм. Ему очень повезло.

Она с трудом сглатывает, дрожащими пальцами убирает волосы с моего лба.

– Я знаю, – шепчет она. – Я лучше буду кричать на него, чем…

Мама осекается, не в силах закончить. И не нужно.

Потому что мы оба знаем, насколько близко я был к смерти.

Как только врач уходит, в комнате становится слишком тихо.

Слишком спокойно.

Я слегка шевелюсь – так, что ребра начинают ныть, – и оглядываюсь по сторонам, внезапно вспомнив кое-что важное.

– Где мой телефон? – морщась, спрашиваю я. – Мне нужно позвонить Энди.

Моя мама, все еще стоящая возле кровати, ласково смотрит на меня.

– Она здесь, – говорит она. – Она была здесь весь день. С самого утра. Ей позвонил Джек.

Это бьет по мне сильнее, чем я ожидал.

Энди здесь.

– Я схожу за ней, – произносит мама. – Она здесь, в коридоре.

Я киваю, и она наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку, после чего тихо выскальзывает из палаты.

Я пытаюсь сесть попрямее, проклиная себя за то, что каждое движение отзывается болью. В груди ноет, бок горит, а сердце бьется как-то странно – тяжело и неровно.

А потом появляется она.

Энди. Со своими лавандовыми волосами и голубыми глазами. Она выглядит так, словно держится из последних сил – и в ту секунду, когда она видит меня, ее губы начинают дрожать.

Она ничего не говорит.

Просто пересекает комнату в три быстрых шага и падает в мои объятия.

Я кряхчу от удара, подавляя стон, но не отпускаю ее. Я не могу. Энди цепляется за меня так, словно думала, что я могу исчезнуть, и пусть мое тело сломано, но сердце помнит, как именно нужно ее обнимать.

Мы остаемся в таком положении очень долго.

Никаких слов. Только дыхание.

Когда она наконец отстраняется, ее ладонь ложится мне на щеку, словно она пытается убедить себя, что я настоящий.

– Ты напугал меня до чертиков, – говорит Энди дрожащим голосом.

– Да, – хриплю я. – Я и сам испугался.

Она наклоняется и целует меня – осторожно, нежно, – но я все равно морщусь, когда ее рука задевает мои ребра.

– О… черт, прости… – Она мгновенно отстраняется; ее глаза расширены от чувства вины.

– Все нормально, – говорю я, затаив дыхание. – Оно того стоило.

Но я не могу не заметить выражения ее глаз. Тот самый ужас, все еще скрывающийся за облегчением. Как будто, если Энди сделает слишком глубокий вдох, я исчезну.

– Коул, – всхлипывает она. По ее лицу все еще текут слезы.

– Эй, – тихо говорю я, пытаясь улыбнуться, но, наверное, у меня получается скорее гримаса. – Я в порядке. Видишь? Целый и невредимый. Ну, по большей части.

Ее губ касается грустная, сломленная улыбка. Она прижимается ими к моему лбу.

– Энди…

Она поднимает взгляд.

– Где Бреннан? – тихо спрашиваю я. – Расскажи мне. Пожалуйста.

Ее лицо искажается еще до того, как она успевает заговорить. Вздох. Пауза.

– Коул. – Ее голос срывается. – Мне так жаль.

Эти слова бьют, как молот по грудной клетке.

– Нет, – говорю я, качая головой. – Нет – он был прямо за мной. Он был… он сказал, что сам проверит машину.

Она кивает, и теперь слезы льются сплошным потоком.

– Я знаю. Я знаю.

– Он все еще на операции? Все плохо?

Энди прижимает руку к губам и качает головой.

– Его травмы были слишком серьезными. Его… больше нет, Коул.

Мой желудок переворачивается. Легкие сжимаются. В голове проносятся воспоминания: дурацкие выходки в пожарной части; Бреннан, фальшиво напевающий в машине; ворующий мою картошку фри, пока я не вижу; хвастающийся покерными вечерами и девушками, которым он никогда не перезванивает.

Он просто был рядом.

Всегда рядом.

А теперь его нет.

– Но он не может… – В горле пересыхает. – Мы же только… вчера мы договаривались… Он не может просто…

Умереть. Я не могу произнести это слово. Потому что, произнеся его, я сделаю это реальностью, а этого не может быть. Это какой-то наркотический кошмар, какой-то извращенный сон, в котором все идет наперекосяк.

Только вот Энди осторожно забирается на кровать рядом со мной, и ее руки реальны, и ее слезы, пропитывающие мою больничную рубашку, реальны, и дыра, открывающаяся у меня в груди, настолько реальна, что я не могу сделать вдох.

Энди обнимает меня так, словно может удержать эту потерю на расстоянии.

