Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Часть вторая

В КРЫМСКОМ ПОДПОЛЬЕ

Революция шла на убыль, когда я и мой друг Зайцев приехали в Крым.

Крым встретил нас сияющим солнцем, цветущими садами, всей своей весенней красотой. Мы вышли из вагона в Симферополе.

Очарование весны развеялось, как только мы вступили на улицы города. Нищета так же тяготела над Крымом, как и над всей Россией. Мы на первых же порах встретились с гнетущей безработицей.

Крымский союз РСДРП временно поселил нас на конспиративной квартире в самом глухом углу Симферополя, в Татарской слободке, где уже жили пятеро кавказцев, бежавших из Гори после разгрома революционного движения в Грузии. Чтобы добраться до этой квартиры, надо было пройти по узким извилистым переулочкам, где могли разминуться только два пешехода. Переулочки разветвлялись, вели в тупики, и нужно было обладать хорошей памятью, чтобы не сбиться с пути. Ночью слободка замирала, и на путника, пробиравшегося по темным тесным переулкам, нападала робость. Полиция весьма редко и неохотно сюда заглядывала.

Конспиративная квартира состояла из одной большой комнаты без окон и с двумя выходами. Один из них был хорошо замаскирован и служил запасным – на случай налета полиции. Освещалась комната застекленным отверстием в потолке.

Большой ящик вместо стола, несколько табуреток, мангал (род очага) для варки пищи, закоптелый пузатый чайник, кастрюля, сковорода, цыновки, на которых спали обитатели комнаты, – вот и весь инвентарь конспиративной квартиры.

Наши новые товарищи жили коммуной. Один из них, художник, подолгу сидел во дворике, под тутовым деревом, и рисовал. Но, видимо, симферопольские обыватели мало интересовались произведениями живописи. Работа художника давала очень мало средств в общую кассу коммунаров. Трое товарищей работали на предприятиях: один заготовщиком в обувной мастерской, другой портняжил, третий служил на железной дороге. Пятый наш сожитель был безработным.

Жили коммунары впроголодь. Симферопольская партийная организация располагала очень скудными средствами и не могла ничего уделить нам.

В коммуне мы, приезжие из Питера, пробыли недолго. Зайцев, по профессии наборщик, ушел работать в подпольную типографию. Меня направили в Севастополь.

Сообщая мне севастопольскую явку, связанный с нами член бюро Крымского союза деревообделочников, столяр «товарищ Степан», посоветовал не говорить, что я большевик, – иначе севастопольская организация, руководимая меньшевиками, постарается поскорее отделаться от меня.

– Что же, большевиков там нет? – спросил я Степана.

– Во время восстания почти всех арестовали, – ответил он.

Севастополь только что пережил бурные дни восстания на крейсере «Очаков», закончившегося трагической гибелью лейтенанта Шмидта и его соратников.

Крейсер «Очаков», присоединившись к восстанию флотских экипажей Севастополя, пытался увлечь за собой весь Черноморский флот. Но царские власти, наученные примером «Потемкина», зорко следили за флотом. При первых же мятежных сигналах «Очакова» жестокий огонь крепостной артиллерии прекратил его призывы. В то же время пехота кольцом ружейного и пулеметного огня охватила восставшие флотские экипажи. Восстание на берегу еще не успело развернуться, как мятежный «Очаков» уже погибал в огне под ударами снарядов.

Ноябрьское восстание севастопольцев было так же потоплено в крови, как и восстание кронштадтцев в октябре. Кроме сотен матросов, погибших во время восстания и казненных по суду, 1611 матросов были осуждены и отправлены на каторжные работы в Сибирь.

Приехав в Севастополь, я не послушался совета Степана. Результат сразу же сказался: на следующий день местные руководители-меньшевики предложили мне ехать в Евпаторию, чтобы наладить революционную работу в стоявшей там казачьей сотне. Я пытался возражать:

– Я моряк, знаю матросскую среду, имею опыт работы среди моряков и настаиваю, чтобы меня использовали именно на этой работе.

