Текст книги "Комический роман"
Автор книги: Поль Скаррон
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)
Что произошло между маленьким Раготеном и большим Багенодьером
Дестен и Этуаль, Леандр и Анжелика, две прекрасные и совершенно влюбленные пары, прибыли в главный город Менской провинции без всяких дурных встреч. Дестен опять ввел Анжелику в милость у ее матери и умел настолько хорошо выхвалить достоинства, знатность и любовь Леандра, что добрая Каверн начала столь же одобрять чувство молодого человека и девушки, которое они испытывали друг к другу, сколь раньше ему противилась.
Дела бедной труппы не очень-то были хороши в городе Мансе; но один знатный человек, очень любивший комедию, вознаградил их за скаредность мансенцев.[320]320
«...скаредность мансенцев», — Скаррон в своих произведениях не раз говорит о скупости обитателей Манса; например, в «Послании к m-me Готфор» (1651) он упоминает о манских кокетках и их скупой расчетливости в нарядах.
[Закрыть] Большая часть его имения находилась в Менской провинции, а в Мансе у него был дом, и там часто гостили знатные люди из его друзей, и придворные и провинциалы, и даже некоторые остроумцы из Парижа, среди которых бывали поэты первой степени, – словом, он был чем-то вроде современного Мецената.[321]321
Меценат (I век до н. э.) – римский вельможа, щедрый покровитель наук и искусств. Его именем в переносном смысле называют всякого знатного и щедрого покровителя наук и искусств.
[Закрыть] Он страстно любил комедию[322]322
«Он страстно любил комедию...» — Особой любовью к театру отличались высшие классы во время Фронды (середина XVII века). По Франции разъезжали нередко очень хорошие труппы; королевские же комедианты были почти оседлыми. Историки свидетельствуют, что большие праздники в провинциальных городах всегда сопровождались театральными представлениями.
[Закрыть] и всех, кто с ней связан, и это-то каждый год привлекало в главный город Менской провинции лучшие в королевстве труппы комедиантов. Этот вельможа, о котором я вам рассказываю, прибыл в Манс в то самое время, когда наши комедианты хотели оттуда уезжать, мало довольные мансенскими зрителями. Он их просил остаться еще недели на две из уважения к нему и, чтобы обязать их, дал им сто пистолей и обещал еще столько же, когда они будут уезжать. Он был очень доволен, что позабавит комедией многих знатных людей обоего пола, прибывших в Манс вместе с ним и остававшихся там по его просьбе. Вельможа, которого я назову маркизом д’Орсе,[323]323
Прототипом маркиза д’Орсе послужил, видимо, граф Тессе, близкий семье Лаварден. В замке Верни, принадлежавшем графу Тессе, хранилась серия из двадцати семи картин, изображавших сцены из «Комического романа»; кроме того, Скаррон написал графу Тессе эпиталаму (свадебную песню).
[Закрыть] был страстный охотник и велел прибыть в Манс всей своей охоте, одной из самых лучших во Франции. Степи и леса Менской провинции были самым прекрасным из всех мест для охоты, какие могут только найтись во Франции, – и для охоты на оленя и для охоты на зайца, – и тогда город Манс наполнился охотниками, которых слух об этом большом празднике привлек туда, и большую часть с женами, радовавшимися, что увидят придворных дам, чтобы потом говорить о них весь остаток своих дней, сидя за печкой. Это было небольшое честолюбие провинциалов, которые могут сказать иногда, что они в таком-то месте и в такое-то время видели придворных, которых имена они произносят совершенно запросто, как, например: «Я проиграл Роклору», «Креки столько-то выиграл», «Коакен охотится за оленями в Турене».[324]324
Жан-Батист-Гастон-герцог Роклор, пэр Франции, славился своими остротами и удачной игрой. Карл, герцог Креки, пэр Франции был тоже известен как игрок. Коакен — вероятно, Coëtquen – губернатор Сен-Мало, дуэлянт и игрок.
[Закрыть] И если заведешь с ними разговоры о политике или о войне, они не перестанут проповедывать (осмелюсь так выразиться), пока не исчерпают всей материи, какой располагают.
Но кончим отступление.
Итак, Манс был полон дворянства, крупного и мелкого. Гостиницы были полны приезжих, и большая часть зажиточных горожан, у которых останавливались знатные особы или провинциальные дворяне, их друзья, скоро перемарала все свои тонкие простыни и тканое белье. Комедианты начали представления с желанием сыграть как можно лучше, как комедианты, которым заплатили вперед.
Манские горожане увлеклись комедией. Городские дамы и провинциалки были рады видеть каждый день придворных дам, у которых они перенимали лучшие наряды (по крайней мере лучше тех, какие они сами себе делали), к большой выгоде их портных, которым они отдавали переделывать множество старых платьев. Балы давали каждый вечер, и скверные танцоры танцовали скверные куранты,[325]325
Куранты — старинный танец, итальянский по происхождению, в две четверти, быстрый и живой. В XVII веке он стал варьироваться, появилось много видов курантов, его темп был изменен (три четверти). Музыку к курантам писали лучшие композиторы. Во времена Людовика XIV он был в моде при дворе; сам король предпочитал его всем другим танцам.