Но она уже здесь.

И я чувствую, как она разрывает меня на куски изнутри.

Глава тридцать седьмая

ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ ТРАВМЫ И ПИНО ГРИДЖИО

Энди

В квартире Коула пахнет дезинфицирующим средством и свечой со слишком резким цветочным ароматом, которую Кейт зажгла, чтобы избавиться от больничной атмосферы. Она взбивает подушки с таким рвением, словно от этого зависит ее жизнь, пока Коул бормочет что-то с дивана, уже уставший от этой суеты.

– Хочешь еще один плед? – спрашивает она, уже накидывая его ему на ноги.

– Я в порядке, мам, – бормочет он, слегка пошевелившись и поморщившись от боли. – Эта чертова штука весит килограммов пятьдесят.

– Это утяжеленный плед. Он должен тебя успокаивать.

– Я и так спокоен.

– Ты раздражительный.

– Я раненый.

Кейт закатывает глаза и поворачивается к кухне.

– Я сделаю тебе чай.

Коул смотрит на меня так, будто его держат в заложниках.

– Да ты тут просто процветаешь, – говорю я, выдавливая улыбку.

– В больнице я был отличным пациентом, – настаивает он, снова меняя позу. – А теперь я просто пленник в собственном доме.

– Тебе повезло, что у тебя есть люди, которые тебя любят, – говорю я, забирая свою сумочку со столешницы.

– Погоди – ты куда? – хмурясь, спрашивает Коул, когда я опускаю ключи в карман пальто.

Я медлю.

– Домой.

Он сводит брови.

– Ты не останешься?

– Нет, – отвечаю я легко. Слишком легко. – Думаю, ты в надежных руках. У тебя есть чай, присмотр и примерно четыре десятка декоративных подушек на коленях.

Он моргает.

– Но… мы могли бы побыть вместе. Посмотреть реалити-шоу. Заказать ту ужасную тайскую еду, которую ты якобы ненавидишь, но в прошлый раз съела все подчистую.

Я улыбаюсь ему. И от этого становится больно.

– Не сегодня.

Коул отвечает не сразу. Просто смотрит на меня. И я ненавижу то, как смягчается его лицо. То, как он слегка склоняет голову, изучая меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Да, – лгу я.

Я целую его в щеку – быстро, слишком быстро – и выхожу прежде, чем он успевает сказать что-то еще.

Дверь за мной закрывается с тихим щелчком.

Я едва успеваю дойти до машины, как начинаю рыдать.

Мои руки дрожат, когда я вцепляюсь в руль; ключи все еще болтаются в замке зажигания, а дыхание перехватывает от нарастающей паники.

Потому что все изменилось.

Я чуть не потеряла его. И это сломало что-то внутри меня.

Я не знаю, как снова кого-то вот так любить.

Я не могу перестать думать о том, как Коул посмотрел на меня – с надеждой. С обидой. Словно он не понимал, почему я ухожу, когда все наконец-то хорошо.

Только вот это не так.

Я даже не осознаю, что звоню Шей, пока из динамика не раздается ее голос.

– Эй, что случилось?

У меня перехватывает дыхание.

– Можешь приехать?

Она даже не колеблется.

– Конечно. Прихвачу бутылку вина и выезжаю.

Двадцать минут спустя мы сидим на моем диване: два бокала с вином на журнальном столике, мои ноги спрятаны под пледом. Шей скинула ботинки и устроилась рядом, но ни разу не сводила с меня глаз.

– Ладно, – наконец произносит она. – Что происходит?

Я провожу рукой по волосам и смотрю в потолок.

– Кажется, я собираюсь расстаться с Коулом.

Она моргает.

– Хорошо. Мне понадобится чуть больше информации, чем это.

Я беру свой бокал и делаю укрепляющий глоток пино гриджо.

– Потому что я с этим не справляюсь. Я не смогу снова пережить потерю.

– Ты его не потеряла.

– Чуть не потеряла. И этого тревожного звоночка было достаточно.

Подруга выдыхает.

– Тебе можно бояться, Энди. Но уйти от человека, которого ты любишь, просто чтобы не испытывать страха? Это не защита. Это наказание для вас обоих.

Я даже не спорю с ней из-за использования слова на букву «л», просто вытираю глаза рукавом толстовки.

– Я не знаю, как с этим справиться, Шей.

Подруга подается вперед и ставит бокал.

– Тебе не обязательно во всем разобраться прямо сейчас. Но ты не имеешь права сбегать только потому, что стало трудно.

– Похороны Бреннана через несколько дней, – тихо говорю я. – И я все время думаю… что, если бы это был Коул? Что, если однажды это будет он?

Подруга берет меня за руку.