– Комитет предлагает вам ехать в Евпаторию. В Севастополе работа налажена и работники есть, – ответили мне.

Пришлось ехать. Со мной направили товарища, который должен был связать меня с казаками.

Пароход отходил ночью. В море нас застал шторм. Я стоял на палубе, никого из пассажиров не было. Вспененные брызги летели на палубу, пароход кренило с одного борта на другой. Одежда на мне вся вымокла, но я не уходил с палубы и смотрел на бушующее море. Оно представляло собой грозную, величественную картину. Сквозь черные тучи временами проглядывала луна и, блеснув расплавленным серебром по верхушкам волн, опять скрывалась. Шторм так же внезапно прекратился, как и начался. Небо очистилось, склонявшаяся к закату луна освещала косыми лучами утихающее море.

К Евпатории пароход подошел, когда солнце уже нещадно палило. На пляже видны были купальщики.

Город жил ленивой жизнью. Днем он казался вымершим и оживлялся только по утрам, когда курортники выходили на пляж, а рыбаки сгружали из карбасов камбалу. По вечерам бульвар оглашался нестройной музыкой.

С сотней казаков я провозился больше месяца: организовал кружок из пятнадцати человек, познакомил их с программой и задачами партии, рассказал о значении революции 1905 года, о причинах матросских восстаний в Черноморском флоте. Занимались мы днем, в рощице, недалеко от казарм. Казаки считали, что жаркий полдень – самое безопасное время для нелегальных собраний. Офицеры в это время сидят по своим квартирам, спят или дуются в карты.

Казаки внимательно вслушивались в мои рассказы и задавали мучивший их вопрос:

– Отберут революционеры землю у казаков или не отберут?

– У кого много, у тех отберут, – отвечал я, – и передадут тем, у кого земли нет или мало.

– А говорят, что «иногородним» отдадут нашу землю. Не отдадим! Драться будем с оружием в руках, а не отдадим!..

Долго и упорно пришлось разъяснять казакам политику партии по земельному вопросу.

Работа с казаками отнимала у меня немного времени, и я познакомился с рыбаками. Почти все они наряду с рыболовством занимались контрабандой, ладили с пограничниками и враждовали с полицией, которая их весьма побаивалась.

Долго работать среди рыбаков мне не пришлось. Я получил от Крымского комитета вызов в Симферополь.

Здесь мне сообщили, что по решению комитета я должен отправиться в Керчь, в распоряжение местной партийной организации.

На этот раз я надолго простился с Симферополем. Зайцева я больше никогда не встречал, но слышал, что он был осужден и сослан в Киренск.

Керчь – уютный городок, он мне понравился. Над тихой бухтой высилась скалистая гора Митридат. Дома располагались на ее склоне уступами. Часть города раскинулась по равнине. Там, вдали, за домами, виднелся металлургический завод. Порт придавал городу специфический приморский колорит.

Хозяин явочной квартиры рабочий-металлист Горн встретил меня дружелюбно. Он жил с женой и маленькой дочкой. Жена накормила меня обедом, а сам он пошел сообщить товарищам о моем приезде.

Поместили меня в квартире литейщика Василия Петрова, в одной комнатке с токарем Авивом Михно.

Авив еще до 1905 года отбывал в Архангельске ссылку, а теперь работал на механическом заводе Золотарева. Это был человек лет двадцати восьми, высокого роста, плечистый, с русой небольшой бородкой, такими же шелковистыми усами. Принял он меня хорошо.

Дня через два после моего приезда состоялось решение городского комитета РСДРП направить меня в порт, на землечерпательный караван, где сильно укрепились черносотенцы.

