Текст книги "Год людоеда. Игры олигархов"

Автор книги: Петр Кожевников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

– Хорошо, Боря, беги. – Шеф «Эгиды-плюс» стряхнул пепел в жестяную банку из-под пива. Когда Борис аккуратно закрыл за собой дверь, он продолжил: – Все дело в том, что у нас появились основания связывать Кумирова с Людоедом Питерским. Нет, это еще не доказано, но круг смыкается. С завтрашнего дня мы решили установить за Игорем Семеновичем постоянное наблюдение. Я хочу поделиться с вами еще кое-какими соображениями…

Глава 29. Признание после любви

Хьюстон все шла и шла по узким заснеженным улицам и никак не могла найти нужного ей адреса. У нее было очень твердое ощущение того, что когда-то она уже была здесь и сейчас нужно только немного собраться с мыслями и вспомнить, где же эта парадная, в которую она тогда входила. Бросова еще раз с надеждой всмотрелась в мрачные подъезды и вдруг пошла к одному из них, словно ее туда подталкивала властная невидимая рука. Она вошла и огляделась вокруг себя. Маломощная лампочка с большим трудом освещала окружившее девушку неприветливое пространство. Вдоль стен стояли унылые неизвестные ей люди. Наташа вгляделась в небритые лица и поняла, что все они – мужчины. Казалось, что их здесь очень много. Наверное, эти мужчины могут на нее напасть и запросто убить. Бросовой показалось странным, что эта догадка ее ничуть не испугала. Она начала изучать незнакомцев и постепенно рассмотрела, что это вовсе не живые люди, а чьи-то цветные рисунки на стенах. Хьюстон облегченно вздохнула и стала подниматься по открывшейся ей железной лестнице.

Когда она оказалась на третьем этаже, то увидела прозрачную дверь, внутри которой были запрессованы разные жуки и пауки. Дверь была приоткрыта. Наташа вошла в квартиру, сделала пару шагов по коридору и увидела справа от себя освещенную комнату. Ее внимание остановилось на пожилом мужчине, который, как она догадалась, был здесь хозяином. Она вошла в комнату. Тут находились два мальчика лет двенадцати. Гостья обернулась и встретилась глазами с третьим мальчиком, который, наверное, пришел сюда но коридору из глубины квартиры.

Мужчина приветливо заговорил с Бросовой, и она сразу поняла, что он очень на кого-то похож. Они разговорились о ребятах. Хьюстон спросила, действительно ли все эти мальчики – его сыновья? Хозяин ответил уклончиво, хотя и не сказал «нет». Гостья обратила внимание на то, что один из мальчиков, находящихся в комнате, стоит рядом с мужчиной, а второй лежит на диване. Третий тоже зашел в комнату и сел на диван.

Наташа спросила, можно ли ей пройтись по квартире? Хозяин разрешил, а мальчики смущенно заулыбались. Бросова отметила, что в лицах у двоих подростков можно найти некоторое сходство, а у третьего, пришедшего из коридора, нет с ними ничего общего. Она прошла по коридору в самый его конец. Здесь оказалась кухня, и никого не было. Хьюстон вспомнила, что прошла мимо второй комнаты, где тоже кто-то мог находиться. Она вернулась и действительно встретила здесь девочку, которая лежала на кровати, потягивалась и смотрела в потолок. Немного постояв, гостья двинулась дальше, но вдруг оглянулась и заметила, что у лежащей сделаны странные рисунки на лице и шее. Наташа подумала, что та могла так раскраситься, следуя какой-то новой молодежной моде, но внезапно догадалась, что перед ней была кошка, которая уже почти превратилась в девочку. Бросова сделала еще несколько шагов и вдруг поняла, что и три мальчика, которых мужчина выдает за своих сыновей, тоже передвигались когда-то на четырех лапах и были всего лишь щенками. Что же за волшебник хозяин этой квартиры? – подумала Хьюстон, но неожиданно очутилась в маленькой лодке, полной ледяной воды…

Наташа вновь очнулась от спеленавшего ее сна и, наверное, в тысячный раз прокляла свое идиотское решение отоспаться в квартире Нетаковых. Здесь ее с ходу, стоило только прилечь, атаковали безжалостные клопы. Бросова даже подумала: может быть, она, будучи мулаткой, кажется насекомым гораздо вкуснее, чем остальные люди, раз эти кровососущие твари так рьяно за нее взялись? Или они так изголодались за время отсутствия Митрофана? Дениска-то здесь тоже, наверное, редко ночевал?

