Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

На наши вопросы, – что ответить кронштадтцам, если они спросят, поддержит ли их «Полярная звезда», матросы единодушно отвечали: «Скажите, что поддержим». В спорах выявилась непримиримая ненависть матросов к кулачному режиму, к царской офицерне и «шкурам».

Наступил октябрь. Плавание наше закончилось. Яхта снялась с бочки, и буксирные катеры повели нас на зимнюю стоянку, на Неву. Пришвартовавшись у Нового Адмиралтейства, «Полярная звезда» спустила флаг и гюйс. Команда начала готовиться к зимнему ремонту яхты.

Положение в стране к этому времени достигло чрезвычайного напряжения. По призыву партии большевиков была объявлена всеобщая стачка по всей России. Забастовали заводы, фабрики, железные дороги, почта и телеграф. Вся хозяйственная жизнь в стране была парализована.

В Петербурге грозно гудели рабочие окраины. Кипели Забалканский, Невский, Каменноостровский и Литейный проспекты, заполненные волнующейся массой людей.

Толпы народа с красными знаменами двигались к центру столицы, к Технологическому институту, где заседал Совет рабочих депутатов. На Забалканском проспекте, возле Технологического института, образовался такой водоворот людских потоков, что мы с Паршиным едва пробились в институт, где была назначена встреча с товарищем Николаем. Институт гудел, как улей. Делегации от всех заводов со знаменами протискивались в большой зал, в котором заседал Совет. -

С трудом добрались мы до комнаты, где ожидал нас Николай. Мы сообщили ему о положении в Кронштадте и у нас на «Полярной звезде». Николай сказал нам: «Держите меня в курсе всех ваших дел. Продолжайте поддерживать связь с Кронштадтом. Посылайте туда своих людей за информацией». Мы простились с ним и вышли из института.

Народ не расходился. Ждали решений Совета рабочих депутатов. С балкона института кто-то говорил речь. Внимательно слушали. Аплодировали. И к институту шли все новые и новые отряды рабочих. Полицию со всех перекрестков как ветром сдуло.

Мы возвратились на «Полярную звезду». Матросы на корабле волновались.

– Все бастуют, – говорили они. – Рабочие выбрали свой Совет рабочих депутатов. А что же мы? Почему кронштадтцы молчат?

Мы призывали матросов терпеливо ждать:

– Когда рабочие возьмутся за оружие, тогда восстанем и мы. Подождать нам надо.

Мы ждали, что Совет поднимет рабочих на восстание. Но Совет ничего не предпринимал. Там заправляли меньшевики во главе с Троцким. Ленина тогда не было в Петербурге, а Сталин находился на Кавказе. Меньшевики воспользовались отсутствием Ленина, пробрались в Петербургский Совет и захватили руководство. Троцкому, Хрусталеву, Парвусу и другим меньшевикам удалось повернуть Петербургский Совет против политики восстания. Рабочие ждали от Совета действенного руководства, а Совет топтался на месте.

17 октября в столице раздались ружейные залпы. Семеновский полк во главе с полковником Мином штурмовал Технологический институт и атаковал демонстрации рабочих на Литейном проспекте и Гороховой улице. Но массы были настолько грозно настроены, что солдаты заколебались, стали отказываться стрелять в народ. Их быстро увели и заперли в казармах.

Революционная волна продолжала нарастать. Рабочие с каждым часом усиливали свою активность.

Напуганное правительство Николая II решило сманеврировать: 17 октября 1905 года был подписан царский манифест. Царь обещал осуществить гражданские свободы.

Центральный Комитет партии по поводу изданного Николаем II манифеста обратился к русскому народу с воззванием, в котором говорилось: «Царь пуль и нагаек, царь тюрем и виселиц, царь шпионов и палачей подписал манифест о конституции, о правах народа… Царь говорит о свободе, о правах граждан,

об участии народа в управлении страной. Верить ли царю? Нет! Исконный враг народа, побежденный его силою, не мог стать его другом. Лжи и лицемерия, уверток и ловушек полны обещания царя и его руководителя – министра Витте… Царь и министр лгут и лицемерят, и верить им нельзя. Они хотят успокоить народ бумажной конституцией и втихомолку отнять у него то, что ему наобещали. Они хотят столковаться с высшими классами и сохранить за собой военную силу, чтобы сообща подавлять народ».