[Закрыть] и множество городской молодежи танцовало в чулках голландского или юсского полотна и наваксенных башмаках.[326]326
Голландское полотно и юсское полотно (по имени городка в Лангедоке, где находились большие мануфактуры) были очень распространены среди небогатого люда и мелкого дворянства. Знать носила шелковые чулки и не наваксенные, а лакированные башмаки.
[Закрыть]
Наших комедиантов часто звали играть по домам. Этуаль и Анжелика внушали любовь кавалерам и зависть дамам. Инезилья, которая танцовала сарабанду[327]327
Сарабанда — испанский танец, распространившийся по Европе в XVII веке, особенно во Франции, вместе с другим старинным испанским танцем – паваной. Сарабанда – танец в две четверти, сопровождаемый чувственными, непристойными телодвижениями. Инезилья, испанка родом, танцует его. Его танцовали при дворе так же, как и куранты. Многие поэты того времени упоминают о сарабанде и курантах.
[Закрыть] по просьбе комедиантов, была очаровательна: Рокебрюн почти умирал от избытка любви, – столь внезапно она возросла; а Раготен, признался Ранкюну, что если он не победит скоро Этуали, Франция останется без Раготена. Ранкюн всячески его обнадежил и, чтобы выказать то особое почтение, какое имел к нему, просил ссудить его двадцатью пятью или тридцатью франками. Раготен побледнел при этой неучтивой просьбе и раскаивался, что сказал ему об этом, и почти отказывался от своей любви. Но, наконец, совершенно разъяренный, собрал эту сумму разными деньгами и из различных кошельков и отдал ее с печальным видом Ранкюну, обещавшему ему, что через день он услышит разговоры о себе.
Вечером давали «Никомеда»
В тот день играли «Дон Яфета»[328]328
«Дон Яфет Армянский» – комедия самого Скаррона, представленная первый раз в 1652 году, а напечатанная в 1653 году и имевшая огромный успех.
[Закрыть] – театральную пьесу столь же веселую, сколь мало быть веселым имел причины тот, кто ее сочинил. Зрителей было много, пьеса была хорошо сыграна, и все остались довольны, кроме несчастного Раготена: он пришел поздно в комедию и в наказание за свои грехи сел позади какого-то Провинциального дворянина, широкоплечего и в огромном дорожном плаще, который увеличивал его фигуру. Он был настолько выше ростом самых высоких, что хотя и сидел, но Раготену, отделенному от него только рядом мест, казалось, будто тот стоит, и он беспрестанно кричал ему, чтобы сел, как другие, – настолько не мог он представить, чтобы голова сидящего человека поднималась так высоко над головами остальных. Этот дворянин, которого звали Багенодьером,[329]329
Комментаторы устанавливают, что прототипом Багенодьера был сын манского адвоката Пилона.
[Закрыть] долго не обращал внимания на то, что говорил ему Раготен. Наконец Раготен окликнул господина зеленоперого, а так как у того действительно было пушистое, грязное и не очень тонкое перо, то он повернул голову и увидел маленького нетерпеливца, который ему довольно грубо кричал, чтобы он сел. Багенодьер так мало был этим тронут, что опять повернулся к сцене, как будто ничего не случилось. Раготен снова ему крикнул, чтобы он сел. Тот опять повернул голову к нему, глянул на него и отвернулся к сцене. Раготен опять крикнул; Багенодьер повернул голову в третий раз, чтобы в третий раз осмотреть его и в третий раз повернуться к сцене. И пока продолжалась комедия, Раготен с одинаковой силой кричал ему, чтобы он сел, а Багенодьер оглядывался на него с тем же спокойствием, способным взбесить весь род человеческий. Можно было сравнить Багенодьера с огромным догом, а Раготена – с шавкой, которая лает на него, а он, подняв ногу, спокойно мочится на стену. Наконец все заметили, что происходило между самым большим и самым маленьким людьми в собрании, и все начали смеяться над этим в то самое время, когда Раготен начал от нетерпения ругаться, а Багенодьер только холодно его осматривал. Этот Багенодьер был самым высоким и самым грубым человеком в мире. Он спросил с привычным спокойствием двух дворян, сидевших рядом с ним, чему они смеются. Они простосердечно отвечали ему, что над ним и Раготеном, и думали этим доставить ему удовольствие, а не досаду. Однако это ему не понравилось, и из слов: «Вы порядочные дураки», которые Багенодьер с хмурым лицом бросил им не во-время, они поняли, что он принял все это в дурном смысле, и почли себя обязанными, каждый со своей стороны, дать ему по здоровой пощечине. Багенодьер не мог сначала ничего сделать, кроме как толкнуть локтями направо и налево, потому что его руки запутались в его дорожном плаще, и, прежде чем он их высвободил, оба дворянина, будучи братьями и от природы очень проворными, имели возможность дать ему полдюжины пощечин, интервалы между которыми были столь одинаковы, что слышавшие, но не видевшие их могли подумать, будто кто-нибудь шесть раз ударил в ладоши с одинаковыми промежутками. Наконец Багенодьер вытащил руки из своего тяжелого плаща. Но так как братья сильно наскакивали на него и дрались, как львы, то его длинным рукам не было простору для движений. Он хотел было отступить, но упал навзничь на человека, сидевшего позади него, и опрокинул его вместе со стулом на несчастного Раготена, который опрокинулся на другого, а тот опрокинулся на третьего и так до последнего ряда стульев, которых опрокинулась целая вереница, как кегли. Крики падающих, придавленных женщин, перепуганных красавиц, плач детей, разговоры, смех, жалобы и аплодисменты произвели адский шум. Никогда столь малая причина не вызывала таких больших последствий, и что было удивительно, так это то, что шпаги не были обнажены, хотя главная ссора произошла между людьми, у которых они были и которых было не меньше сотни в зале. Но что было еще более удивительно, так это то, что Багенодьер раздавал и получал побои без всякого волнения, как будто это было самое спокойное в мире занятие, и, кроме того, заметили, что после обеда он не раскрывал рта, кроме как для того, чтобы произнести те три несчастных слова, какие навлекли на него град пощечин, и не раскрыл его весь вечер: столь хладнокровие и молчаливость этого огромного человека соответствовали его росту.
