Текст книги "В главной роли (ЛП)"

Автор книги: Райан Кендалл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

В конце концов дело доходит до десерта, и Кейт встает, чтобы отрезать нам по кусочку на кухне.

Когда она отходит достаточно далеко, чтобы не слышать нас, я перевожу взгляд с одного мужчины на другого и приподнимаю брови.

– Итак. Вы всегда такие веселые?

Никто из них не отвечает.

Но Джек наконец бормочет: – Выдалась долгая неделя.

Коул не спорит.

Просто делает еще один глоток вина.

После десерта, которым оказывается восхитительный лимонный тарт, Коул поднимается на ноги и тянется за моей рукой.

– Прошу прощения, что мы не можем остаться дольше, но нам нужно разобраться с одной ситуацией, – говорит он, и его глаза темнеют, когда он смотрит на меня.

Мой пульс учащается.

– С ситуацией? – переспрашивает его мама.

У меня почти подкашиваются колени.

– Да. Там целое дело, но я справлюсь.

Кейт моргает.

– Это… срочно?

Коул сдерживает ухмылку.

– Очень.

Джек издает тихое фырканье, словно услышал достаточно.

Кейт смотрит на нас так, будто производит в уме какие-то вычисления, и почти решается задать уточняющий вопрос, но затем просто отпивает вино и приподнимает одну бровь.

– Что ж. Будьте осторожны, полагаю.

Я хватаю Коула за руку с пылающими щеками. Он одаривает меня взглядом, который ясно говорит: «Ты сама это начала».

По пути к двери я шепчу: – Из-за тебя мы влипнем в неприятности.

Он наклоняется, и его хриплый голос звучит у самого моего уха: – И тебе это понравится.

Мы выходим за дверь прежде, чем я успеваю ляпнуть что-нибудь дико неуместное при его маме.

Глава тридцать первая

ПРАВО НА ПРИСВОЕНИЕ ПРОЗВИЩА

Коул

Мы выходим в прохладный вечерний воздух, и я все еще ухмыляюсь как идиот из-за «Ситуации», когда голос Джека разрезает темноту.

– Эй, Коул, подожди.

Я останавливаюсь, поворачиваясь вполоборота. Энди идет на шаг впереди меня по дорожке и замирает, когда понимает, что меня нет за ее спиной.

– Я просто…

Она кивает в сторону лестницы, ведущей в мою квартиру, бросая на меня взгляд, который говорит: «Не задерживайся».

Джек стоит прямо за дверью, скрестив руки на груди, вид непринужденный, но взгляд настороженный.

– Я знаю, что мы начали не с той ноты, – произносит он, и теперь его голос звучит тише. Не со злостью – просто искренне. – Но мне действительно нравится твоя мама. Так что, может, попробуем вести себя цивилизованно.

Это не извинение. Но уже кое-что. И я знаю, чего ему стоит вообще произнести эти слова.

– Да, – говорю я, коротко кивнув. – Хорошо.

Он изучает меня еще секунду, а затем добавляет: – Так вы с Энди встречаетесь, да?

Я киваю, засовывая одну руку в карман.

– Это все в новинку. Но да.

Джек снова окидывает меня взглядом.

– Она с характером. И не подпускает людей близко.

Я снова киваю. Я знаю это лучше, чем кто-либо другой.

– Но очевидно, что ты ей нравишься, – говорит он. – Очень. Так что скажу это лишь раз: если ты обидишь ее, если сломаешь ее, будешь иметь дело со мной.

Эти слова звучат не как угроза. Как обещание.

И, хотя внутри у меня все сжимается, я чертовски это уважаю. Я бы сказал то же самое, поменяйся мы местами.

– Я не собираюсь ее обижать, – тихо отвечаю я. – Я не так устроен.

Джек смотрит на меня так, словно пытается понять, верить мне или нет. Затем он кивает и отступает на шаг, по-прежнему глядя на меня так, словно мы с ним не очень-то ладим, но учимся терпеть наше новое соседство.