Большевики призывали рабочих и солдат не верить царскому манифесту, не поддаваться на хитрые уловки царского правительства.

В день объявления манифеста товарищ Сталин говорил рабочим на митинге в Тифлисе:

«Что нужно нам, чтобы действительно победить? Для этого нужны три вещи: первое – вооружение, второе – вооружение, третье – ещё и ещё раз вооружение».

В ноябре в Петербург из-за границы приехал Ленин. Манифест 17 октября Владимир Ильич расценивал как признак некоторого временного равновесия сил, когда пролетариат и крестьянство, вырвав у царя манифест, еще не в силах свалить царизм, а царизм уже не может управлять только прежними средствами и вынужден обещать «гражданские свободы» и «законодательную» думу.

Матросы оживленно обсуждали манифест. На митингах кронштадтцы внесли новый пункт в свои требования:

«Согласно манифесту, матросы являются российскими гражданами; как таковые, они имеют право собираться и обсуждать свои дела».

Развертывающиеся события побуждали нас спешить с подготовкой матросов к сооруженному восстанию.

* * *

К концу октября 1905 года революционная борьба начала развиваться с огромной силой. Советы рабочих депутатов были созданы во многих крупных городах России и почти во всех рабочих центрах. Советы пользовались огромным авторитетом среди рабочих масс. Рабочие считали их своей пролетарской властью.

Забастовки рабочих везде приняли политический характер. Бастовавшие требовали установления демократической республики. Разгоралась борьба крестьян против помещиков. Крестьянские волнения происходили более чем в трети уездов России. Полностью были охвачены восстаниями крестьян Саратовская, Тамбовская, Черниговская, Тифлисская, Кутаисская губернии. Но эти восстания носили стихийный характер, не имели определенной политической и экономической программы и поэтому, несмотря на широкий размах, оканчивались неудачами.

Усиливались волнения и в армии: происходили восстания в воинских частях в Тифлисе, Владивостоке, Ташкенте, Самарканде, Киеве, Риге. Вспыхнуло восстание в Кронштадте, а затем в Севастополе.

25 октября радиотелеграфист «Полярной звезды» передал нам, что в Кронштадте началось восстание. Большинство экипажей предъявило объединенные требования командующему Балтийским флотом вице-адмиралу Никонову. К матросам присоединились артиллеристы крепости.

Это известие мы немедленно распространили среди команды, а ночью собрали большой митинг на второй палубе. Боцманы и боцманматы хотели удрать наверх, но мы их не выпустили, заперли во врачебном пункте и поставили стражу.

На митинге матросы единодушно решили поддержать кронштадтцев. Во время митинга мы получили дополнительные известия, что в Кронштадте матросы захватили еще несколько экипажей и артиллерийские казармы.

Эта весть была встречена дружным «ура». На шум прибежал дежурный мичман, спустился до половины трапа, испуганно спросил: «Что здесь происходит?»– и, не дождавшись ответа, скрылся. Кто-то предупредил, что офицеры могут убежать. Сейчас же вызвали начальника караула и велели ему никого с яхты не выпускать. Тут же было решено арестовать старшего офицера Философова и боцмана Шукалова, как наиболее реакционных и опасных.

Шукалова арестовали в его каюте. Он, видимо, готовился уйти с яхты. Испуганно и растерянно смотрел он на вошедших вооруженных людей.

– Ага, шкура, смыться хотел! – закричали матросы. – Не выйдет! Не уйдешь! Довольно погулял, попил нашей кровушки… А ну, выходи, топить будем!

Боцман взвыл и повалился на колени.

– Братцы… пощадите!.. Ради детей моих пощадите!.. Братцы, родные…

– Ишь, какой ласковый стал!.. Взводный, куда его?