Этот ужасный беспорядок стольких лиц и стульев, перемешавшихся между собою, надо было долго распутывать. В то время, когда над этим старались и когда самые милосердные стали между Багенодьером и его двумя неприятелями, послышался страшный вой, будто бы исходивший из-под земли. Кто это мог быть, кроме Раготена? И действительно, когда судьба начнет преследовать несчастного, она преследует его всюду. Стул бедного карлика стоял прямо на половице, прикрывавшей жолоб игорного зала. Этот жолоб всегда находится посредине, как раз под веревкой.[330]330
«...посредине, как раз под веревкой». — Посредине зала для игры в мяч протягивалась веревка для того, чтобы следить за тем, правильно ли мяч брошен.
[Закрыть] Он служит для отвода дождевой воды, и половица, которая его покрывает, поднимается, как крышка коробки. А так как годы приводят к концу все вещи,[331]331
«...годы приводят к концу все вещи...» — эта фраза напоминает стих из бурлеска Скаррона:
Нет в мире связи, которую время оставило б целой. И стихи из «Поэта в грязи» (Le poète crotté) Сент-Амана:
Но чего не сглаживает время?
[Закрыть] то и половица в игорном доме, где представляли комедию, сильно сгнила, и подломилась под Раготеном, когда изрядного веса человек придавил ее собой и своим стулом. Этот человек попал одной ногой в яму, где находился весь Раготен, – его нога была в сапоге, и шпора колола Раготена в шею, что и заставило его бешено завыть, отчего – не могли понять. Кто-то подал этому человеку руку, и в то время, когда он стал вытаскивать ногу из ямы, Раготен укусил его за ногу так сильно, что тот подумал, будто это змея, и испустил крик, который заставил вздрогнуть того, кто ему помогал, и из страха выпустить руку. Наконец этот последний пришел в себя и опять подал руку человеку, который не кричал уже больше, потому что Раготен больше его не кусал, и потом оба вместе вытащили из-под земли маленького человечка, который едва только увидел дневной свет, как стал грозить всем и особенно тем, кто смотрел на него и смеялся. Он замешался в выходящую толпу, замышляя что-то очень славное для себя и очень гибельное для Багенодьера. Я не знаю, Каким образом Багенодьер примирился с двумя братьями, если только так было, – по крайней мере, я не слыхал, чтобы они после этого что-нибудь сделали друг другу. И вот это-то помешало некоторым образом первому представлению наших комедиантов перед именитой публикой, находившейся в то время в городе Мансе.
которая не нуждается в заглавии
На следующий день представляли «Никомеда» неподражаемого Корнеля,[332]332
«...неподражаемого Корнеля». — В годы, когда Скаррон писал вторую часть романа, Корнель уже достиг высшей славы. Нападки на него кончились, Корнель стал «удивительным», «неподражаемым», «бесподобным» и т. д.; его имя больше не употреблялось без этих эпитетов.
[Закрыть] Эта комедия[333]333
Термин «комедия» еще после Корнеля употреблялся в широком значении театральной пьесы вообще, в том числе и трагедии, так же, как слово «комедиант» обозначало не только комического актера, но и трагического. Сам Корнель «Никомеда» назвал трагедией, хотя пьеса эта не кончается трагической катастрофой и, как «Санхо Арагонский» того же Корнеля, является скорее героической комедией (определение автора).
[Закрыть] восхитительна, по моему суждению, и представляет собою одно из тех произведений этого превосходного драматурга, в которое он более всего вложил своего и в котором более всего обнаружил богатство и величие своего гения, придав всем лицам благородные характеры, различные у всех них.