Я направляюсь к лестнице и перешагиваю через две ступеньки за раз. Энди ждет меня в гостиной, стоя у дивана. Судя по тому, где она находится, могу сказать, что она смотрела в окно.

Она окидывает меня взглядом, когда я подхожу.

– Все в порядке?

Я не отвечаю. Просто сокращаю расстояние между нами и целую ее. Сначала мягко, а затем жестче, когда она издает тот тихий гортанный звук, который каждый раз сводит меня с ума.

Энди отстраняется ровно настолько, чтобы спросить: – Как думаешь, я понравилась твоей маме?

Я целую уголок ее губ.

– Она от тебя в восторге.

Еще один поцелуй.

– А вы с Джеком?

Я снова целую ее, на этот раз медленнее.

– Мы еще работаем над этим.

– Он тебе угрожал?

Я делаю паузу, обдумывая ответ.

– …Слегка.

Энди смеется и притягивает меня ближе, обвивая руками мою талию.

– Расскажешь, что он сказал?

– Не-а.

Она снова целует меня, горячо и порочно.

– Ты уходишь от ответа.

Я отвечаю на поцелуй.

– А ты отвлекаешь.

И, если честно? Мне уже вообще плевать, о чем мы разговариваем.

Потому что все, о чем я могу думать – и я действительно имею в виду все, о чем я могу думать, – это тот факт, что Энди дала моему мужскому достоинству прозвище.

Игра окончена.

Я пропал из-за этой девчонки.

Безнадежно.

Абсолютно, бесповоротно пропал.

Мне следовало бы остаться и помочь маме с уборкой. Она готовила для меня – для нас, – а я всегда остаюсь помочь, когда она готовит для меня. Всегда загружаю посудомойку, чищу кастрюли, спрашиваю, где она хранит эти странные крышки от контейнеров. Это наша традиция.

Но сегодняшний вечер выбил меня из колеи.

Знакомство мамы с Энди не входило в мои планы.

Встреча с Джеком тоже не значилась в сценарии.

А потом выясняется, что они знакомы… ну что ж.

Да, именно эта часть по-настоящему выбила у меня почву из-под ног. Увидев, что у них есть отношения – теплые, полные шуток, комфортные, – я посмотрел на Джека в новом свете. Я все еще не знаю, достаточно ли он хорош для моей мамы, но если Энди может за него поручиться, полагаю, я дам ему шанс.

Я придвигаюсь ближе, обхватываю талию Энди и оставляю поцелуй на ее обнаженном плече.

– Можешь остаться?

Она слегка поворачивает голову, ее губы задевают мою щеку.

– Не могу. Мне нужно поехать домой. Выпустить Бифа, пока он не сожрал гипсокартон.

Я стону, уткнувшись в ее кожу.

– Я куплю тебе новый гипсокартон.

Она тихо, с придыханием смеется.

– Заманчиво.

Я провожу руками по бретелькам ее майки, пальцами касаясь теплой кожи на плечах.

– Сколько у меня есть времени?

Энди делает вид, что задумывается, словно сравнивает варианты или ждет предложения получше.

– Плюс-минус тридцать минут.

– Это уже что-то, – говорю я абсолютно серьезно.

Я впиваюсь в ее губы поцелуем, который начинается медленно – только губы, руки и жар, – но быстро становится жадным. Потому что я скучаю по ней еще до того, как она ушла. Потому что я еще не насытился ею.

Энди ахает, когда я поднимаю ее, подхватив обеими руками под бедра, словно она ничего не весит, словно это самая очевидная вещь в мире. Она инстинктивно цепляется за меня, смеясь мне в шею, а я не перестаю ее целовать, даже когда несу нас прямиком в свою спальню.

Ее пальцы зарываются в мои волосы. Ее губы изгибаются в улыбке, прижатые к моим.

Тридцать минут.

Это все, что она мне дает.

Так что я заставлю каждую секунду иметь значение.