– В тюремный отсек! И часового поставить!

Старшего офицера Философова искали по всей яхте – и не нашли.

– Словно сквозь землю провалился, гад!.. – ворчали матросы.

Спросили у караульного начальника. Тот подтвердил, что старший офицер ушел с яхты, как только начался митинг. Видно, жандармским нюхом своим почуял недоброе…

Командира «Полярной звезды» графа Толстого также не оказалось на яхте. Он еще с вечера отбыл на берег.

Остальным офицерам было предложено находиться в своих каютах. Они подчинились без протестов.

На митинге мы зачитали требования, составленные кронштадтскими матросами, и обсуждали их почти всю ночь. Утвердили требования и решили предъявить их командиру Гвардейского экипажа контр-адмиралу Нилову.

Утром команда, по заведенному порядку, по свисткам боцманматов вышла на обычные уборочные работы. Было решено разрешить офицерам нести вахту. Офицерское старшинство принял на себя минный офицер. Офицеры вышли из своих кают и с удивлением наблюдали матросскую массу, своевольно хозяйничающую на императорской яхте.

В Кронштадт по радио сообщили, что «Полярная звезда» примкнула к восстанию и установила на яхте контроль команды.

Скоро на яхту приехал командир граф Толстой, а с ним и командир экипажа контр-адмирал Нилов. Дежурные засвистали «повахтенно во фронт». Команда по привычке двинулась было наверх. Но мы, наиболее революционно настроенные матросы, бросились к трапам, вырвали у дежурных дудки и вернули команду на вторую палубу.

– Не выходить! Здесь будем слушать командира! – крикнул я матросам.

Собрались толпой на нижней палубе. Старшего квартирмейстера заставили взять принятое на митинге требование и вручить его командиру.

Адмирал Нилов потребовал выхода команды наверх. Но ему заявили, что команда ждет его на нижней палубе. Он, бледный, спустился вниз, растерянно бормоча: «Что скажет его величество?..»

Адмирал попробовал построить команду, но матросы закричали:

– Не надо! Поговорим и так! – и тесным кольцом окружили командира яхты и адмирала. Вперед вытолкнули старшего квартирмейстера. Он трусливо и нерешительно протянул адмиралу бумагу и сейчас же юркнул обратно в толпу. Адмирал взглянул на заголовок и обмер:

– Как, требования? Нет, нет, нельзя… Его величеству?.. Нельзя, нельзя…

Матросы загудели:

– Чего там нельзя?.. Тепёрь все можно!

Адмирал стал упрашивать, чтобы сняли политические требования и оставили только экономические.

– Нечего снимать! Вези, пусть читает! – кричали в ответ.

Адмирал упорно добивался, чтобы политические требования были сняты.

Среди команды началось некоторое колебание; кто-то сказал: «Можно и без политических»… Паршин подтолкнул меня: «Иди, говори».

Я вышел вперед и заявил от имени всей команды:

– Ваше превосходительство, эти требования приняты единогласно всей командой и изменены не могут быть. Мы будем ждать ответа в течение шести часов. Если к этому времени ответа не будет, «Полярная звезда» уйдет в Кронштадт.

Команда настороженно молчала и ждала, что скажет командир экипажа. Адмирал испуганно оглядел стоящих плотной стеной нахмурившихся матросов и тихо проговорил: «Хорошо, хорошо». Повернулся и торопливо пошел к трапу. За ним, разводя руками, двинулся командир «Полярной звезды». Офицеры все время, пока шли переговоры адмирала с командой, сидели в своих каютах. Только старший офицер (минер) стоял на вахте. Адмирал с командиром уехали… Старший офицер спросил Паршина:

– Чем кончилось?

– Адмирал повез к императору требования команды, – ответил Паршин.

– К императору? – удивился офицер. – И адмирал согласился?

– Согласился. Что же ему оставалось делать?

Команда напряженно ждала, какой будет ответ. Из труб яхты шел густой дым. Кочегары поднимали пары.