Представление ничем не было нарушено, и, быть может, потому, что Раготена не было на нем. Не проходило дня, чтобы он не навлекал на себя какой-либо беды, чему столь же способствовали его самохвальство и его неистовый и самонадеянный характер, сколь и несчастная судьба, не дававшая ему до сих пор никакой пощады. Человечек проводил время после обеда в комнате мужа Инезильи, лекаря Фердинандо Фердинанди, полководца, сказывающегося венецианцем, как я вам уже говорил, лекаря-алхимика[334]334
Лекарь-алхимик – в подлиннике: médecin spagyrique – ученый и претенциозный титул греческого происхождения, обозначавший врача, лечившего химическими препаратами, в отличие от врача-галеника, лечившего лекарствами, полученными путем механического смешения или варки. Здесь это слово означает не ученого лекаря, а лекаря-шарлатана, лекаря-алхимика.
[Закрыть] по профессии, а говоря откровенно – большого шарлатана и еще большего обманщика. Ранкюн, чтобы несколько освободиться от назойливости Раготена, которому обещал помочь влюбить в него мадемуазель Этуаль, уверил его, что этот лекарь – большой чародей и может заставить и самую благоразумную женщину в одной рубашке бегать за мужчиной, но что подобные чудеса он делает только для особых своих друзей, в скромности которых он уверен, потому что уж попадал в беду, содействуя своим искусством знатнейшим вельможам Европы. Он посоветовал Раготену употребить все средства, чтобы войти к нему в милость, что, он уверен, будет для него нетрудно, потому что лекарь – человек умный и легко может полюбить человека умного; и если уж кого полюбит, – ничего не пожалеет для того. Похвали только или уважь гордого человека – и заставишь сделать все, что захочешь. Совсем иной – терпеливый человек: им управлять не так легко, и опыт показывает, что кроткий человек, который может благодарить и когда ему отказывают, лучше доводит до конца то, что он предпринял, чем тот, кто обижается на отказ. Ранкюн уговаривал Раготена на что хотел, и Раготен тотчас же пошел уговорить лекаря, большого чародея.
Я не буду вам пересказывать того, что он ему говорил – будет достаточно, что лекарь, который был предупрежден Ранкюном, так хорошо играл свою роль и так отрицал, что он чародей, что заставил того еще более этому поверить. Он пришел к нему после обеда, а у того стояла на огне колба для какой-то химической процедуры, – в этот день он не узнал ничего определенного, и потому нетерпеливый мансенец провел ночь очень скверно.
На следующий день он вошел в комнату лекаря, когда тот был еще в постели. Инезилья рассердилась на это, потому что не была уже в таких летах, чтобы вставать с постели свежею, как роза, и принуждена была каждое утро оставаться долго одна, запершись, прежде чем сможет показаться на люди. Она прошла в кабинет со своей служанкой-мавританкой, которая принесла ей всевозможные любовные принадлежности,[335]335
«любовные принадлежности» – в подлиннике: munitions d’amour, т. е. те косметические и туалетные средства, какие употребляли дамы XVII века. Их употребление осмеивает Жан де Ланнель в «Сатирическом романе» (1624), Мольер в «Смешных жеманницах» (акт IV) и сам Скаррон в «Забавном наследнике», где, между прочим, перечисляет их:
Белила, жемчуг и яйцо,Кусок свиного сала —Натрите этим все лицо,Но этого вам мало;Бальзам еще – и туалетЗакончите помадой...Но тут еще не все – нет, нет!Духи еще вам надо.А если нет у вас волос,Тогда парик наденьте,А если крив иль тонок нос —Мастикою наклейте.А на щеке коль посадитьОгромнейшую мушку,То всюду будете сходить.Красавицей и душкой.(Перевод наш)
[Закрыть] а Раготен тем временем рассуждал с господином Фердинанди о магии, и господин Фердинанди открыл ему больше, чем знал, но ничего ему не обещал. Раготен хотел показать ему свою щедрость: он велел приготовить хороший обед и пригласил комедиантов и комедианток.
Я не буду вам рассказывать подробности пирушки; знайте только, что на ней веселились много и ели изо всех сил. После обеда Дестен и комедиантки просили Инезилью рассказать одну из тех испанских повестушек, какие она каждый день сочиняла или переводила с помощью божественного Рокебрюна,[336]336
«...божественного Рокебрюна...» – Здесь иронически употреблен тот эпитет, который часто можно встретить в мадригалах, одах и сонетах, адресованных поэтам, в том числе и самому Скаррону.
[Закрыть] который ей клялся Аполлоном[337]337
Аполлон – бог солнца, покровитель поэзии и музыки; музы – сестры-богини, покровительницы наук и искусств (греческая мифология).
[Закрыть] и девятью сестрами, что откроет ей в полгода все прелести и тонкости нашего языка.[338]338
«...прелести и тонкости нашего языка» — т. е. французского.