Когда после заседания комитета мы с Авивом шли домой, он сказал мне:

– Нелегкая у тебя будет работа: черносотенцы крепко засели на землечерпалках и среди грузчиков. Особенно трудно будет у грузчиков: там хозяйничает их старшина Бескаравайный, глава здешних черносотенцев. Никто из наших к ним проникнуть до сих пор не мог. Выгоняли, а то и били. Тебе придется держать ухо востро!

Социал-демократическая партия в Керчи была представлена главным образом меньшевиками. Рабочие обоих механических заводов, табачной фабрики Месаксуди, портовые грузчики и значительная часть кустарей находились под их влиянием.

Целыми днями толкался я на пристанях землечерпательного каравана, среди матросов, рабочих землечерпалок и шаланд, среди грузчиков, присматривался к жизни портовиков, прислушивался к их разговорам,

Все погрузочно-разгрузочное дело захватили в свои руки подрядчики, которые были связаны с портовой и судовой администрацией. Подрядчики жестоко эксплуатировали разрозненную массу грузчиков, спаивали их водкой и обсчитывали при расчетах. Опорой подрядчиков был Бескаравайный.

Мои скитания по пристаням и разговоры с рабочими ни у кого не вызывали подозрений: меня принимали за безработного, ищущего работу. И я мог стать грузчиком, но решил пробраться на землечерпательный караван: там было больше квалифицированных рабочих, и оттуда, как мне казалось, будет легче влиять на всех рабочих порта.

Землечерпательная кампания еще не начиналась; на судах шел ремонт. Однажды, слоняясь по пристани, я услышал голос с землечерпалки «Виктор Шумский»:

– Эй ты, парнюга, иди-ка сюда!

Я поднялся на палубу. Меня встретил боцман.

– Ты что, работу ищешь?

– Да. Ищу.

– Что умеешь делать?

– Всю черную работу могу делать.

– За что уволили?

– За выпивку, – ответил я смущенно.

– Ладно. На работу приму, но если будешь прогуливать или пьяный попадешься мне на глаза – прогоню. Эй, Беспалов! Вот тебе помощник, принимай!

Беспалов устанавливал и ремонтировал трубопроводные системы на судах. Работал он вместе с сыном. Был угрюм и молчалив и, видимо, основательно попивал, но работал споро, хорошо, крепко и чисто.

С работой водопроводчика я был знаком и потому оказался помощником сметливым. Это с первых же дней расположило старика в мою пользу. Я таскал трубы, подавал тяжелые цепные ключи и очищал от грязи места, где предполагалось прокладывать новые трубы.

Проработав на землечерпалке несколько дней, я решил осторожно «прощупать» старика, выявить его настроения. Я завел разговор о Государственной думе:

– В газете Пишут, что скоро в думу выбирать будут. Мы что, тоже?

– Не нашего ума дело. Много будешь думать – без головы останешься, – мрачно ответил Беспалов.

– А как же в газете пишут, что рабочим тоже выбирать надо?

– Кому пишут, а кому и пропишут, – проговорил старик многозначительно.

На этом пока наша беседа и закончилась.

Постепенно знакомясь с рабочими, с их экономическим положением, настроениями и отношением к недавним революционным событиям, я пришел к выводу, что работу надо начинать с молодежи.

Кадровые рабочие порта и землечерпательного каравана работали здесь с молодых лет. Они обычно имели свои домики с огородиками, коровенкой или козами. Администрация создала для рабочих сложную градацию служебных степеней. По этой лесенке двигались те, кто были покорны воле хозяев. Семьи наследственных портовиков жили замкнутой узкоцеховой жизнью. Старики держали молодежь «в ежовых рукавицах» и строго относились ко всякому «вольнодумству».

Администрация порта старалась держать себя с рабочей массой «по-родственному». Стариков нередко приглашали на совещания по разным техническим вопросам. Мне было ясно, что со стариков работу начинать нецелесообразно. Я стал тщательно изучать молодежь.

Сын Беспалова, Андрей, учился на вечерних технических курсах и мечтал стать судовым механиком. С ним я скоро сдружился. Мы часто сидели на берегу и беседовали на разные темы.