К исходу назначенного срока дежурному офицеру была вручена телеграмма. Дежурный вызвал Паршина и передал ему депешу. Засвистели дудки. Команда высыпала наверх. Паршин прочел телеграмму. Адмирал сообщал:

– Его императорское величество повелел сократить срок военно-морской службы с семи до пяти лет, а также удовлетворить экономические желания моряков. Политические вопросы будут переданы на изучение и рассмотрение правительства.

Матросы радостно зашумели.

Такое быстрое удовлетворение части выдвинутых ими требований объяснялось, конечно, не тем, что царское правительство боялось присоединения «Полярной звезды» к восставшим кронштадтцам: яхта серьезной боевой силы собою не представляла. Требования матросов были удовлетворены потому, что широко развернувшееся по всей стране революционное движение вынуждало власть итти на уступки, чтобы ослабить нарастание революционных событий.

Командиру «Полярной звезды», видимо, было дано указание улучшить питание команды, добиться спокойствия и до поры до времени людей не раздражать.

И некоторое время нас действительно «не раздражали». Пища была улучшена, отпуска на берег давались без затруднений.

На яхте было устроено нечто вроде клуба-читальни. На нижней палубе поставили большой стол, – на нем лежали всевозможные газеты, в том числе большевистская «Новая жизнь», много журналов и брошюр. Целыми днями матросы толпились в читальне, обсуждали прочитанное, вели беседы, спорили.

КРОНШТАДТ ВОССТАЛ

Дни октября были напряженными днями. Вяло и неохотно отбывая дневную службу, матросы проводили бессонные ночи на митингах. Кронштадт выбился из обычной колеи жизни морской крепости.

Неповиновение, уклонение от нарядов на работы, отказ от плохой пищи, грубые ответы «шкурам» – все это говорило о нарастающем кризисе.

Утро 23 октября внесло в жизнь Кронштадта новые, особенно тревожные нотки. Матросы, как обычно, шли на работы, но большая часть их не доходила до места назначения и куда-то исчезала. В экипажах заметно было необыкновенное оживление. Появлялись посторонние матросы. В некоторых экипажах шли митинги.

Высшее начальство встревожилось. В Петербург и в Петергоф полетели телеграммы. Командующий Балтийским флотом вице-адмирал Никонов в сопровождении адъютантов метался по экипажам. Его попытки установить «контакт» с матросами не увенчались успехом.

Узнав о том, что на Соборной площади в Кронштадте назначен митинг матросов всех экипажей, многие офицеры бросились отправлять в Петербург свои семьи. После обеда матросы по нарядам не пошли. Учебные классы опустели. Из всех экипажей и школ к Соборной площади потянулись вереницы матросов. На площади волновалась и гудела толпа. С трибуны говорил матрос.

– …Сегодня здесь… мы должны… сказать наше решительное слово. Довольно молчать! Рабочие всей России дружным ударом оглушили царский самодержавный строй. Создали свои Советы рабочих депутатов, которые защищают их права. А что у нас, у моряков?! Наше начальство смотрит на нас, как на собак. Пишут на воротах парка объявления: «Собакам и нижним чинам вход воспрещается». Это, товарищи, издевательство над матросом. Скоро запретят нам дышать! Чем дальше, тем наша жизнь становится хуже. И она, товарищи, будет еще хуже, если над нами будут продолжать тиранствовать самодержавные палачи! Долой самодержавие!

– Доло-о-о-о-й-й-й!.. – гулом отвечала колыхающаяся толпа.

Один за другим взбирались матросы на шаткую трибуну. Над площадью звучали гневные слова:

– Палачи!.. Гады!.. Кровопийцы!.. Долой!..

Матросская масса радостно подхватывала:

– Пр-р-ра-вильно-о-о!!!

За спинами матросов у края площади суетился вице-адмирал Никонов.

– Братцы, послушайте! Что это такое? Чего собрались?

– Ишь, гнида, засуетился… Требования вам готовим. Шкуры спускать с вас собираемся за карцеры да за гнилое мясо! – злобно отвечали из толпы.