[Закрыть]
Инезилья не заставляла себя более просить, и в то время, как Раготен заигрывал с чародеем Фердинанди, она прочла очаровательным голосом новеллу, которую вы прочтете в следующей главе.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯДва брата-соперника [339]339
«Два брата-соперника», — Эта новелла представляет собою свободный перевод первой новеллы из «Утешений Кассандры» (Alivios de Cassandra) Солорцано, которая называется «La confusion de una noche» (Путаница в темноте).
[Закрыть]
Доротея и Фелициана де Монсальва были в Севилье самыми достойными любви девушками, да если бы они и не были такими, их богатство и знатность заставили бы искать их руки всех кавалеров, которые захотели бы выгодно жениться. Дон Мануэль, их отец, не остановился еще ни на ком; а Доротея, как старшая дочь, должна была выйти замуж прежде своей сестры, и была столь осторожна в своих взглядах и поступках, что наиболее самолюбивые из претендентов сомневались, хорошо или плохо будут приняты их любовные уверения. Между тем эти прекрасные сестры никогда не ходили к обедне без того, чтобы за ними не следовала вереница разряженных щеголей; никогда не брали они святой воды, чтобы множество рук, и красивых и безобразных, не предложило бы ее тотчас; никогда их прекрасные глаза не поднимались от их молитвенников, чтобы не попасть прямо в гущу, я и не знаю скольких, нескромных взглядов, и они не могли и шагу сделать в церкви, чтобы не кланяться. Но если их достоинства и причиняли им столько беспокойства в общественных местах и церквах, то они также привлекали часто перед окна дома их отца развлечения, которые были сносны для их строгой, замкнутой жизни, к какой их вынуждал их пол и национальные обычаи. Почти не проходило ночи, чтобы в честь их не давали музыку, и довольно часто перед их окнами, которые выходили на площадь, устраивали скачки.
Однажды среди других какой-то чужестранец удивлял своей ловкостью более всех городских кавалеров и был замечен двумя прекрасными сестрами как самый совершенный мужчина. Многие севильские дворяне, знавшие его во Фландрии, где он командовал кавалерийским полком, пригласили его с собою на скачки, и он пришел в военном мундире. Несколько дней спустя происходила в Севилье церемония посвящения в епископы. Чужестранец, который звался доном Санхо де Сильва, находился в церкви, где происходила церемония, вместе с самыми благородными людьми Севильи, и прекрасные сестры Монсальва тоже были там среди множества других дам, замаскированных, как и они, по севильскому обычаю, в накидках из грубой материи и в небольших шляпах с перьями. Дон Санхо очутился случайно между двумя прекрасными сестрами и какой-то дамой, с которой он пытался вступить в разговор, но она вежливо просила его не заговаривать с ней и освободить занятое им место для лица, которое она ждет. Дон Санхо повиновался и подвинулся к Доротее де Монсальва, сидевшей ближе к нему, чем сестра, и видевшей, что происходило между этой дамой и им.
– Я надеялся, – сказал он, – что дама, с которой я хотел говорить, не откажется со мною беседовать как с чужестранцем; но она наказала меня за то, что я осмелился думать, что говорить со мною не стыдно. Я умоляю вас, – продолжал он, – не быть столь строгими, как она, и не обижать так чужестранца и для чести севильских дам дать мне повод прославлять их благосклонность.
– Вы даете мне хороший случай так же поступить с вами, как и эта дама, – ответила Доротея, – за то, что вы обращаетесь ко мне уже после ее отказа; но чтобы вы не могли жаловаться на женщин нашей страны, я буду говорить только с вами, пока будет продолжаться церемония, и из этого вы сможете заключить, что я никому не назначала здесь свидания.
– Этому я удивляюсь, думая о том, каковы вы собою, – сказал ей дон Санхо; – вы должны быть очень страшны, или же любезники этого города слишком робки, или, скорее, тот, место которого я занял, в отсутствии.
– Вы думаете, – ответила Доротея, – что я настолько плохо понимаю, как должно любить, чтобы в отсутствие моего возлюбленного решиться пойти в собрание, где бы я нашла повод к недовольству им? Не судите в другой раз так плохо о том, кого не знаете.
– Вы узнали бы лучше, – возразил дон Санхо, – что я сужу о вас гораздо выше, чем вы думаете, если бы позволили мне служить вам так, как побуждает к этому моя склонность.
– Не всегда хорошо следовать первым побуждениям, – сказала ему Доротея, – и, кроме того, есть большая трудность в том, что вы мне предложили.
– Нет такой трудности, какой я не преодолел бы для того, чтобы быть достойным стать вашим, – ответил дон Санхо.
– Это намерение не для нескольких дней, – сказала ему Доротея; – вы забыли, быть может, что вы мимоездом в Севилье, и, быть может, не знаете, что мне не нравится быть любимой мимоходом.
– Согласитесь только на то, о чем я вас прошу, – сказал он, – и я вам обещаю, что останусь в Севилье на всю жизнь.