Ей надо было сразу собраться и уйти отсюда куда подальше. А со временем она как-то раскисла, и теперь у нее просто не было сил даже на то, чтобы подняться с этого вонючего, как сдохшая рыба, дивана. Да она еще нюхнула одну дозу геры, взятую в долг у охранников казино «Аризона». Но она-то надеялась, что после дозы она быстрее и крепче уснет, а вышло совершенно по-дурацки: валяется, как паралитик, впадает в какой-то бред и мямлит что-то совершенно бессвязное. Вот дура! Или она чего-то ждала? А чего? Ждать-то ей уже по-всякому нечего!

Может быть, доползти до «Аризоны»? Или отсюда охранников кликнуть: кто чего хочет – заходи! Вот стерва! Ее парень неизвестно где страдает, а она, можно сказать, на шару выпуталась, так теперь еще и блудить собралась! А еще свою маманю ругает!

А что, уже – утро? За окном вроде бы действительно копошится трудовой народ. Как она презирает этих обтрепанных работяг, которые, словно муравьи по своей тропинке, каждое утро тащатся на тупую работу за свою нищенскую зарплату. Да она эти две-три тонны при удачном раскладе без особого напряга за два дня отобьет! Деньги-то она зарабатывать умеет, да что от них толку, – как приходят, так и уходят, а жить иногда просто не хочется!

Неужели эти слесари-сантехники не понимают, что они на эти гроши все равно не выживут? А ходят-то, ё-мое! Куртки – китайские, ботинки – белорусские, стыдно смотреть! Зубы и те себе не могут вставить: как только свой хлебальник позорный где-нибудь в метро раззявят – хочешь стой, хочешь падай! Таким душманом окатят, – целый час потом на свежем воздухе не продышишься! Что они жрут-то? Объедки какие-нибудь или говно чистоганом? Ну да, как Тоня себе покупает говяжьи кости, свиные ноги, – от одного их вида нормального человека уже блевать тянет, а она смеется: деликатесы! Дура никчемная! А понты какие кидает! Я да на заводе, – да кто ты на заводе, так и хочется ее иногда спросить. Тебя уже и трахать-то никто не станет, так, если попугать кого этой рожей синюшной! Да и моя маманя тоже еще тот полудурок! Любка-то и та догадалась, что здесь какая-то подстава: наверняка их обеих этой свиноматке и подложили по ошибке в роддоме. А ей-то что? Она и свинью выкормит! Сама такая!

Бросова встала со своего неуютного ложа, больше похожего на орудие пыток, и, качаясь, направилась к окну. Двигаясь, она размышляла, осилит ли она путь до казино или где-нибудь на полпути завалится? Хьюстон почти не ощущала своего тела: оно все словно занемело, как отсиженная нога, и стало чужим, – ей даже хотелось потрогать это постороннее тело, чтобы узнать, какое оно, на что реагирует, но на это пока не было сил.

Сейчас для Наташи было крайне важным вспомнить одну историю, которая происходила с ней когда-то, но со временем почему-то почти полностью стерлась из памяти. Детали этой истории уже несколько раз всплывали в ее памяти, но она никак не могла их подробно рассмотреть, и они вновь исчезали, оставляя после себя только несколько неопознаваемых штрихов. Бросова помнила только то, что чем-то занималась, перед ней были какие-то предметы, в деле участвовала бумага, что-то было внутри, имелась даже сладковатая пыль, – но что же это было? Нет, она снова потеряла тонкую нить воспоминаний! Может быть, это происходило не с ней?

Она услышала, как перед окнами резко затормозила машина. Наташа посмотрела в окно. Это была белая «Нива». Из салона вышел молодой человек и пошел в сторону нетаковской подворотни. Хьюстон внимательно всмотрелась в идущего и только тут поняла, что это Саша. Она неуклюже повернулась и рванула в сторону входных дверей, но ее замотало из стороны в сторону, она чуть не упала, удержалась и, матерясь на свою неуклюжесть, остановилась, ожидая, когда Кумиров войдет в квартиру.