Адмирал испуганно посмотрел на матросов, вскочил в пролетку и ускакал. Поспешно скрылись и сопровождавшие его офицеры.

Стемнело. Матросы начали расходиться. Митинг кончился.

25 октября начались открытые столкновения. Гарнизон одного форта выгнал из казармы фельдфебеля и унтер-офицеров, вывернул на кухне обеденные котлы. В форт примчался комендант крепости. Солдаты встретили его свистом.

Высшее начальство пыталось уговорами и обещаниями предотвратить надвигающийся взрыв. Вице-адмирал Никонов объезжал экипажи и старался казаться «добрым отцом», но из этого ничего путного не получилось. Пятый экипаж, не желая говорить с адмиралом, демонстративно покинул свои казармы.

Утро 25 октября выдалось серое, туманное. Казармы стояли безмолвные, словно опустели. Рабочие порта собирались кучками у решеток парка и чего-то ждали.

Вдруг раздалось мощное «ура». Это вторая рота крепостного батальона вышла с оружием в руках и двинулась к казармам минно-учебного отряда, находившегося по соседству.

Этот отряд начальство считало своей опорой и принимало все меры, чтобы не допустить вовлечения его в революционное движение. Вот почему в то утро учебный отряд был на час раньше уведен на ученье. Восставшая рота крепостного батальона никого в казармах не застала.

Кронштадт ожил. По городу пронеслась волнующая весть: «В крепостном батальоне восстание!» Пятый, Седьмой и Девятнадцатый экипажи стали под ружье и вышли во дворы казарм. Командующий Балтийским флотом отдал приказ командирам армейских частей: «подавить восстание оружием».

Радиотелеграф тревожно выстукивал: «Сегодня нижние чины второго крепостного батальона вышли из повиновения и с криками «ура» направились к казармам минно-учебного отряда. Брожение усиливается. Необходимо прибытие в Кронштадт надежных войск». В штаб командующего доносили: «Пятый и третий крепостные батальоны вышли из повиновения». Вице-адмирал Никонов, схватившись за голову, кричал оторопевшим офицерам:

– Удержать! Удержать!.. Во что бы то ни стало… Удержать команды в казармах! Из столицы идет помощь…

По экипажам разнесся слух, что армейские части разоружили восставшую роту крепостного батальона, арестовали ее и под конвоем везут в запертых вагонах в тюремный форт. Раздались возгласы:

– Наших арестовали! Айда выручать!

Пятый и Седьмой экипажи бегом направились к крепостной железнодорожной ветке. А там уже орудовали солдаты крепостных батальонов, наступая на конвой и требуя освобождения арестованных. Из штаба беглым шагом подоспела боевая рота. Раздалась команда офицера: «Огонь!» Но рота взяла винтовки к ноге и приказание не выполнила.

Офицеры стали стрелять из револьверов по роте. Несколько солдат упало. Матросы бросились на офицеров. Отстреливаясь, они отступили и скрылись в штабе. Пролилась первая кровь, пали первые жертвы.

Экипаж за экипажем выходили матросы с оружием в руках и занимали перекрестки улиц. Заняли Офицерское собрание. Минный отряд вышел на улицу и, салютуя восстанию залпом, направился занимать радиостанцию и телеграф. Город шумел. Оркестры гремели «Марсельезу». Радостно гудели портовые гудки. Рабочие бросали свои станки, выбегали из корпусов и присоединялись к восставшим. Павловская улица заполнилась толпами вооруженных и невооруженных матросов и рабочих. Из боковой улицы, сверкая штыками, проходил учебно-артиллерийский отряд.

Стремительно вынесся на Павловскую отряд драгун с саблями наголо и ринулся в атаку. Многие матросы дрогнули и подались по дворам. Но стеной выдвинулись вперед Седьмой экипаж и учебно-артиллерийский отряд, ощетинившись штыками. Драгуны не выдержали и, повернув обратно, ускакали.

В Павловских казармах восставшие организовали свой штаб.