– То, что вы мне говорите, очень любезно, – ответила Доротея, – и я удивляюсь, как человек, который может говорить подобным образом, не выбрал себе здесь дамы, перед какой он мог бы рассыпаться в любезностях. Но он, вероятно, думает, что они не стоят труда?
– Нет, скорее он не надеется на себя, – сказал дон Санхо.
– Отвечайте мне точно на то, о чем я вас прошу, – сказала Доротея, – и скажите мне по секрету, какая из наших дам может вас удержать в Севилье.
– Я вам уже сказал, что вы меня можете удержать здесь, если захотите, – ответил дон Санхо.
– Вы никогда меня не видели, – сказала ему Доротея; – скажите это о какой-нибудь другой.
– Я вам признаюсь, если вы мне приказываете, – сказал ей дон Санхо, – что если бы Доротея де Монсальва была столь же умна, как вы, я почел, бы того счастливым человеком, заслуги кого она оценит и ухаживания кого она примет.
– В Севилье найдется много дам, равных ей по достоинствам и даже превосходящих ее, – сказала Доротея; – но, – прибавила она, – слыхали ль вы, что к одному из своих поклонников она более благосклонна, чем к другим?
– Так как я не надеюсь заслужить этого, – ответил дон Санхо, – то и не стараюсь узнать о том, о чем вы мне сказали.
– Почему вы не хотите заслужить того же, что и другой? – спросила его Доротея. – Своенравность женщин иногда бывает удивительной, и часто впервые появившийся мужчина успевает более, чем во многие годы ухаживаний те любезники, которые каждый день находятся перед ее глазами.
– Вы очень ловко отказываете мне, – сказал дон Санхо, – и поощряете меня любить другую, а не вас, и из этого я хорошо вижу, что вы не обратите внимания на ухаживания нового влюбленного, в ущерб тому, с кем вы давно уже связаны.
– Нет, не думайте этого, – ответила ему Доротеями поверьте лучше, что меня не столь легко склонить простой лестью, чтобы я могла принять вашу за действие рождающейся в вас страсти, тем более, что вы никогда меня не видели.
– Если для любовного признания, которое я вам сделал, нехватает только этого, чтобы сделать его приемлемым, – возразил ей дон Санхо, – то не скрывайтесь более от чужестранца, уже очарованного вашим умом.
– Но вы не будете очарованы моим лицом, – ответила Доротея.
– О! вы можете быть только красавицей, – сказал дон Санхо, – потому что вы так искренно уверяете, что вы некрасивы, и я не сомневаюсь более теперь, что вы хотите отделаться от меня или потому, что я вам наскучил, или потому, что все места вашего сердца уже заняты. Значит, было бы несправедливым, – прибавил он, – злоупотреблять далее той благосклонностью, какую вы оказали мне, и я не хочу оставить вас убежденной, что я хотел только провести время, предлагая вам свою жизнь.
– Чтобы вам доказать, – ответила Доротея, – что я не хотела бы терять того времени, какое употребила на беседу с вами, я желала бы, прежде чем мы расстанемся, узнать, кто вы такой.
– Я не сделаю дурного, повинуясь вам. Знайте же, любви достойная незнакомка, – сказал он, – что мое имя де Сильва – имя моей матери; что мой отец губернатором в Квито, в Перу; что я нахожусь в Севилье по его приказанию и что всю свою жизнь я провел во Фландрии, где заслужил высшие чины в армии и орден святого Иакова. Вот в немногих словах кто я, – продолжал он, – и отныне только от вас будет зависеть, чтобы я мог вам сказать в менее людном месте, чем я хочу быть для вас всю свою жизнь.
– Я это сделаю как только могу скорее, – сказала Доротея; – но, между прочим, не трудитесь узнать меня лучше, если вы не хотите подвергнуться опасности не узнать меня никогда, – удовольствуйтесь – узнав, что я знатного рода и что мое лицо не пугает.
Дон Санхо оставил ее, сделав глубокий поклон, и присоединился к толпе хвастливых кавалеров, беседовавших между собою. Какие-нибудь печальные дамы, из числа тех, которые постоянно заботятся о поведении других и оставляют в покое свое, но сами не могут быть судьями зла и добра, хотя можно биться об заклад об их невинности, как и обо всем, что еще не доказано, и которые думают строгим житьем и ханжеской личиной перехитрить честь, хотя веселая их молодость была слишком постыдной, чему их угрюмость и морщины могут служить хорошим доказательством, – итак, эти дамы, часто очень мало сведущие, скажут, что мадемуазель Доротея была по меньшей мере легкомысленной, потому что она не только так скоро дала далеко зайти с первого раза человеку, которого до этого совершенно не знала и только видела, но и позволила ему говорить о любви, и что если бы девушка, подвластная им, поступила бы так, она не осталась бы в свете и четверти часа. Но эти невежественные пусть знают, что в каждой стране свои особые обычаи и что если во Франции женщины и девушки сердятся или, по крайней мере, делают вид, что сердятся на малейшее любовное объяснение, то в Испании, где они заперты, как монашенки, они совершенно не обижаются, когда им говорят о любви, даже если у того, кто говорит им об этом, нет ничего, что склонило бы любить его. Они допускают еще большее: почти всегда сами дамы делают первый шаг и первые увлекаются, потому что их последними видят кавалеры, которых они видят каждый день в церкви, на гуляньях, с балконов и сквозь решетку окна.[340]340
Церкви, гулянья, балконы и оконные решетки — непременные атрибуты испанских романов, новелл и драм или подражаний им. Скаррон всегда говорит о них с оттенком иронии.