Я осторожно вводил его в курс политической жизни, рассказывал о революции, о восстаниях во флоте. Андрей спрашивал, зачем существуют тайные партии и почему они идут против царя. В присутствии отца я отвечал на такие вопросы сдержанно и туманно. Старик вставлял свои реплики, вроде: «Кто от нужды, а кто и от жиру в революцию идет… А нам что, была бы работа».

В разговорах с Беспаловыми иногда принимал участие кочегар Данило. Это был украинец, добродушный парень, служил в армии и немного не доехал до Маньчжурии; мир с Японией вернул его в Россию. Захваченный революционной волной в дороге, он был выброшен на берег Черного моря, в Керчь. Веселый, непосредственный, Данило вносил в наши беседы большое оживление. Старик Беспалов ругал его: «Болтун ты! Болтаешь, а сам не знаешь – что к чему».

Во время обеденного перерыва Андрей читал мне и старику местную газету. Стали подсаживаться к нам и другие рабочие. Сообщения о революционных волнениях в той или иной части России увлекали молодежь. Молодые рабочие не всегда правильно улавливали суть событий. Я сам, а иногда и через Андрея помогал им разобраться в том, что происходит в стране.

Так расширялся круг моих связей с молодежью.

Андрей в беседах со мной приобрел кое-какие сведения. Его уже не удовлетворяли разговоры о политике «вообще», он требовал подробностей о революции и о революционерах. Получалось, что чем строже предостерегал его отец от политических разговоров, тем сильнее он стремился к ним.

Однажды я предложил Андрею пригласить несколько наиболее серьезных ребят собраться ночью на горе Митридат и там подробнее поговорить о политике.

Он привел пять человек. Я им рассказал о революции 1905 года: о расстреле рабочих 9 января, о борьбе матросов Черноморского и Балтийского флотов, о всеобщей забастовке и о манифесте царя. В первой беседе я еще ничего не говорил о большевистской партии и о Ленине.

Когда я кончил, ребята долго молчали. Молчал и я.

Потом сразу заговорили все:

– Почему революционеры с нами не ведут бесед?.. Ведь, наверно, в Керчи тоже есть революционеры?

Ребята меня революционером не считали. В их представлении революционер – обязательно студент, а я был такой же рабочий, как и они.

Все же с вопросами о революции, о рабочем движении стали обращаться ко мне. Я отвечал, продолжая, из осторожности, скрывать, что я – революционер-большевик.

Так вокруг меня образовалась группа молодежи. Мы как бы случайно сходились, коротко беседовали и расходились. В течение апреля мои связи с молодежью укрепились настолько, что можно было перейти к регулярным беседам на политические темы.

Мы часто собирались в степи, за городом; я рассказывал яркие эпизоды революционных восстаний. Картины баррикадных боев в Москве и в других городах разжигали воображение моих слушателей.

Однажды во время обеденного перерыва на землечерпалке я рассказал, как рабочие дружными забастовками добиваются сокращения рабочего дня. Данило, сжав кулаки, громко проговорил:

– Эх, наших бы тряхнуть да тоже рабочего денечка сбавить!

– Ну, наших не скоро раскачаешь, – ответил Андрей. – Один мой батя чего стоит.

– Чего там батя! – не унимался Данило. – Не батям, а нам надо действовать!

Подсевшие к нам старики на этот раз промолчали. Однако брошенная Данилой мысль возбудила ребят, и они к этой теме стали все чаще возвращаться.

Так, опыт показал, что избранный мною путь работы с молодежью правилен и что я смело могу опираться на молодежь, а через нее действовать и на всю рабочую массу.

Из молодых рабочих я отобрал наиболее надежных и устойчивых и с согласия комитета ввел их в партийный кружок.

Молодежь землечерпалки «Виктор Шумский» целиком была вовлечена если не в кружки, то в политические беседы.