Дверь распахнулась, и в проеме возник Александр. Он неуверенно встал на пороге и начал всматриваться в полу темное пространство знаменитой василеостровской блатхаты семьи Нетаковых. Бросова замерла, не зная, как встретит ее Кумиров, который, может быть, очень многое услышал от отца или его бойцов, которым тоже было что порассказать об услужливой мулатке по кличке Хьюстон.

– Наташа?! – вопросительно прокричал вошедший и шагнул навстречу женской тени, запечатленной в дверном проеме. – Ты здесь, да? С тобой ничего не случилось? Как ты от них отделалась? Кто-нибудь помог? Тетя Соня?

Наверное, она именно сейчас должна закричать ему еще более громким, своим самым громким голосом: да, со мной кое-что случилось! Со мной случилось то, что в первый раз меня изнасиловали, когда мне было всего лишь четыре года. А дальше, ну что дальше?.. Все так и шло, пока я не встретила тебя. Но ты знаешь, наверное, это случилось слишком поздно, в том смысле, что слишком поздно для меня, потому что я уже стала очень плохой, слишком испорченной для нормальных отношений, и я это понимаю.

Нет, она ни за что не должна ему говорить этих слов, потому что тогда он уйдет и она снова станет тем, чем была до этой встречи. К тому же она ведь любит его, как, наверное, никого еще не любила, хотя влюблялась в мужчин, причем, как правило, все они были гораздо старше ее.

– Саша, я выпуталась, короче, они меня отпустили. Сама не знаю почему. Просто повезло. – Хьюстон шагнула навстречу Кумирову. Они крепко обняли друг друга и стали целоваться. – Ой, какой ты горячий! Ты не заболел? А я тут задубела, как в морозилке. Тоже, наверное, потом заболею. И клопы искусали!

– А я двух мужиков завалил! – Саша отстранился от Бросовой и посмотрел ей в глаза. – Ты понимаешь, я теперь убийца! Меня, наверное, уже ищут. Ты «новостей» не смотрела? По «ящику» еще ничего не показывали?

– Ты что, всерьез? Может быть, ты их только ранил? Как это случилось? На тебя напали? – Наташа дрожала. Улыбка еще не покинула ее лица, а в глазах уже сквозил азартный страх. – Ты им за меня отомстил, да?

– Я даже сам не знаю, как это получилось. Они действовали по приказу отца, а мне надо было ехать за тобой. – Глаза Кумирова блестели, на лбу выступила испарина. – У меня и раньше бывала такая злоба, а тут этот пистолет. Ну я тебе про него рассказывал, который я купил у одного наркоши.

– Я помню. Так ты их застрелил? Господи! Ужас какой! Что мы теперь будем делать? Тебя же арестуют! Сколько тебе дадут? – Ее руки гладили его лицо и волосы, касались одежды. – А ты скажи, что они на тебя напали и хотели убить. У них ведь тоже было оружие? А ты защищался! Даже если будет суд, может быть, тебе дадут условно?

– Мне ничего не дадут, потому что мы отсюда свалим! Что мы, зря для тебя загранпаспорт заказывали и чухонскую визу ставили? Пойдем скорей! – Саша крепко сжал запястье Бросовой, словно боялся, что она от него почему-то вырвется, и повел ее из квартиры. – Да даже если они меня сцапают, против меня ничего нет: дом я спалил, волыну сейчас в Неву выкинул, какие еще улики?!

– Правильно, Саша! Я бы их всех убила, если бы была мужиком! – Хьюстон воинственно смотрела перед собой. – Сволочи, ты их не жалей! А денег-то у нас нет?

– Деньги есть: я у папаши все, что мог, выгреб. В баксах там тонн двадцать будет. Думаю, нам этого на первое время хватит. А потом что-нибудь придумаем. Может быть, и вернемся, когда все затихнет. – Кумиров вел Наташу за руку к белой «Ниве». – Ты ведь тут вообще не при делах – на тебе при любом раскладе никакого криминала не может быть. Давай лезь в машину!