[Закрыть]
Доротея поверила своей сестре Фелициане свой разговор с доном Санхо и призналась, что этот чужестранец понравился ей больше всех севильских кавалеров; и ее сестра одобрила ее замысел против его свободы. Сестры долго еще рассуждали о выгодных преимуществах мужчин перед женщинами, которые почти всегда выходят замуж по выбору своих родителей, что редко соответствует их вкусу, в то время как мужчины могут выбрать любимую женщину.
– Что касается меня, – сказала Доротея сестре, – я совершенно уверена, что любовь никогда не заставит меня сделать что-либо против моего долга; но я также твердо решилась никогда не быть женой человека, который не обладал бы всем тем, чего бы я искала во многих других, и лучше проведу свою жизнь в монастыре, чем с мужем, какого я не могла бы любить.
Фелициана сказала сестре, что приняла то же самое решение, и обе укрепились в нем еще более размышлениями по этому поводу.
Доротея находила трудность в том, чтобы сдержать слово, какое она дала дону Санхо, обещая ему сказать, кто она, и она высказывала своей сестре сильное беспокойство; но Фелициана, счастливая в изобретении средств, напомнила своей сестре, что одна дама, их родственница и одна из самых близких приятельниц (потому что не все родственницы бывают приятельницами), охотно услужит в деле, от которого зависит ее душевный покой.
– Ты знаешь хорошо, – сказала ей ее добрая сестра: – удобство еще в том, что Марина, так долго у нас служившая, вышла за цирюльника, который снимает у нашей родственницы маленький домик рядом с ее, и что оба дома сообщаются между собою. Они находятся в отдаленном квартале, и если бы и заметили, что мы слишком часто посещаем нашу родственницу, то это не возбудит любопытства, ходит или нет дон Санхо к цирюльнику, куда он может являться ночью и переодевшись.
В то время, когда Доротея составляла план своей любовной интриги с помощью сестры, которая подговорила их родственницу помочь ей и дала наставления Марине что делать, дон Санхо думал о своей незнакомке, не зная, не для того ли, чтобы посмеяться, обещала она ему дать о себе весть, и видел ее каждый день, не узнавая, то в церкви, то на ее балконе, принимающей ухаживания своих кавалеров, которые все были знакомы дону Санхо и были его самыми большими друзьями в Севилье. Он одевался однажды утром, размышляя о своей незнакомке, когда ему доложили, что его спрашивает какая-то женщина под вуалем. Он велел ввести ее, и она дала ему записку, которую вы прочтете.
Записка
Я бы дала знать о себе и раньше, если бы могла. Если желание знать меня еще не оставило вас, то приходите в начале ночи в место, которое назовет вам подательница моей записки и откуда она проведет вас туда, где я буду вас ожидать.
Вы можете себе представить его радость. Он обнял с горячностью благовестную посланницу и подарил ей золотую цепочку, какую она взяла после некоторой церемонии. Она назначила ему час в начале ночи и указала уединенное место, куда он должен явиться без провожатых, и, попрощавшись с ним, оставила его самым довольным и самым нетерпеливым человеком, в мире. Наконец настала ночь. Он, разодетый и надушенный, явился в назначенное место, где ждала его утренняя посланница. Она велела ему войти за собою в небольшой домик неважного вида, а потом – в прекрасную комнату, где находились три дамы, лица которых были закрыты вуалями. Он узнал свою незнакомку по ее фигуре и сразу же стал ей жаловаться на то, что она не снимает вуаля. Без всяких церемоний ее сестра и она открыли счастливому дону Санхо, что они – прекрасные сестры де Монсальва.
– Вы видите, – сказала Доротея, снимая вуаль, – я сказала правду, когда уверяла вас, что иногда чужестранец получает в одно мгновение то, чего кавалеры, которых мы видим каждый день, не могут заслужить в долгие годы; и вы были бы, – прибавила она, – пренеблагодарным человеком, если бы не ценили моей к вам благосклонности или невыгодно обо мне судили.
– Я буду ценить всегда все, что исходит от вас, как будто бы оно даровано мне небом, – сказал ей пылко дон Санхо, – и вы увидите из моих стараний сохранить то, что вы для меня делаете, что если я когда-либо это утрачу, – это будет скорее по несчастью, чем по ошибке.
Они недолго говорили:
Сказали все они, что страсть,
Владея чувством, говорит.