Я бросаю Энди на кровать и забираюсь следом, обнимая ее и не в силах сдержать широкую глупую улыбку.

Она все еще смеется, когда я утыкаюсь носом ей в шею, но смех превращается в писк, когда я бормочу: – Итак… Ситуация, да?

Все ее тело напрягается.

– Я знала, что ты заговоришь об этом.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо – ярко-красное, очаровательно-испуганное.

– Прости, мне просто нужно немного ясности, – говорю я, устраиваясь рядом с ней и подпирая голову рукой. – Это как титул или скорее кодовое имя?

– Я больше никогда в жизни не заговорю.

– Потому что если это титул, мне кажется, я должен начать писать это с заглавной буквы в сообщениях. Может, еще добавить значок торговой марки.

– Силы небесные.

Я целую ее челюсть, шею, то самое место за ухом, от которого по ее телу пробегает дрожь.

– Ты же понимаешь, что нельзя просто так ляпнуть подобное и ожидать, что я буду вести себя как ни в чем не бывало, – бормочу я.

Энди издает сдавленный звук.

– Я не собиралась говорить это вслух!

Я ухмыляюсь, прижавшись губами к ее коже.

– Но ты сказала. И теперь это не дает мне покоя.

– Коул.

– Но… Ситуация? Серьезно?

Ее глаза расширяются.

– Мы не будем это обсуждать.

– У меня просто есть вопросы, детка.

Энди стонет, уже натягивая подушку себе на лицо.

– Я себя ненавижу.

– О нет. Я тебя обожаю. Это лучшее событие в моей жизни. – Я тихо смеюсь. – Ты рассматривала другие варианты? Кризис? Феномен? Событие?

– Я тебя умоляю, – произносит она приглушенным из-за подушки голосом.

Я убираю подушку с ее лица и целую ее раскрасневшуюся щеку.

– У него есть предыстория? – спрашиваю я уже с притворной серьезностью. – Он заслужил это прозвище благодаря серии героических поступков? Там есть мемориальная табличка?

Энди издает приглушенный, сдавленный звук.

– Ты такой провокатор.

– Я просто считаю, что он имеет право знать, – говорю я, убирая волосы с ее лица. – Нельзя называть мужское достоинство каким-то словом, и не объяснять почему.

Она стонет.

– Можешь не произносить «мужское достоинство» прямо сейчас?

– Прости. Ситуацию.

– Я тебя ненавижу.

– Неправда. – Я наклоняюсь, прижимаясь губами к ее щеке. – И ты краснеешь.

– Вовсе нет.

– Еще как. – Я ухмыляюсь, касаясь губами ее челюсти. – Ты понимаешь, что это открывает так много возможностей, – говорю я, расстегивая ее джинсы.

Энди моргает.

– Каких, например?

– Боксеры на заказ. Номерной знак на машину. Может, подкаст.

Она откидывает голову назад со смехом.

– Ты ненормальный.

Я целую ее в шею.

– Это ты меня таким сделала. До тебя я был нормальным.

– Лжец. – Она улыбается.

– Ты назвала мой чл…

Она зажимает мне рот рукой.

– Закончи это предложение, и я уйду прямо сейчас.

Я смеюсь, перехватываю ее руку и вместо этого целую запястье.

– Ладно. Я буду вести себя прилично.

– Ты на это не способен.

– Неправда. Просто у меня есть очень специфические триггеры. Например, когда я узнаю, что моя девушка тайно присвоила моей анатомии официальный титул.

Энди мгновенно смягчается.

– Девушка?

Слово повисает между нами, как оголенный провод. Мой пульс подскакивает – глупо, на самом деле, учитывая все, чем мы уже занимались, – но это почему-то ощущается как нечто большее. Более настоящее.

Я делаю паузу, чувствуя, как меняется атмосфера. Ее глаза изучают мои, и я улавливаю крошечную заминку в ее дыхании, то, как ее пальцы слегка сжимают мою футболку. И во рту у меня пересыхает.