Спускалась ночь. Матросы, утомленные, кое-как утоляли голод.

Революционный штаб создавал оборону. Переформировывались матросские части, расходились по городу патрули. В опасных местах выставляли караулы.

Кабельный телеграф оставался в руках штаба командующего. Но восставшие, заняв радиостанцию, сообщили по радио «всем, всем, всем» о начавшемся восстании. Революционный штаб дал приказ кораблям присоединиться к восстанию. Ближайшему форту «Константин» было приказано приготовиться к защите Кронштадта от выступивших из Петербурга правительственных войск. Форт принял приказ, и его гарнизон приступил к подготовке. Чистили крепостные орудия, открывали люки. Старшине приказали открыть погреб и начать выдачу снарядов. Но, открыв снарядный погреб, старшина вошел в него и закрыл за собой автоматически замыкающуюся стальную дверь. Форт остался без снарядов. Артиллеристы по кинули ставший бессильным форт и ушли в город.

Ночью в нескольких местах, встретив слабое сопротивление, высадились подвезенные на судах армейские части. Перед утром высадился гвардейский полк с артиллерией.

Правительственные войска захватили провиантские склады и стали оттеснять повстанцев к центру. Матросы под командой квартирмейстера Волгина несколько раз отбрасывали наступающих и выбили их из района провиантских складов. Матросы дрались в строю, группами и в одиночку. Раненые сами уползали к экипажам, перевязав свои раны. В казармах их принимали ротные фельдшеры.

Обнаружилась нехватка патронов. Необходимо было пробиться к пороховым складам. Матросы двинулись на прорыв, но, встреченные пулеметным огнем, подались назад. Пулеметы были новинкой. Ими управляли офицеры. У матросов пулеметов не было.

В гражданской части города, где сосредоточена торговля, вспыхнуло зарево пожара. В промежутках между залпами и пулеметными очередями слышался пьяный гвалт и звон разбиваемых стекол. Это начался разгром магазинов и винных лавок. Провокаторы и предатели развернули свою темную работу в тылу восставших. Переодетые полицейские подстрекали обитателей городского «дна», привлекая к погрому всех жаждущих выпивки и легкой наживы.

Усиленные патрули повстанцев пытались прекратить погром, разгоняли банды грабителей, но они, рассыпавшись по городу, громили частные квартиры и подожгли несколько домов. На вражеской стороне раздалось громкое «ура». К Кронштадту подошли суда с бригадой гвардейских войск.

Завязались упорные бои. Царские войска вновь заняли радиотелеграф, телефонную станцию и провиантские склады.

Сжимаемые кольцом правительственных войск, повстанцы отходили к Павловским казармам и готовились к упорной обороне.

Матросы не раз врезались в расположение противника, расстраивали его ряды и заставляли отступать с занятых позиций. Но все теснее сжималось кольцо царских войск, слабее становилось сопротивление: у повстанцев иссякали патроны.

Начало светать. Отряд за отрядом отступали матросы, бросали ставшие бесполезными винтовки и пустые подсумки. Последними остались на позициях матросы минно-учебного отряда. Они выпустили по врагу последние залпы и, сомкнувшись, ждали своей участи.

Началась расправа.

Одиннадцать минеров и восемь артиллеристов были вывезены за крепостной вал. Там их привязали к наскоро вкопанным столбам и расстреляли. Трупы зашили в мешки, привязали к ногам старые топочные колосники, отвезли на буксире за Большой рейд и бросили в море.

Остальные руководители восстания были заключены в крепостные форты.

Известие о событиях в Кронштадте, о подавлении восстания мы на «Полярной звезде» получили поздно, когда все уже было кончено.

Узнав об участи кронштадтцев, матросы насторожились. «Старики» предупреждали:

– Держись, братва! Раз Кронштадт раздавили, теперь доберутся и до нас. Наступает самое трудное время. Теперь, молодежь, надо вам показать себя настоящими матросами: сохранить наш матросский боевой дух. Держись!