– Тогда люби его, пока можешь. Не нужно заранее разбивать себе сердце, чтобы избавить себя от проблем в будущем.

После этого я плачу еще сильнее – плечи трясутся, о вине забыто, слова застряли в горле.

А она просто сжимает мое колено и дает мне выплеснуть свои чувства.

Потому что именно это и делают подруги.

Они приходят на помощь.

Даже когда вы сами не знаете, что вам нужно.

Мой телефон вибрирует.

Это Коул.

Коул: Ты в порядке?

Я смотрю на экран.

И не отвечаю.

Не потому, что не хочу.

А потому, что не уверена, что смогу удержаться и не вывалить на него все то, о чем он не спрашивал.

Он поправляется. Медленно. Ему все еще больно, он все еще спит большую часть дня и морщится, когда слишком сильно смеется.

Но пока я не могу позволить себе думать о нем. Я должна подумать о себе – о том, что мое сердце способно вынести, а что нет.

Биф запрыгивает на диван рядом со мной и тычется носом мне под руку, словно знает, что что-то не так.

Я прижимаюсь щекой к его мягкой шерсти и закрываю глаза.

Глава тридцать восьмая

ПРОЩАНИЕ, КОТОРОГО Я НЕ ОЖИДАЛ

Коул

В церкви полно людей, но тесноты не чувствуется. Просто некомфортно. Воздух кажется густым, почти удушливым.

Я сижу во втором ряду с мамой, одетый в парадную форму класса А: черный китель, начищенный значок, идеально завязанный галстук. Форма жесткая, официальная, воротник слишком сильно давит на шею. Мои ребра все еще ноют, когда я делаю слишком глубокий вдох, а рука висит на перевязи, потому что плечо протестует при каждом движении. Но все это ощущается не так сильно, как пустота у меня внутри.

Родители Бреннана сидят прямо перед нами, вместе, но выглядят так, будто находятся на разных островах. Плечи его мамы беззвучно трясутся. Его отец смотрит прямо перед собой, словно надеясь, что если он не будет моргать, то все это окажется неправдой.

Люди продолжают заходить. Коллеги-пожарные в парадной синей форме. Кое-кто из парней из диспетчерской. Старые друзья из академии.

Я бросаю взгляд в конец зала.

Я делаю это постоянно.

Жду, когда увижу ее.

Энди сказала, что придет.

Каждый раз, когда открывается дверь, я вздрагиваю. Каждый раз, когда это не она, что-то сжимается у меня в груди.

Священник начинает говорить. Играет музыка. На экране проектора сменяется слайд-шоу из фотографий: Бреннан в детстве, Бреннан на станции, Бреннан ухмыляется, обнимая кого-то за плечи. Всегда улыбается. Всегда в движении.

Это кажется нереальным. Будто в любую секунду он ворвется через задние двери, опоздавший и шумный, выдав какую-нибудь дурацкую отмазку, почему он задержался на этот раз.

Вместо этого называют мое имя.

Я не был уверен, что смогу это сделать. Капитан спросил, не хочу ли я произнести речь, и я сказал «да» прежде, чем мозг успел сообразить. И вот я здесь, мои ноги не гнутся и дрожат, когда я поднимаюсь с места.

Мама сжимает мою здоровую руку, прежде чем я прохожу мимо нее.

Путь до трибуны кажется длиной в сотню километров. Добравшись до нее, я вцепляюсь в края, просто чтобы устоять на ногах.

– Эм, привет. – Мой голос звучит хрипло, дрожит. Я прочищаю горло. – Большинство из вас знали Бреннана так же, как и я. Шумным. Преданным. И таким, которому невозможно было заткнуть рот.

По залу прокатывается тихий смешок. Я продолжаю.

– Мы были напарниками. В машине, на вызовах, в жизни. Он был тем парнем, который всегда прикрывал мою спину. Который делал каждую смену легче. Который мог стоять по колено в каком-нибудь дерьме и все равно отпустить такую шутку, что хотелось в него чем-нибудь бросить.

Я делаю паузу, пытаясь выровнять дыхание. Не выходит, потому что сердце бьется слишком быстро. Я продолжаю.

– Я не помню день, когда мы познакомились. Правда не помню. Я просто помню, что в один день его не было, а на следующий он появился – и с тех пор казалось, будто он был всегда. Словно Бреннан был чем-то постоянным. Данностью. И мысль о том, что его больше нет… у меня до сих пор не укладывается в голове.

В зале воцаряется тишина.

К горлу подступает ком. Я с трудом сглатываю.

– Я повидал немало пожаров. Видел множество разрушений. Но ничто не подготовило меня к этому. Ничто не может подготовить к потере человека, который знал все твои привычки, который заполнял тишину без лишних вопросов, который делал работу – и саму жизнь – более сносной.