– Ой, да тут Костик спит! Где ты его нашел? – Бросова ежилась и вздрагивала всем телом. – Фу ты, до чего я закоченела, никак не могу отойти! Или это из-за твоих рассказов меня так бьет? Даже не знаю. А что Костик, тоже с нами?

– Да нет, зачем это нужно?! – Саша завел машину и включил музыку. В эфире звучала довольно старая песня в новой обработке. Кумиров с улыбкой покосился на Наташу: – По сути, это про нас с тобой, только другими словами.

 
Растопырились голые ветки,
Лужи смотрят глазами земли:
Мы впервые с тобой не в клетке,
Мы впервые с тобой одни.
 

– Да, я ее уже слышала. Действительно, похоже. Мы с тобой вроде как под угрозой, а вроде как и на свободе. Интересно! – Хьюстон вновь посмотрела на спящего на заднем сиденье мальчика. – А куда мы его денем?

– Давай сдадим его на хранение Данилычу: у него Костик будет в безопасности. – Саша закурил две сигареты, и одну протянул Бросовой. Они уже сворачивали на Средний проспект. – Родителям-то он не очень и нужен. Да нет, мать, наверное, с ним бы еще возилась, но она уже несколько лет в каком-то полуобмороке: «колес» нахавается и качается из стороны в сторону, как великий йог.

– Ну уж ты скажешь так скажешь! – Наташа рассмеялась. – Мы когда в Чухляшку приедем, часов через пять, да? И сразу что-нибудь такое сделаем, да? Ты же знаешь, меня всегда от кошмаров на трах тянет.

– Меня, между прочим, тоже. – Кумиров взял Бросову за руку и повлек ее в свою сторону. – Это я от тебя заразился!

– Ой! Он уже готов! – продолжала смеяться Хьюстон. – А как это называется, автосекс, да?

Глава 30. Дачки и малявы

– Отсюда ходу минуть десять! – крикнул из метели Борис. – Если быстро пойдем, успеем за пять! Держись рядом, а то тебя еще машиной собьет! Они здесь носятся, как собаки бездомные! А разве можно на такой скорости да по такому гололеду?! Смотри, какие ледяные наросты! И ни одного милиционера! Хотя они тоже, знаешь, в основном слишком легкие деньги для себя ищут. Нам вон туда, если хочешь, держись за руку, а то в такой простокваше и потеряться можно. Потом опять ищи тебя десять лет!

Огненные иголки снега зло кололи лицо, ветер морозил тело, обледенелый асфальт коварно ускользал из-под мерзнущих ног. До чего им было только что тепло и спокойно в метро! Но они были вынуждены подняться наверх и выйти наружу, чтобы не подвести Федора Даниловича, который поехал на своем автобусе собирать остальной безнадзор.

– А где это? – Олег много раз слышал про это место, но сам здесь до сих пор ни разу не был: не случилось повода. – Мне говорили, вроде где-то на набережной. Там еще рядом всякие больницы для маньяков.

– Да здесь весь квартал такой: администрация, суд, психбольница, женская тюрьма, даже удобно! Человека можно просто переводить из одной конторы в другую, даже никуда не нужно ездить! Она на берегу, раньше там еще очень большие деревья росли, а сейчас их почти все срубили. Не знаю, правда, зачем: чтобы сучья на людей не падали или чтобы по ним сбежать не смогли? А так-то это почти напротив башни, где для города питьевую воду набирают. Правда, Нева там такая грязная, что уж и не знаю, какой враг додумался нас такой отравой поить. Вообще все эти дома очень похожи: красный кирпич, решетки, охрана, а людей не видно, – объяснял старший брат, сморщив свое ставшее от холодного ветра синего цвета лицо. – Сейчас перейдем трамвайные пути, дойдем до угла и там пойдем налево вдоль реки. Здесь все так просто, что даже нельзя ошибиться! Ты умеешь быстро ходить?

– Конечно! Я и бегаю быстро, – добавил мальчик и предложил: – Давай пробежимся? Вон хоть до того угла?