Однажды после работы мы с Андреем и Данилой стали обдумывать, как нам заняться с молодежью других судов.

– Надо всех собрать после работы на берегу и переговорить с ними, – предложил Данило.

– Это не годится, – отозвался Андрей. – Собери всех, а они сегодня же и разнесут по всему городу.

– Правда, нельзя так, – поддержал я Андрея. – Попасть в лапы к жандармам всегда успеем. Не будем спешить, надо втягивать постепенно, поодиночке, выбирая не болтливых, а устойчивых. Соберем сначала небольшой кружок, а там будем понемногу расширять…

Решили на первых порах выбрать по одному человеку от каждой землечерпалки и шаланды и составить из них особый кружок, с которым начну заниматься. Ответственным организатором кружка поставили Андрея, что весьма его обрадовало.

Так среди рабочих города Керчи мы начали развертывать политическую работу.

ЯВОЧНЫМ ПОРЯДКОМ

В апреле Керченский комитет РСДРП решил организовать предмайскую ночную массовку. Мне было предложено привести как можно больше портовых и караванных рабочих. Я поручил Андрею и Даниле созвать на массовку всю нашу молодежь. Часть молодежи была выделена в патрули – охранять массовку от внезапного налета полиции.

Массовка была многолюдной. Одних только портовых рабочих было более ста человек. Собравшиеся задавали много вопросов. На массовку проникли эсеры; завязалась дискуссия. Эсеры призывали к индивидуальному террору, расхваливали свою партию и ее программу. Однако овладеть массовкой им не удалось.

Массовка кончилась под утро. Полиция знала, что где-то за городом происходит собрание рабочих, но двинуться в степь, в непроглядную тьму, боялась. Полицейские решили дожидаться возвращения участников массовки на окраине города. Но наши ребята провели людей кружными путями к противоположному концу города. Свыше трехсот участников с песнями спустились с горы на центральные улицы. Постовые полицейские тревожно свистели. Обманутый отряд полиции бегом помчался наперерез демонстрации, но никого уже не застал: сеть темных переулков поглотила демонстрантов, и все они благополучно разошлись по домам.

Массовка кончилась под утро.

Массовка и ночная демонстрация с песнями произвели на рабочих и особенно на молодежь огромное впечатление. Несколько дней обсуждалось это небывалое событие. Многие пожилые рабочие, увлеченные на массовку молодежью, переживали внутренний перелом; было видно, что массовка значительно подорвала их консерватизм. Они стали внимательно прислушиваться к политическим разговорам.

Наша связь с рабочими всех судов значительно упрочилась. Мы решили постепенно готовить портовиков и команды землечерпалок к борьбе за сокращение рабочего дня. Наш план сводился к следующему: рабочие судов каравана явочным порядком сокращают рабочий день с одиннадцати с половиной до девяти часов. В назначенный день, как только рабочие будут достаточно подготовлены к этому, они выйдут на работу не в шесть часов утра, а в семь; полчаса отводится на обед, а работу кончат не в пять с половиной, а в четыре с половиной часа вечера. Накануне назначенного дня, перед окончанием работ, на бортах всех судов и на дымовых трубах крупными буквами мелом будет написано, в котором часу на следующий день приступать к работе и когда кончать. Мы собрали ребят из обоих наших кружков и познакомили их с этим планом. План они одобрили. Для руководства кампанией избрали комитет из пяти человек под председательством Андрея. В комитет вошел и Данило.

Когда я доложил партийному комитету о плане проведения борьбы за сокращение рабочего дня, меньшевики меня не поддержали. Они заявили, что это авантюра, а не метод борьбы, что рабочих надо сначала научить «политическим азам», а потом вовлекать в движение. Я ответил членам комитета, что эту кампанию мы все равно будем проводить, что тактика организованных выступлений имеет большое воспитательное значение. Меня поддержали двое рабочих-меньшевиков, Авив и Павел. После этого комитет вынужден был согласиться с нашим планом и разрешил начинать кампанию.