Наша партийная группа приготовилась к возможным арестам. Было пока неясно, на какие меры пойдет начальство нашего экипажа. Пока все шло обычным порядком: офицеры стали на свои места, команда вошла в обычный строй жизни, боцман, хотя и не с прежней уверенностью, свистел в свою дудку.

Однажды ночью, когда я стоял у динамомашины, меня сняли с вахты, вывели на берег и передали конвою. Потом привели Соколова и Паршина. Конвой состоял из строевых матросов нашего экипажа, командовал ими офицер. Нас окружили и повели. Было холодно. Соколов, подпрыгивая на ходу, шутил:

– Сидели на бочке, а теперь покрепче – на мель сядем…

В экипаж нас привели часа в три ночи. Мы думали, что посадят на внутреннюю гауптвахту. Однако нас развели по ротам и сдали под расписку фельдфебелям. Меня принял наш ротный фельдфебель «приветствием»:

– Что, сволочи, набунтовались? Выбьем из вас дурь-то. Занимай койку! И чтобы никаких у меня революций! Понял?

Я поглядел на лоснящуюся от жира физиономию фельдфебеля и ничего не ответил. Положил свой вещевой мешок под койку и стал укладываться спать.

НА ЗАЩИТУ КРОНШТАДТЦЕВ

Первые дни надзор за нами был строгий. Запрещено было общение с посторонними, даже родными, под видом которых нередко приходили люди, связанные с военной организацией ПК РСДРП.

Связи с волей, однако, не прерывались. В экипаже уже была небольшая партийная организация. Связь поддерживалась через партийцев, еще не замеченных начальством и свободно общавшихся с внешним миром.

В Кронштадте в это время было введено военное положение. Участников восстания царские власти решили предать военно-полевому суду. Это намерение правительства вызвало сильное возмущение рабочих и матросов. Рабочие протестовали против полевого суда над кронштадтцами и посылали свои резолюции в Петербургский Совет рабочих депутатов.

2 ноября Совет вынес решение не допустить предания кронштадтцев военно-полевому суду. В этом решении говорилось:

«Царское правительство продолжает шагать по трупам, оно предает полевому суду смелых кронштадтских солдат армии и флота, восставших на защиту своих прав и народной свободы… Завтра в 12 ч. дня рабочие Петербурга прекращают работу с революционными лозунгами: «Долой полевые суды! Долой смертную казнь!»

Из военной организации ПК партии мы получили указание провести в экипаже митинг протеста и принять соответствующую резолюцию. Митинг был назначен в первой строевой роте. Подготовили мы и резолюцию.

Паршин и Соколов прислали мне из второй машинной роты записку, чтобы я обязательно выступил на этом митинге и провел резолюцию.

Удалось поставить дежурным по нашей роте сочувствующего нам младшего квартирмейстера. Когда матросы собрались, я выступил, коротко обрисовал политическую обстановку и положение кронштадтцев. Затем я зачитал решение Совета рабочих депутатов, встреченное единодушным одобрением. Заготовленная нами резолюция, требовавшая отмены военно-полевого суда над кронштадтцами, была принята. Матросы постановили не выходить на военные занятия, пока не будет отменен военно-полевой суд.

Принятую резолюцию мы тщательно переписали, и она разошлась в нескольких экземплярах по всем ротам экипажа. С ней ознакомились и те матросы, которые не решились принять участие в митинге.

На следующий день почти все матросы отказались выйти на учение. Вышла лишь небольшая группа, и офицеры распустили ее.

Начальство пыталось уговорить матросов отказаться от протеста. Но из этого ничего не получилось.

Адмирал оглядел нахмурившихся матросов.

К стр, 120

Забастовали рабочие Петербурга. Остановились все электростанции. Столица погрузилась в темноту.

Правительство отложило суд над кронштадтцами и выжидало.

Офицеры Гвардейского экипажа боялись принимать против нас какие-либо меры. Фельдфебель нашей роты исчез, передав роту старшему квартирмейстеру. В экипаже создалось своего рода «междуцарствие».