– Ну это совсем не обязательно, – рассудил Следов. – Мы и так по времени пока вполне успеваем. В такую погоду заниматься спортом, честно говоря, не очень-то и тянет!

Они двигались действительно быстро. Ревень заметил, что Боря ходит так, словно играет в футбол, он даже вспомнил слово, которым ребята называли эту манеру: «мотать», то есть играть с возможным противником, пытаться его обмануть своими хитрыми маневрами. Олег наблюдал за ногами сводного брата и ожидал, что тот очень скоро сам в них запутается, но Борис все так же резво продолжал ходьбу.

– Мы с тобой даже рано придем! – Следов прищурился и посмотрел на квадратные часы, нависшие над их головами. – Вот увидишь, из наших там, наверное, еще никого не будет! Мы с ними только что в центре города по одному делу встречались, а им надо еще ребят забрать, – они даже опоздать могут.

– Так мы чего, на улице будем стоять? – замедлил шаг Ревень. – Или нас все-таки куда-нибудь пустят?

– А мы пока в одно место зайдем, хочешь посмотреть, как передачки принимают?

Они повернули налево, оставив за спиной шевелящийся транспортом Литейный мост. Теперь ветер толкал их в спину, словно поторапливая к месту назначенной встречи, а справа по набережной катились машины и заглушали их голоса.

– Мы туда просто зайдем, как будто что-то хотим узнать, потопчемся и выйдем.

Из серо-молочной вьюги навстречу братьям вынырнули двое мужчин в военной форме. Борис мягко коснулся брата своим локтем, острие которого отчетливо почувствовалось даже сквозь надетый на молодом человеке китайский пуховик едко-зеленого цвета с обширной рекламой прошлогодней антиспидовской кампании, в которой он принимал самое активное участие. До Олега донеслось:

– Они – оттуда!

– А наши не уйдут, пока мы ходим? – Мальчик посмотрел наверх, где могло находиться лицо его долгожданного брата. – Подумают, что мы их не дождались или вообще не приехали.

– Как это – не приехали? Что ты говоришь? Я Данилыча еще никогда не подводил! Раз он сказал: надо быть, значит, я через себя перекувырнусь, а буду! – Следов закашлялся, захрипел и изменившимся, чужим, как у зомби из ужастиков, голосом, похожим больше на скрежет лифтового механизма, продолжил: – Да нет, никуда они, конечно, не денутся! Им еще надо пропуска оформлять. Могут и вообще отказать! Скажут: мы вас сегодня не пустим, и все! – Голос Бориса постепенно возвращался к своему привычному звучанию, иногда дрожащему на особенно высоких нотах. – А что ты им докажешь? Это же менты! Ты не смотри, что они тут в военной форме ходят, – это у них просто такое подразделение по типу вояк существует. Знаешь, какие здесь строгости? Мало ли кто пройдет да мало ли что с собой протащит? По дороге может ведь кому-то из заключенных передать. А они этого больше всего и боятся!

– А люди что, там свободно разгуливают? – удивился Олег. – Ничего себе в рот компот! Мы оттуда вернемся?

В клейкой пурге, бесцеремонно облепившей идущих назойливо лезущим за воротник и под рукава снегом, иногда угадывались контуры людей: они двигались навстречу братьям и проходили мимо, напоминая скоплениями снега на темной одежде ожившие кости домино.

– Нет, Олежка, здесь другая система. Если осужден работник правоохранительных органов или депутат, в общем кто-то от власти, он может написать заявление, в котором попросит администрацию оставить его здесь на весь положенный срок. Если местное руководство не возражает, тогда этот человек никуда больше не отправляется, а работает на кухне, в автохозяйстве, в библиотеке, там, куда его возьмут. Вот эти-то люди в основном и могут оказаться на пути экскурсантов, и им-то проворный посетитель и может передать что-нибудь запрещенное. А здесь во время экскурсии вообще никому ничего не положено передавать! – закричал вдруг Следов.