Мы усилили агитацию за сокращение рабочего дня.

Мы собрали в степи наших активистов, еще раз рассказали им о плане борьбы за сокращение рабочего дня и решили спустя двое суток начать действовать.

Подготовка к завоеванию девятичасового рабочего дня шла довольно успешно. На всех судах были организованы группы агитаторов. Особенно активно в работу включились машинные команды.

В назначенный день, перед окончанием работы, на бортах и трубах судов появились крупные белые надписи: «Завтра выходить на работу в семь часов утра». Администрация отнеслась к этим надписям как к озорству. Боцманы, ругаясь, заставляли матросов стирать надписи. Но они были уже прочитаны. Между рабочими шли возбужденные разговоры.

Утром я пришел на пристань раньше назначенного часа. Рабочие уже собрались на берегу, а в порту и на судах не было никого, кроме администрации. На всех судах били склянки, призывающие на работу, но никто не шел.

Данило, подойдя ко мне, возбужденно заговорил:

– Смотри, никто не идет! Вот здорово получилось! Некоторые было пошли, но на них прикрикнули, и они вернулись.

– А кто гудок даст? – спросил я.

– А и верно, упустили!

– Ты сейчас объяви всем, что как только дашь гудок – пусть приступают к работе. Иди на «Шумского».

Данило вскочил на камень и громко, чтобы слышали все, прокричал:

– Слушайте! По гудку на «Шумском» приступайте к работе!

Администрация всех судов с удивлением смотрела на толпу и не понимала, в чем дело. На митинг не похоже, никто никаких речей не произносит, все стоят и словно ждут чего-то. Когда раздался гудок «Шумского», толпа всколыхнулась и начала растекаться по судам. Застучали молотки, заскрежетали напильники, зазвенели цепи, загрохотали лебедки. Рабочий день начался на час позднее, чем обычно.

Перед окончанием работ на трубах и бортах судов опять появились белые надписи, но уже не мелом, а масляной краской: «Кончать работу в четыре с половиной часа». Точно в это время все покинули свои места.

На следующий день повторилось то же самое: рабочие собрались рано, но ждали на берегу гудка, после которого и приступили к работе.

В порту появились жандармы. Но они застали всех за работой, и никаких инцидентов не было. Жандармы ушли. Вечером опять работу кончили раньше обычного.

Этот необычайный прием борьбы был так неожидан, что администрация ничего предпринять не смогла. Более короткий рабочий день был установлен явочным порядком. Капитаны и механики тоже были довольны: их рабочее время также сократилось.

Так мы успешно провели нашу первую атаку. Весь актив был радостно взволнован. Были рады и рабочие.

…На землечерпательных судах приступали к капитальному ремонту электрооборудования, а специалиста найти не могли. Я пошел к капитану «Шумского» и предложил свои услуги.

– Да ты разве с этим делом знаком?

– Да, я электромонтер и могу взяться за переоборудование всей электросистемы на судах.

– А что же ты молчал?

– Чернорабочим я нанялся потому, что другой работы не было. Я могу вам план работ по электрооборудованию представить.

– Вот оно что! Ну давай, попробуй.

– А какая ставка? – спросил я.

– Ставка? Надо посмотреть. Зайдем в каюту… Ставка по ведомости – два рубля в день. Как, устроит это тебя?

– Устроит.

Так я вновь возвратился на свою основную работу.

ОРГАНИЗАЦИЯ НЕЛЕГАЛЬНОГО ПРОФСОЮЗА

Победа в борьбе за девятичасовой рабочий день окрылила рабочих, настроение у них значительно изменилось. Политические разговоры и споры стали обычным явлением.

Подъем духа рабочих навел меня на мысль организовать нелегальный профессиональный союз. Рабочие одобрили эту идею.

Мы созвали нелегальное собрание из более надежных рабочих. Избрали профсоюзное правление, которому поручили разработать устав и продумать организацию работы союза.