Куда подевалась вся моя самоуверенность, которая была у меня еще тридцать секунд назад? Сейчас ей явно не до меня.

– Да, – говорю я, и мой голос звучит более хрипло, чем я планировал. – Это нормально?

На секунду – всего на одну секунду – все ее лицо смягчается так, что у меня щемит в груди. Словно Энди, возможно, ждала этого. Словно, возможно, она хочет этого так же сильно, как и я.

Она не отвечает – просто скользит рукой по моей шее к затылку, зарываясь пальцами в волосы, и притягивает меня для поцелуя, который на вкус как «да».

Глава тридцать вторая

КОФЕ, КОРМ ДЛЯ СОБАКИ И ОПАСНЫЕ ЧУВСТВА

Энди

Я зашла только за собачьим кормом и кофе.

Вот и все. Две вещи. Это занимает пять минут максимум.

Но теперь я стою в отделе с хлопьями, как вкопанная, перед стеной коробок, словно забыла, как устроены продуктовые магазины. В одной руке у меня пакет с сухим кормом для собак, в другой – банка холодного кофе, и где-то между «Фростед Флейкс» и «Синнамон Лайф» мой мозг просто… отключился.

На прошлой неделе я была здесь с Коулом. Мы ходили по магазинам, флиртовали и поехали домой, как обычная пара. Он в одной руке занес мои покупки в дом, как будто это было проще простого. Небрежно потянулся за моими ключами, открыл дверь и поставил все на пол, прежде чем я успела положить пакет с замороженным горошком, который обжигал мои пальцы. А потом он меня поцеловал. Прямо там, рядом с коробкой яиц и пакетом с мини-морковью, как будто это было самое очевидное действие на свете. Никаких прелюдий. Никаких колебаний. Просто наклонился и поцеловал меня, как делал это уже сотню раз.

И вот теперь я стою здесь, абсолютно бесполезная, и улыбаюсь полке с хлопьями так, словно за мной лично ухаживает Тони Тигр из рекламы хлопьев «Фростед Флейкс».

Я моргаю, прихожу в себя и трясу головой, словно пытаюсь разогнать туман.

Теперь я стала одной из таких девчонок.

Тихий голос вырывает меня из оцепенения.

– Думаешь о ком-то сладком, или хлопья «Лаки Чармс» сегодня просто по-особенному хороши?

Я оборачиваюсь и вижу пожилую женщину с седыми волосами и в джинсовой куртке, которая толкает тележку рядом со мной. У нее добрая полуулыбка и проницательные глаза – словно она годами застукивает людей в продуктовых магазинах в состоянии любовной комы.

Я смеюсь, чувствуя, как горят щеки.

– Эм… виновна.

Она подмигивает.

– Не волнуйся. Этот взгляд никуда не исчезнет, милочка. Наслаждайся.

Она похлопывает меня по руке, как сообщница, и катит свою тележку дальше по ряду.

Секунду я смотрю ей вслед, а затем снова перевожу взгляд на хлопья, словно они могут дать мне ответы.

Может быть, именно так это и ощущается.

Никаких фейерверков. Никаких драматичных признаний. Только эта странная, неожиданная легкость. Улыбаться в пустоту. Выслушивать подколки от незнакомцев. Чувствовать, как что-то внутри меня изменилось без моего на то разрешения.

Я хватаю коробку «Хани Нат Чериос», бросаю ее в корзину и направляюсь к кассе, пока не начала выводить имя Коула на запотевших дверцах холодильников.

Жесть.

Пока я выкладываю продукты из корзины на ленту транспортера, мой мозг цепляется за одну мысль.

Может быть, именно это чувствовали мои родители. Простое счастье. То самое, которое живет в тихих моментах – когда разбираешь покупки, болтаешь о пустяках, прикасаешься друг к другу не задумываясь.

Тишина перед тем, как все перевернется с ног на голову. Интересно, был ли момент, когда они смотрели друг на друга и думали: «Да… вот оно. Мы в безопасности».