– Да если по-серьезному захочешь, то можно что надо и в другом месте заныкать. – Ревень поскользнулся и, чтобы не упасть, инстинктивно бросил ладонь на тонкое предплечье брата. Тот, наверное, столь же неожиданно для самого себя накрыл своей ладонью его замерзшую ладошку, на которой болталась тонкая рваная рукавица, найденная в доме его новой семьи и, как мальчик догадывался, наверняка усердно изжеванная живущим здесь зверьем. Олег вернул себе равновесие, но не стал сразу возвращать свою руку и продолжил: – Я тебе скажу, те же уличные пацаны, они знаешь какие хитрожопые? Они тебе в два счета любого мента на сто очков обставят!

– Ну уж и любого! Если бы они были такие умные, то и здесь бы, да и в других местах никто не сидел! – Борис снял руку. – А в этих стенах знаешь сколько народу томится? Эти ребята начинают еще со спецшколы, – туда до четырнадцати лет направляют, пока еще под суд нельзя отдавать. Потом они в спецПТУ или колонию залетают, а уже позже – сюда. Те, кто помладше, в другом изоляторе сидят, а здесь только для взрослых.

– А сколько их здесь? – Олег тоже освободил предплечье брата. – Человек сто? Двести?

Никогда не угадаешь! Больше десяти тысяч! Это в пять раз больше, чем положено! Эта тюрьма уже в книгу рекордов Гиннеса занесена! – Следов даже остановился и указал куда-то наверх заснеженной рукой. – Какие здесь могут быть права человека?! Мало того что за решетку спрятали, да еще и условиями содержания истязают! Если бы ты знал, в каких условиях матери с маленькими ребятишками находятся!

– А как же они здесь живут? – Мальчик вспоминал разные рассказы о тюремной жизни и думал, что человек-то ко всему может привыкнуть, даже, наверное, и стоя спать сможет, если по-другому вдруг запретят. Они-то с отцом чего только за время своего бомжевания не натерпелись! – Ну не умирают же все подряд? Кто-то ведь выживает?

Здание было построено ступенями, и сейчас ребята подходили к той части, которая метров на десять выступала вперед, оказываясь на самой границе пешеходного тротуара.

– Как?! Спят в очередь или по двое на койке. А койки по обеим сторонам и в три яруса! Да что я тебе все рассказываю! Сейчас пойдем, нам экскурсовод все расскажет. А если я тебе сейчас все распишу, так тебе потом и слушать его будет неинтересно. Сейчас уже придем. Кто-то и умирает, конечно, тот, кто послабее, у кого нервы сдают. Здесь и самоубийства бывают. Конечно, охрана делает все, чтобы этого не случалось, но человеку разве запретишь? Такое придумывают, что ни у одного фантаста еще не описано! – Борис снова сократил темп ходьбы и показал спутнику на массивные двустворчатые двери с глазком: – Слева – это вход в тюрьму, мы через него на экскурсию пойдем. Видишь вывеску? Это главный вход. Там такой накопитель специальный. Помногу в него не пускают. Вначале нас с двух сторон закроют, а потом уже будут документы проверять и пропуска выдавать, а то, знаешь, мало ли кто сюда просочится – могут таких дел натворить, что вся тюрьма загудит!

– А ты что, уже был здесь? – Мальчик на ходу пытался прочесть запорошенную снегом вывеску, которую они уже миновали, и для этого выворачивал назад шею. – Все так хорошо знаешь, словно в школе про эту тюрьму все выучил.

– Конечно, и не один раз. Мы сюда и наркоманов, и проституток водим. А уж безнадзор – это чаще всего. – Следов машинально смахнул обледеневшую под его носом каплю. – Пусть ребята знают, чего им в жизни надо бояться! Чтобы стать человеком, совершенно не обязательно лучшие годы в тюрьме провести! Это тебе и не я один скажу, а любой нормальный человек.

Они сделали еще несколько шагов вперед. Здесь строение вновь имело глубокий вырез, образовывавший ограниченный тремя стенами двор. Олег увидел слева от себя ограду, за которой светилась вывеска кафе и различались люди, они пили, курили и улыбались. Звучала негромкая музыка, на асфальте стояли пустые бутылки и жестяные банки.

«Ничего себе! – подумал мальчик. – У них тут за стенкой родичи или друзья в таких тяжелых условиях живут, а они себе от души балдеют! Вот жизнь-то какая: каждый хочет радоваться, пока ему такой фант выпадет!»