Создание профсоюза, хотя и нелегального, нашло широкий отклик среди рабочих. В союз мы принимали людей проверенных, устойчивых. Сначала было принято пятьдесят человек. Этим числом мы пока решили ограничиться, чтобы дать молодому союзу окрепнуть.

Мы, активисты, разъясняли членам союза, что перед нами стоят очень сложные задачи – поднимать рабочих на активную борьбу не только за улучшение своего экономического положения, но и на борьбу политическую.

В порту и в землечерпательном караване существовала сложная градация заработной платы, устанавливаемая администрацией произвольно. Когда я подсчитал, какова средняя заработная плата рабочего низкой квалификации, то оказалось, что она со всеми приработками не превышает 18 рублей в месяц. Кроме того, условия работы были чрезвычайно тяжелые: техники безопасности не было; даже кочегары, работа которых считалась каторжной, не имели ни рабочих костюмов, ни рукавиц; медицинская помощь совершенно отсутствовала. Вот на эти вопросы я и решил направить внимание профсоюза.

На собрании членов профсоюза я сделал подробный доклад о положении рабочих каравана, указав, что добиться улучшения экономических условий можно только путем упорной организованной борьбы. Собрание поручило правлению приступить к разработке плана борьбы.

В это время во многих портах Черного моря была объявлена забастовка моряков. На эту забастовку откликнулся и наш профсоюз. Мы собирали средства среди рабочих. Четыреста рублей были посланы на поддержку бастующим. Одновременно было решено начать подготовку к организации забастовки и в нашем порту.

За короткое время количество членов союза достигло уже более ста человек. Правление профсоюза сделало доклад о задачах стачки на общем собрании. Был подготовлен проект требований, содержавший 32 пункта. Решили ознакомить с требованиями всех рабочих порта и каравана и 5 мая предъявить их администрации. Союз вынес также решение призвать рабочих к празднованию Первого мая.

Дня за три до Первого мая я собрал в степи всю нашу организованную молодежь и рассказал ей о значении первомайского праздника. На этом же собрании мы разработали план проведения празднования.

В течение двух дней молодежь вела энергичную агитацию за первомайскую стачку. Это встревожило администрацию. Начальник порта созвал совещание всех капитанов и приказал во что бы то ни стало не допустить прекращения работ. Он сообщил градоначальнику о назревающей стачке.

Подготовка к стачке потребовала хорошо оборудованной подпольной типографии. Нужны были листовки. Наборщик и печатник городской типографии, входившие в партийную организацию, предложили сделать налет на типографию, экспроприировать там маленькую бостонку и шрифт. В одну из темных ночей с помощью Данилы и двух других товарищей мы успешно проделали эту операцию: заполучили бостонку и до восьми пудов шрифта.

«Дерзкий грабеж» типографии всколыхнул полицейские и жандармские власти. Они перевернули вверх дном все «подозрительные» квартиры, но следов похищенного не нашли. Наши «техники» установили типографию.

Партийный комитет выпустил прокламацию с призывом ко всем рабочим прекратить работу в день Первого мая. Прокламация ночью была расклеена на трубах и бортах судов, на стенах порта.

Утром Первого мая все рабочие явились к месту работ. Люди толпились на берегу, но на суда не шли. Начался митинг. Рабочие окружили меня тесным кольцом, и я рассказал им о том, что Первое мая – международный праздник всех трудящихся, что рабочие России в этот день обычно прекращают работу. После митинга часть рабочих двинулась было на суда, но члены профсоюза остались на месте, расселись по камням. Рабочие, разошедшиеся по судам, сидели на палубах и покуривали. Вдруг на «Викторе Шумском» раздался гудок. Его подхватили другие суда. Среди рабочих раздались возгласы:

– На берег! На берег!

Все повалили на берег. Администрация растерялась. Члены профсоюза пошли снимать с работы грузчиков и других рабочих. Я с десятком рабочих пошел на мельницы.