Я выдыхаю и кивком приветствую кассира.

Я лучше, чем кто-либо другой, знаю, как что-то хорошее может исчезнуть еще до того, как ты успеешь за это ухватиться.

И это, пожалуй, самая пугающая мысль из всех.

* * *

Я открываю багажник машины Шей и взваливаю на руки ящик с краской для волос, стараясь сделать так, чтобы он меня не раздавил.

– Зачем ты заказываешь все оптом, словно готовишься к апокалипсису? – кричу я через плечо.

Шей прислонилась к дверному косяку салона, жуя жвачку и не делая абсолютно ничего, чтобы помочь мне с тяжестями.

– Потому что, в отличие от некоторых, я планирую все заранее. А еще я надеялась, что твое крошечное глиноподобное тельце занесет все внутрь вместо меня.

– Ты ходячая проблема.

– Я просто дальновидная.

Я толкаю дверь бедром и захожу внутрь; ставлю ящик с глухим стуком на ближайшую стойку. Здесь тепло, в воздухе витает знакомый аромат кокосового шампуня и легкий запах химикатов. По-своему это даже успокаивает.

Шей уже сортирует коробки по кучкам: платиновый блонд, каштановые, рыжие. Я присоединяюсь к ней, открывая крышки и проверяя сроки годности. Мы работаем в легком ритме. Мы делали это уже сотни раз, обычно под громкую музыку и жалуясь друг другу на бывших, арендодателей или цены на кофе.

Но сегодня я молчалива и рассеянна.

И, судя по всему, совершенно не умею этого скрывать.

– Ты как-то слишком подозрительно светишься для человека, по локоть закопанного в коробки с окислителем, – говорит Шей спустя минуту, косясь на меня.

– Я не свечусь.

– Светишься. У тебя это одурманенное сияние в стиле «после секса» и «кажется, он мне нравится». Это отвратительно. Я подаю официальную жалобу.

Я фыркаю, но мои уши начинают гореть.

– Я просто… задумалась.

– Ага. Задумалась о том, что один конкретный парамедик, вероятно, смог бы унести два ящика краски для волос за раз? Возможно, без рубашки?

Я кидаю ей в голову пустую коробку.

– Заткнись.

Подруга ухмыляется, совершенно невозмутимая.

– Нет, серьезно. Что с тобой происходит? Ты стала какой-то… более мягкой. Не такой дерганой.

Я делаю вид, что очень заинтересовалась рядом тюбиков с каштановой краской.

– Я познакомилась с его мамой.

Брови Шей взлетают вверх.

– Охренеть. Это серьезно.

– Я не знала, что это произойдет. Но она приготовила нам пасту, и была… доброй и милой.

– И?

– И Коул познакомился с Джеком.

У нее отвисает челюсть.

– Погоди…

– Знаю. Это долгая история. И было неловко и странно. Джек сверлил его тем самым своим молчаливым взглядом, словно пытался силой мысли поджечь Коула, но… это случилось.

– Как это случилось? Почему это случилось? – Шей выглядит такой же сбитой с толку, какой чувствовала себя я в тот момент.

– По самому странному совпадению на свете, Джек и Кейт встречаются.

Выражение лица подруги смягчается.

– Ладно, это просто очаровательно.

Я киваю. Пожалуй, так и есть. Джек заслуживает кого-то хорошего в своей жизни. Кого-то, кто заставляет его улыбаться так, как это делает Кейт.

– И ты выжила? – спрашивает она.

– Едва. Но да. Коул… – Я пожимаю плечами, стараясь вести себя непринужденно, хотя в груди все сжимается. – Он просто… хороший. Со мной. Для меня.

Самое страшное? Я действительно в это верю. Когда он смотрит на меня – я для него не проект, который нужно исправить, и не головоломка, которую нужно разгадать. Я просто… я. И каким-то чудом этого достаточно.

Шей толкает меня плечом.

– Ты в него влюбляешься.