Ребята дошли до следующего выступа. Здесь было много людей. Они входили и выходили в двери, которые не успевали закрываться из-за непрерывного потока. Братья тоже зашли внутрь, там сразу повернули направо, поднялись по ступенькам, прошли вперед, подталкиваемые посетителями и их увесистой поклажей, одолели двойные двери и оказались в большой комнате, густо заполненной народом. Здесь были мужчины и женщины, инвалиды и беременные, дети и старики, богато и бедно одетые, с улыбками и печалью на лицах, с огромными торбами и скромными сверточками. Несмотря на многолюдье, оказалось довольно тихо. Вначале Олег даже посчитал это несколько странным, но позже сообразил, что, наверное, люди сдерживают себя, чтобы не навредить тем, кому они предназначили свои дары.

С правой стороны помещения темнело несколько окон, выходящих на улицу, а с левой – светились окошечки, каждое из которых обросло темной, словно траурной, гирляндой посетителей. Каждый ожидал своей очереди предъявить в окошко привезенные еду и вещи. Одно окно не работало, и в нем виднелась откормленная кошка.

«Ее, наверное, никто не обидит, – подумал Ревень. – Как же! Если кто заметит мучителя, потом тем, что внутри, еще хуже будет!»

Вдоль всех стен и посредине зала стояли столы и лавки. На них пришедшие распаковывали свои вещи. На стенах висело множество всяких бумаг с густыми заголовками «Правила», «Инструкции», «Порядок», «Запрещается» и другими такого же рода.

Борис поманил брата за собой, и они осторожно пошли между людьми, стараясь никого не толкнуть и ни на ком не задерживать свой взгляд. Некоторые из стоящих узнавали Следова и тихо с ним здоровались. Он спрашивал, как у них дела, и ребята шли дальше. Когда они проходили мимо окна, в котором дремала кошка, Олег подошел к ней и стал аккуратно гладить ее по голове и чесать за ушами. Она замурлыкала и стала лениво выпячивать спину.

«Брат говорил, здесь отовсюду следят и даже на видик записывают, – вспомнил Ревень. – Наверное, они подумают, что я специально ее ласкаю, чтобы на всякий случай себя добрым пацаном представить. Ну и пусть так, это их дело, а я взаправду люблю всяких животных. У нас даже в подвале Мурка жила, да она потом, правда, куда-то исчезла. Может, ее гопники забили, а может, и крысы зажрали, – они там такого размера выскакивали, будто поросята».

– Ладно, пойдем, нам уже, в принципе, пора, – позвал мальчика Борис. Они направились к выходу, бросая на посетителей последние взгляды. – Главное здесь я тебе показал: видишь, сколько людей, они приезжают со всех концов СНГ и даже из других стран. Многие привозят своим близким последнее, что у них осталось, многие уже и живут в долг, так их эта тюрьма разорила. Представляешь, кто-то хотел свою жизнь резко улучшить, а оказался здесь и стал еще большей обузой для тех, кому он еще небезразличен. Это еще ничего, пока они в Питере сидят, суда ждут, а потом их куда-нибудь отправят в тайгу непролазную, – каково родным будет туда добираться!

– Ой, что это? – Мальчик с удивлением проследил за стремительным полетом свернутой кульком бумажки, которая упала перед их ногами. Он внимательно посмотрел на асфальт и различил среди уличной грязи еще несколько таких же кульков. Все они на своем острие были чем-то обременены, наверное грузиком, для лучшего полета.

– Это называется малява! – с готовностью ответил Борис и нагнулся. Он взял один из кульков и выпрямился. – Если ты его развернешь, то внутри найдешь обращение к тем, кто на воле, может быть, к родственникам, может быть к сообщникам. Те, кто сидят, сворачивают из газет огромные трубы, каждая метров по пять, и из них пускают свои малявы. Да это в музее тоже покажут. В такую штуку как дунешь, письмо на середину Невы может улететь. Представляешь, какая сила! Вот здесь чего придумали!