Мы получили из военной организации ПК пачку листовок. С радостью узнали мы, что листовка – это наша резолюция, принятая на митинге в Гвардейском экипаже, отпечатанная в виде прокламации.

Вот эта листовка:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Российская Социал-Демократическая Рабочая Партия.

Мы, матросы Гвардейского экипажа, возмущенные поведением царского правительства по отношению к нашим кронштадтским товарищам, с безжалостной жестокостью расстреливающего славных борцов за свободу, мы присоединяемся к требованиям товарищей матросов Кронштадта и объявляем, что будем бороться до тех пор, пока наши желания и желания всего народа не будут выполнены. Когда мы найдем нужным, когда сорганизуемся и будем готовы для решительной битвы, мы будем с оружием в руках отстаивать наши права и права народа. Теперь мы объявляем протест против расстрела наших товарищей в Кронштадте и поддерживаем этот протест нашей забастовкой…»

Получив нашу резолюцию в виде прокламации, мы были на седьмом небе от радости. Шутка ли: пойдет теперь она, матушка, гулять по всем полкам и экипажам!..

* * *

Гвардейский экипаж бастовал. Матросы отказались нести дворцовые караулы, читали революционные газеты и журналы, по вечерам митинговали.

Под давлением бастующих рабочих и петербургского гарнизона царское правительство отменило военно-полевые суды. Кронштадтцев предали обычному военному суду.

Сотни моряков прошли перед военно-морским судом. Оставшиеся в живых активные руководители первого кронштадтского восстания были осуждены на бессрочную каторгу или двадцать лет каторжных работ.

Но вернемся к описываемым мною дням революции 1905 года. Она еще продолжала развиваться. Ленин в передовой статье «Чашки весов колеблются», напечатанной в газете «Новая жизнь», писал: «Война новой, свободной России против старой, кре-постнически-самодержавной, идет по всей линии. Самодержавие уже не в силах победить революции, революция еще не в силах победить царизма. Старый порядок разбит, но он еще не уничтожен, и новый, свободный строй существует непризнанный, наполовину таясь, сплошь да рядом преследуемый опричниками самодержавного строя».

«Чашки весов» колебались. Правительство царя не могло расправиться с матросами так, как бы ему хотелось. Восстания моряков на Черном море и в Тихоокеанском флоте продолжали развертываться с нарастающей силой. Улицы столицы были все еще полны революционно настроенным народом. Полиция и жандармы попрятались по темным углам.

На улицах говорили, что царскому строю конец, что дело идет к республике. Но у нас в экипаже уже чувствовались, правда еще мало заметные, изменения. Стал появляться фельдфебель.

Однажды на вечернюю поверку явился наш ротный командир, штабс-капитан. До этого он не приходил более трех недель, а теперь петухом налетел на выстроившуюся роту и сипловатым голосом прокричал свое обычное «Здорово!».

– Здравия желаем, – ответили мы нестройно.

– Срамите ее величества Гвардейский экипаж! С забастовщиками связались! Под суд вас, сукиных сынов, упеку!.. Спе-ци-а-ли-с-ты! – протянул он презрительно. (Матросы машинных рот, в отличие от строевых, назывались «специалистами».)

Ротный, не докончив своей злобной речи, убежал, оставив фельдфебеля заканчивать поверку.

Однажды ко мне пришел сибиряк Знаменский из Преображенского полка. Он хотя участия в нашей политической работе и не принимал, но иногда «по землячеству» ко мне заглядывал. На этот раз он пришел информировать меня о положении в полках.

– Ребята не рискуют прийти к тебе, вот и послали меня. Велели передать, что первый батальон отказался занять Троицкий мост, когда по нему шла демонстрация. Отказалась выступить и часть Московского полка: заперлась в своих казармах. В гренадерском полку дежурный офицер, командир первой роты, застрелил солдата, который заявил, что гренадеры выступать против рабочих не будут. Солдаты тут же убили этого офицера. Полк окружен казаками. Ходят слухи, что начальство собирается разоружить первый батальон преображенцев.