На одной мельнице рабочие тотчас же присоединились к нам. На другой пришлось устроить митинг. Тут же были выработаны требования о сокращении рабочего дня и о повышении заработной платы. Требования были направлены хозяину мельницы, а рабочие присоединились к нам, празднующим Первое мая. Во время митинга мельницу окружила полиция. Полицейские стали подниматься на верхние этажи, но рабочие начали бросать в них мешки с отсевами и сшибали их с лестницы. Полиция отступила и стала ждать внизу окончания митинга.

Вместе со мной на мельнице был матрос Михаил, участник восстания на «Очакове». После восстания его арестовали, но он бежал. Крымский союз РСДРП прислал его в Керчь, а комитет направил в порт. Это был человек, горячо преданный партии и революции. С большим трудом удалось нам устроить его рабочим на шаланду. Я предупреждал его, чтобы он был осторожнее, сдерживал себя и не показывался в городе, где мог нарваться на сыщиков, которые вылавливали матросов, разбежавшихся после черноморских восстаний,

Мы очень скоро сдружились с Михаилом. Часто по вечерам сидели с ним на берегу бухты и беседовали о революции, о судьбе матросов, разбросанных по всей России, по тюрьмам и каторгам.

Михаил накануне Первого мая решительно заявил, что пойдет со мной на мельницы: «Побьют еще тебя там полицейские, а при мне не посмеют». Действительно, с виду это был такой богатырь, что на драку с ним не всякий решился бы. Он командовал «обороной» верхнего этажа мельницы, где мы митинговали, и кидал в полицейских мешки с отрубями.

Когда митинг кончился, мы все спустились вниз. Нас с Михаилом тут же арестовали и отвели во второй участок полиции. Здесь проверили наши паспорта. Пристав Гвоздев отпустил Михаила, а меня задержал. На следующее утро мне было объявлено, что по приказу градоначальника я должен немедленно покинуть Керчь. Я ответил, что так быстро покинуть город не могу, потому что обязан окончить порученный мне ремонт электрооборудования на судах.

– Меня это не касается, – ответил Гвоздев. – Если вы не уедете, мы вас вышлем с жандармом.

Когда я прочитал приказ о высылке и расписался, пристав отпустил меня, сказав:

– Советую вам дольше двадцати четырех часов здесь не задерживаться.

Я все же решил не уезжать, но после «беседы» с приставом сменил квартиру и скрывался у одного рабочего. Полиция в течение трех дней справлялась обо мне у хозяина моей прежней квартиры. Он отвечал, что Малаканов выехал неизвестно куда. Полиция решила, что я покинул город.

Майская стачка прошла весьма успешно. Наша молодежь разошлась по всему городу и останавливала работы в лодочных, парусных, столярных, жестяных и других мастерских. Забастовали работницы табачной фабрики Месаксуди. Бастовали механические заводы Зильгальва и Золотарева.

Некоторые из участников стачки попали в первый полицейский участок к приставу Гольбаху. Там их побили, но на следующий день выпустили.

После первомайского праздника ночью была устроена большая объединенная массовка рабочих всех предприятий. Собрались на горе Митридат. Пришло свыше тысячи человек. Полиция узнала место массовки и решила ее разогнать. Отряды полицейских под руководством пристава Гольбаха двинулись к скалам. Наша боевая дружина и часть вооруженных матросов были искусно расположены вокруг массовки двумя кольцами. Полицейские повели наступление с трех сторон. Первая застава их пропустила, но, как только они подошли ко второй цепи, дружинники открыли огонь из револьверов. Полиция начала отступать. В это время с тыла ее встретила выстрелами первая цепь. Полицейские в панике бросились врассыпную. Дружинники с криками «ура» выскочили из засады. Паника у противника усилилась. Несколько полицейских были разоружены. У помощника пристава отобрали шашку и револьвер. Полиция была разогнана, и массовка закончилась благополучно.