– Да, мне бы никогда такое в голову не пришло! – с восторгом сказал Ревень. – Это они как первобытные люди все изобретают.

– Ну! – воскликнул старший брат. – У них ведь каждый день обыск делают, все, что запрещенное находят, отбирают, а они снова делают, – газеты-то каждый день положено приносить! Вот штука какая!

Ребята вышли во двор. Сквозь снежный тюль они различили автобус Бороны, стоявший напротив главного входа. На тротуаре виднелись фигуры подростков.

– Вон, смотри, наши уже все, кажется, собрались. – Следов резко рванул вперед. – Давай подойдем скорее.

Олег хорошо запомнил Плещеева, когда тот со своей командой захватил его на хате Носорога. Сейчас, правда, Петрович был одет несколько иначе и выглядел очень солидно: на нем была роскошная светло-коричневая дубленка, а на голове какая-то нерусская шапка из пушистого меха. Он был в очках и напоминал одного мужика из больших городских начальников, которого Ревень иногда видел по «ящику».

Ребят здесь собралось человек десять, часть из них Олег уже раньше видел: кого-то на Козьем рынке, кого-то во время ночной кормежки, кого-то в говнюшнике на «Пионерке». Пацаны кучковались по два-три человека, ходили взад-вперед вдоль здания, будто у них тут ожидаются какие-то действительно важные дела.

Была здесь и инспектор тетя Соня. Около нее околачивался Ванька Ремнев. Ребята говорили, что у них там шуры-муры, но толком пока никто ничего не знал, может быть, это все и придумали, хотя какая в том разница? Подумаешь, тайны какие! Говорят, если бы не Морошкина, то Ремня бы давно уже бандиты грохнули, а она вот за него заступилась, и все от Ваньки отстали. Вот это, конечно, здорово, такую защитницу иметь: у нее же и пистолет есть, да она и других ментов может запросто натравить! А кто ж с ментами станет связываться, какой нормальный человек, – только разве что полудурок какой-нибудь!

У дверей стоял Данилыч со своей женой тетей Зиной, которая, как говорил Борис, очень помогает мужу в работе с безнадзором и тоже будет работать в приюте. Борона о чем-то беседовал с Петровичем, и оба они иногда очень озабоченно смотрели на кого-то из ребят. Наверное, Федор рассказывал Плещееву о пацанах, о которых знал, наверное, куда больше, чем их собственные родители.

Глава 31. В гостях у Никандрушки

Игорь Семенович отправился на встречу с Никандром с эскортом из трех машин. Впереди и сзади шли черные «мерседесы», а в середине – любимец Кумирова «лексус». Стекла во всех машинах были затемнены, и никто не смог бы различить Кумирова, расположившегося посредине заднего сиденья японского автомобиля.

Аудиенция Никандру была назначена в частном комплексе «Калигула», который разместился в старинном особняке в одном из центральных парков города. Это место вполне оправдывало свое название по ценам, хотя при внимательном ознакомлении не поражало комфортом. Игорь был здесь с Мстиславом и большой разномастной компанией несколько лет назад сразу после открытия заведения, и его покойный друг тогда же заметил, что это определенно удачное место для суицида, особенно группового. В свой первый визит в «Калигулу» друзья учинили знатную пирушку. Игорь совсем незаметно, но очень плотно напился и, оставшись каким-то образом в одиночестве возле фонтана, предался нервозным воспоминаниям.

Расположенность Кумирова к воспоминаниям вызвала сравнение им комплекса с одной из больниц, в которой ему пришлось провести наиболее мрачные в своей жизни дни, с каждым новым анализом все с большим отчаянием убеждаясь в постигшем его СПИДе. Тогда он вспоминал, как пели себя больные в тех заведениях, где он успел побывать за свою бурную жизнь. На отделении хирургии, куда его занесло еще в конце семидесятых с аппендицитом, пациенты спорили и даже скандалили с санитарками и медсестрами, пускались в длительные дебаты с врачами, сбегали при случае за территорию попить пивка или чего-нибудь покрепче. В инфекционной больнице, где он очутился в начале восьмидесятых с гепатитом, больные также «качали» свои права, а некоторые даже умудрялись исчезать на выходные из палаты.