Хозяйка дома и Фелициана, как люди, знающие вежливость, отошли на приличное расстояние от наших влюбленных, и, таким образом, те имели все удобства внушить друг другу любовь еще более, чем прежде, хотя и были уже влюблены сильно; они назначили день, чтобы влюбиться, если можно, еще сильнее. Доротея обещала дону Санхо сделать все, что она может, чтобы чаще видеться с ним; он благодарил ее столь остроумно, как только мог; в это время две другие дамы вмешались в их разговор, а Марина напомнила им, что время расстаться. Доротея опечалилась, дон Санхо изменился в лице; но надо было, однако, распрощаться.
Смелый кавалер писал утром следующего дня своей прекрасной даме, которая прислала ему ответ, какого он только мог ожидать. Я не могу вам показать их любовных записок, потому что они не попадались мне в руки. Они виделись часто в том же месте и таким же образом, как в первый раз, и влюбились друг в друга так сильно, что если и не проливали своей крови, как Пирам и Физба,[341]341
В пьесе Теофиля «Пирам и Физба» (1617) любящие друг друга Пирам и Физба закалываются кинжалом, не имея возможности соединиться.
[Закрыть] то нисколько не уступали им в пылкой нежности.
Говорят, что любовь, огонь и деньги не могут долго утаиться. Доротея, имея в мыслях своего любезного чужестранца, не могла говорить о нем плохо и так превозносила его перед всеми севильскими дворянами, что некоторые дамы, у которых были, как и у нее, свои тайные интересы, слыша постоянно, как она говорит о доне Санхо и возносит его, презирая тех, кого они любили, стали осторожны и вознегодовали. Фелициана часто предупреждала ее наедине, чтобы она говорила более сдержанно, и сто раз в обществе, когда видела, что она увлеклась удовольствием говорить о своем возлюбленном, наступала ей на ногу, даже до боли.
Один кавалер, влюбленный в Доротею, был уведомлен об этом одной дамой, его близкой приятельницей, и без труда поверил, что Доротея любит дона Санхо, так как вспомнил, что с тех пор, как этот чужестранец появился в Севилье, рабы этой прекрасной девушки, среди которых он был самым большим, не получали ни одного благосклонного взгляда. Этот соперник дона Санхо был богат, хорошего рода и был приятен дону Мануэлю, не принуждавшему, однако, своей дочери выходить замуж, потому что всякий раз, когда он говорил ей об этом, она просила его не выдавать ее такой молодой. Этот кавалер (я вспомнил, что он назывался дон Диего) хотел еще более увериться в том, что он только пока подозревал. У него был камердинер, один из тех, которых называют славными малыми, которые носят столь же хорошее белье, как и их господа, а иногда и господское, и которые вводят моды между другими слугами и к которым служанки столь же падки, сколь их высоко ценят. Этого слугу звали Гусманом,[342]342
Слуга Гусман. — Этот тип слуги характерен для плутовских романов, влияние которых можно видеть во «Франсионе» Сореля, в «Жиль-Бласе» Лесажа и «Женитьбе Фигаро» Бомарше. Криспен и Маскариль французской классической комедии находятся в самом ближайшем родстве с ним.
[Закрыть] и так как небо даровало ему чуть-чуть поэтического таланта, то и сочинял он в Севилье большую часть романсов,[343]343
«.„сочинял он в Севилье большую часть романсов...» — Андалузия, в особенности главный ее город, Севилья, в то время действительно была тем, чем изображают ее романы и новеллы: убежищем испанской богемы, бродяг и певцов. Недаром Бомарше изображает ее местожительством Фигаро. Предместье Севильи – Триана – служило местопребыванием для всех этих людей. Там-то, главным образом, и сочинялись популярные песенки-романсыг преимущественно любовного характера, распевавшиеся потом бродячими певцами и народом.
[Закрыть] которые представляют собою то же, что в Париже песенки Нового моста;[344]344
Песенки Нового моста. — Сатирические и комические писатели того времени – Сорель, Сирано де Бержерак, Скаррон, д’Ассуси, Буало, Сент-Аман, Таллеман и др. – упоминают о певцах и поэтах Нового моста и приводят их песни и стихи. С утра и до вечера их можно было слышать там вместе с криками торговцев книгами, – часто их же авторами. Песенки Нового моста распевались потом всем Парижем и даже за его пределами; они были просты и безыскусственны, комизм перемешивался в них с иронией и чувствительностью, а иногда и с злободневными сатирическими выпадами.
[Закрыть] он пел их, аккомпанируя на гитаре, и никогда не пел без разных украшений и прищелкиваний губами и языков. Он танцовал сарабанду, никогда не ходил без кастаньет, хотел стать комедиантом и имел в составе своих достоинств несколько храбрости и, чтобы сказать вам правду о том, кем он был, немного плутовства. Все эти прекрасные таланты, соединенные с некоторым красноречием (основанным на памяти), которое он позаимствовал у своего господина, сделали его, бесспорно, мишенью (осмелюсь так сказать) всех любовных желаний служанок, считавших себя достойными любви.