Я опускаю взгляд. Мои руки дрожат.

– Я не знаю, как жить в мире, где Бреннана не существует. Но я точно знаю, что он не хотел бы, чтобы я вечно упивался этой болью. Он хотел бы, чтобы я снова смеялся. Выполнял свою работу. Жил.

Я поднимаю голову. Мои глаза сканируют толпу.

И тут я вижу ее.

Последний ряд, у прохода.

Энди.

На ней черное платье, волосы убраны назад, а руки нервно сцеплены на коленях. Ее взгляд прикован ко мне – глаза широко раскрыты и блестят от слез, и на секунду – всего на одну – я забываю обо всем остальном. Потому что она пришла.

Я заканчиваю речь, как могу. Не помню слов. Помню только, как на дрожащих ногах возвращаюсь на свое место, и как мама тянется ко мне.

Служба продолжается. Я почти ничего не слышу.

Я не перестаю думать об Энди. О том, как она дождалась, пока я окажусь у трибуны, чтобы зайти. О том, что она так и не подошла.

После финальной молитвы все встают. Люди начинают продвигаться вперед, чтобы выразить соболезнования семье Бреннана. Приглушенные голоса. Слезы. Объятия, которые ничего не исправят.

Я снова оглядываюсь назад.

Энди все еще там.

Я мягко сжимаю мамино плечо, отстраняюсь от нее и пробираюсь в конец зала.

Она видит, что я иду, и встает, приглаживая платье по бокам, словно пытается так унять нервы.

– Привет, – тихо говорю я.

– Привет.

– Я не был уверен, что ты придешь.

– Я тоже.

Ее голос звучит так тихо, что я едва его разбираю.

Я изучаю ее лицо. Что-то не так. Ее взгляд отстраненный, словно она здесь, но в то же время не здесь.

– Хочешь поехать ко мне? – спрашиваю я. – Посидим немного? Потом можем заказать еду. Или просто завалиться спать. Я непривередлив. Просто… не уходи пока.

Она медлит. Затем качает головой.

– Я не могу.

Воздух выбивает из моей груди, как от удара.

– В смысле?

– В том смысле, что я так не смогу, Коул. Я не могу делать вид, будто не умираю от страха каждую секунду. Будто я не сидела в том зале ожидания в больнице, гадая, очнешься ли ты вообще.

Я делаю шаг ближе, мои челюсти сжаты.

– Но я очнулся.

– Я знаю. А в следующий раз? Что, если нет? – Ее голос срывается. – Я люблю тебя. Я не планировала этого, но это так. И мне больно. Мне так больно, что я чувствую себя так, словно снова нахожусь в той больнице и жду, когда мне скажут, что их больше нет. Моих родителей. Тебя. Я не смогу пережить это снова.

Энди прижимает руку ко рту, словно пытается остановить слова. Или рыдание.

Я застыл как вкопанный.

– Энди…

– Прости, – шепчет она. – Но проще отпустить сейчас, чем продолжать падать все глубже и ждать, когда все рухнет.

Она поднимается на носочки и целует меня в щеку – точно так же, как в тот день, когда ушла из моей квартиры.

А затем проходит мимо меня, за двери, в серое послеобеденное время.

А я просто стою там.

Разбитый.

Снова.

* * *

Несколько часов спустя я сижу в пабе «О'Мэлли» с наполовину пустым бокалом виски и в компании парней, которые не знают, что делать со своим горем, кроме как запивать его мелкими глотками.

Трей рассказывает историю о том, как Бреннан вылез из окна второго этажа на мальчишнике, потому что не хотел оплачивать счет.

– Клялся, что проявил «финансовую ответственность», – говорит Трей, поднимая свой бокал. – Идиот все равно оставил внутри свою куртку с бумажником.

Мы все смеемся – громко и неожиданно.

Хорошо быть здесь. Громкие голоса. Звон бокалов. Это отвлекает. Меня окружают парни, которые все понимают. Мы все что-то потеряли, и в этом есть странное чувство утешения. Словно, разделив это бремя, нести его становится как-то легче.

Мы продолжая обмениваться историями. Бреннан и конкурс по поеданию пончиков. Бреннан, поющий в караоке после двух бокалов пива. Бреннан, тайком насыпающий блестки в ботинки капитана ради розыгрыша, который обернулся против него самого.

И я позволяю себе смеяться. Позволяю себе быть здесь.

Потому что сейчас я не могу думать об Энди.

Я просто не могу.

Если я позволю себе почувствовать то горе вдобавок к этому, я могу больше не подняться.

Так что я поднимаю бокал вместе с остальными, произношу тост за Бреннана и продолжаю держать на лице улыбку.

Даже если все внутри меня разрывается на части.