– Я не…

– Еще как влюбляешься.

Я вздыхаю, чувствуя, как рушится моя защита.

– Может быть.

– Может быть? – Она фыркает. – Детка, у тебя именно тот самый взгляд.

– Какой еще взгляд?

– Ох. – Подруга указывает на мое лицо. – Это лицо человека, по которому эмоционально проехался катком мужчина, который точно знает, что делает – как в спальне, так и за ее пределами.

В животе снова появляется это дурацкое порхающее чувство. Потому что да, он действительно знает, что делает. Своими руками. Своими словами. Тем, как он смотрит на меня, будто я достала для него луну с неба, хотя все, что я сделала – это отпустила колкую реплику.

Все идет настолько хорошо, что меня это пугает. Словно я стою на краю огромного обрыва, и один неверный шаг заставит меня сорваться вниз. Мой психотерапевт назвала бы это катастрофизацией – когда человек ожидает беды просто потому, что чувствуешь себя в безопасности.

И все же… часть меня продолжает сжиматься в ожидании удара. Трудно не готовиться к катастрофе, когда ты уже пережил крушение.

Шей ухмыляется.

– Я же говорила, что в конце концов ты сдашься.

– Я не сдалась, – бормочу я и тянусь за очередной коробкой краски.

– Ох, милая. – Она указывает на мое лицо. – Твоя улыбка говорит об обратном.

Я изо всех сил стараюсь не улыбаться.

И с треском проваливаюсь.

Глава тридцать третья

АДРЕНАЛИН И ПОСЛЕДСТВИЯ

Коул

На кухне пахнет подгоревшим хлебом и излишней самоуверенностью.

Бреннан стоит у тостера в наполовину выправленной футболке и ухмыляется так, словно только что не испортил завтрак окончательно.

– Я же говорил тебе, что там стоит неправильный режим, – произношу я, одной рукой листая журнал, а другой указывая на почерневший хлеб.

Он пожимает плечами.

– Я люблю, когда немного хрустит.

– Это не хруст. Это зола.

Входит Трей с кружкой кофе и фыркает.

– Мы поджариваем хлеб или Бреннан снова демонстрирует свои кулинарные способности?

– И то, и другое, – бормочу я.

– И то, и другое, – повторяет Бреннан, поднимая тост как трофей. – И я от своих слов не отказываюсь.

Трей садится на стул напротив меня, закидывая ноги на скамью.

– Ты собираешься готовить для своей девушки в пятницу? Или просто вручишь ей датчик дыма и будешь молиться?

– Да ладно тебе, – говорит Бреннан, выбрасывая подгоревший тост в мусорку. – Я не трачу силы на первом свидании. Это удел новичков.

– Ты и есть новичок, – говорю я.

– Я – подарок. – Он одаривает меня ухмылкой. – Редкий и драгоценный подарок, а ты просто бесишься, что у меня прическа лучше и история происхождения интереснее.

Трей давится кофе.

– Это тебе что, киновселенная «Марвел»?

Бреннан снова пожимает плечами с абсолютно невозмутимым видом.

– Скажи еще, что я не излучаю энергетику золотистого ретривера с трагичным прошлым.

Я закатываю глаза, но сам улыбаюсь. Так проходит большинство наших утренних посиделок: подшучивания, колкости и кто-то забывает, как работает тостер. Это легко. Это хорошо. Как мышечная память.

Мы как раз спорим о том, смог бы Бреннан продержаться неделю в лесу с одним лишь перочинным ножом и батончиком мюсли, когда над нами раздается сигнал.

Из динамика с треском доносится голос диспетчера.

Расчет 4, ответьте на вызов. Массовое ДТП – возможно, люди заблокированы в машинах. Шоссе 42 у отметки 29 километров. Возможна утечка опасных веществ. В аварии участвует автоцистерна. Повторяю – в аварии участвует автоцистерна.

Всё меняется в одно мгновение.

Трей уже на ногах. Бреннан, не говоря ни слова, выбрасывает полупустую бутылку из-под воды в мусорное ведро и надевает куртку. Я закрываю журнал и иду за ними к машине.

Никаких больше шуток. Никаких тостов.

Пришло время действовать.

К счастью, я был рожден для этого. Это моя вторая натура.

Мы надеваем экипировку и забираемся в машину – рации включены, каски застегнуты, кислородные баллоны наготове. Я бросаю взгляд на Бреннана, который сидит напротив меня и натягивает перчатки.

Он тоже смотрит на меня и коротко кивает.

Я киваю в ответ.

Нам не нужно ничего говорить. Мы делали это сотни раз.

Но что-то в груди все равно сжимается.

Потому что иногда именно те дни, которые начинаются как обычно – те, когда вы слишком громко смеетесь и думаете, что неуязвимы, – бьют по вам сильнее всего.

Мы быстро подъезжаем; проблесковые маячки отражаются в густой пелене дыма, уже поднимающегося в небо. Запах бьет в нос еще до того, как мы успеваем выйти из машины – бензин, жженая резина, что-то едкое и химическое, от чего становится трудно дышать.

Я спрыгиваю с подножки и оцениваю обстановку.

Все плохо.

Авария растянулась на три полосы шоссе: машины смяты, как банки из-под газировки, некоторые перевернуты, одна съехала с обочины в неглубокую канаву. В центре – автоцистерна, наклоненная под таким углом, что кажется, будто она вот-вот перевернется.

Асфальт вокруг задних колес охвачен пламенем. Пока не полностью, но уже близко. Слишком близко.

Вдалеке слышны сирены – едет подкрепление, – но пока мы здесь одни.

– Разделяемся, – рявкаю я. – Трей, бери южную сторону – проверь вон тот седан и пикап. Брен, со мной. В той «Тойоте» кто-то есть.

Мы действуем быстро и слаженно. Адреналин обостряет всё – слух, обоняние, инстинкты. Я почти не чувствую, как асфальт раскаляется от жары, и не замечаю, как пот стекает по спине.

В «Тойоте» заблокирована женщина, она в шоке, из раны на голове течет кровь. Я проверяю ее пульс.

– Эй, – говорю я тихим, но твердым голосом. – Вы меня слышите?

Она слабо кивает. Я запрашиваю оборудование для стабилизации и извлечения, а Брен уже тут как тут, бросает мне гидравлические кусачки так, словно мы репетировали это тысячу раз.

Потому что так оно и есть. Хорошая подготовка спасает жизни.

Мы вытаскиваем ее вместе – быстро и эффективно. В считанные минуты женщину уже грузят в машину скорой помощи.

Вокруг царит хаос – скрежет металла, хруст стекла под ботинками, треск раций, кто-то плачет неподалеку, – но мы полностью сосредоточены.

Я почти не смотрю на Бреннана, когда мы переходим к следующей машине, но я чувствую его за своим плечом; он подстраивается под мой темп, читает мои мысли. Это наш ритм. Это наша работа в ее лучшем проявлении – знание того, что люди уйдут отсюда на своих двоих, потому что мы приехали.

Следующим мы осматриваем минивэн. Водитель снаружи. Заднее сиденье смято в гармошку. Я протискиваюсь внутрь, чтобы еще раз проверить, нет ли там детей. Пусто. Слава богу.

– Ты в порядке? – кричит Бреннан.

– Да, – отвечаю я, уже выбираясь обратно. – Твоя очередь. Проверь хэтчбек у отбойника – я видел, там какое-то движение.

Мы меняемся местами.

Я нахожусь на полпути к следующей машине, когда это происходит.

Низкий, вибрирующий гул, который поначалу ни на что не похож – просто давление, гудение в воздухе, – затем все взрывается.

Звук. Жар. Ударная волна.

Я даже не успеваю обернуться.

Лишь вспышка света.

А потом…

Ничего.

Только темнота.

Словно мир, который я знал, больше не существует.