Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

– Проваливай! Проваливай! – сердито прикрикнул мужик.

Я отряхнул с себя солому и направился по тропинке к железной дороге.

Так пешком, а кое-где на товарном поезде или на ступеньке пассажирского вагона добрался я до Рыбинска. Здесь решил во что бы то ни стало добиться какой-нибудь связи с рабочими. Подошел к железнодорожным мастерским, сел и стал ждать. Из мастерских выходили рабочие, входили обратно, но я не решался ни с одним из них заговорить. Наконец выскочил мальчик-ученик. Я подозвал его к себе.

– Позови ко мне кого-нибудь из ребят.

Мальчик посмотрел на меня, подумал и спросил:

– Тебе, наверно, Алексея надо?

– Да, его самого, позови.

Я тревожно смотрел на калитку. Скоро вышел мальчик, а за ним рабочий в синей блузе. Мальчик указал на меня, а сам куда-то убежал.

Рабочий подошел ко мне.

– Вы меня звали? – спросил он.

– Да. Мне нужна ваша помощь.

– А почему вы именно меня вызвали? Разве вы меня знаете?

– Нет. Я попросил мальчика, чтобы он вызвал кого-нибудь, и он вызвал вас.

– Какой помощи вы от меня хотите?

– Я бежал из тюрьмы. Иду пятый день без хлеба, без паспорта, и, как видите, одежда моя тоже кончается. Прошу только одного: дайте немного денег, чтобы я мог добраться до Костромы. И, если можно, что-нибудь поесть.

Рабочий внимательно присматривался ко мне. Потом решительно сказал:

– Обождите здесь, я сейчас вернусь.

Я ждал спокойно. Была уверенность, что помощь получу. Рабочий скоро вернулся. Он шел, вытирая ветошкой руки.

– Идемте в трактир. Скоро у нас перерыв на обед. Подойдут ребята, пообедаем и поговорим там.

По дороге в трактир я сказал рабочему, что я социал-демократ – большевик, и повторил, что бежал из тюрьмы, что иду пятый день от Москвы. Где был совершен побег, я не сказал. Да он меня и не спрашивал.

В трактире он заказал обед. В первый раз после тульской тюрьмы я ел горячую пищу. Подошли еще двое рабочих и сели к нашему – столу. Рабочий рассказал им о моем положении. Оба сейчас же ушли.

– У вас есть связи в Костроме? – спросил рабочий, приведший меня.

– Нет. Я в этих местах никогда не бывал и иду туда потому, что там меня никто не знает.

Рабочий задумался.

– Трудное дело. Паспорта мы вам дать не можем, связей тоже…

– Я это понимаю. Благодарю и за то, что вы мне верите и оказываете помощь. А связаться с партией я надеюсь, работая на производстве.

– У меня в Костроме есть знакомый ткач. Пожилой человек, беспартийный. Запишите его адрес, а на словах передайте, что Николай Григорьевич просит помочь вам найти работу. Он поможет.

Скоро вернулись те, что уходили. Они принесли мне пиджак и семнадцать рублей.

– До Ярославля устроим вас на паровозе, а дальше возьмете билет.

Через час я мчался на паровозе в Ярославль, относительно прилично одетый и с деньгами. В Ярославле я взял билет и поехал дальше.

В Костроме я пошел по указанному мне адресу. Старик-рабочий жил одиноко. Он предложил мне временно остановиться у него. «А с паспортом как-нибудь наладится: среди грузчиков есть добрые знакомые», – сказал он.

Пока я отлеживался у старика, проживая полученные в Рыбинске деньги, он добыл мне паспорт.

– Это, дружок, паспорт настоящий. Владелец одолжил его мне. Поехал на барже в Нижний, ему паспорт и не нужен. Живи пока по нему.

С устройством на работу дело затянулось. Старик попытался определить меня слесарем на текстильную фабрику, но из этого ничего не получилось: очень уж много безработных ждало случая поступить туда.

После долгих поисков мне удалось, наконец, устроиться в кинотеатр демонстратором.

Проекционные аппараты были тогда фирм «Патэ» и «Гомон». Я был знаком с аппаратом «Патэ» и стал работать. Моторов у аппаратов в то время не было, и надо было приводить их в действие вручную.

Больше недели я крутил ручку аппарата. За эту неделю я заработал восемнадцать рублей. Положение мое улучшилось. Но вот началась демонстрация новой картины «Жизнь и страдания Иисуса Христа». Картина производила на верующих потрясающее впечатление: в зале истерики, плач. «Вот те раз! – думаю. – Выходит, религиозной пропагандой занялся. Не годится, надо что-нибудь другое придумать».

Я решил бросить службу в кинематографе. Посоветовался с моим квартирным хозяином, стариком. Он одобрил мое намерение и раздобыл мне полугодовой паспорт. С этим документом я, уйдя с работы, перебрался в Нижний Новгород.

Здесь мне повезло. Я поступил на городскую электростанцию и заработал тридцать рублей. Теперь я мог двинуться дальше. Но надо было связаться с партией. Это я мог сделать только в Крыму, куда и направил свои стопы.

В Крымском комитете мне сказали:

– В Крыму вам, товарищ Петр, едва ли удастся удержаться. Необходимо перекочевать туда, где вас не знают.

Симферополь – не промышленный город, и особого интереса оставаться в нем у меня не было. Я сказал, что хотел бы устроиться где-либо на заводе, например в Мелитополе. С моим предложением согласились и дали мне явку в Мелитополь.

Перед отъездом я решил зайти на электростанцию, где работал до ареста. Станция принадлежала инженеру Шахвердову. Мое появление было для него таким же неожиданным, как и исчезновение.

– Да вы, оказывается, живы?

– Как видите, жив и здоров.

– Но куда вы тогда исчезли?

– Болел туберкулезом. Кровь горлом пошла, увезли в туберкулезную больницу.

– А мы с женой ломали голову, куда мог деться наш монтер? Я уже хотел ваш паспорт в полицию отнести, да все откладывал, а потом и забыл. Он так и лежит у меня. А болели вы что-то уж очень долго, – сказал он подозрительно. – Опять работать у меня останетесь?

– Что же, можно и у вас, только лучше в отъезд куда-нибудь.

– Что так? Разве здесь не нравится?

– Отдохнуть хочется после болезни на более легкой работе.

– Ну что ж, можно и в отъезд. В Большом Ток-маке надо поставить небольшую электростанцию и оборудовать кинематограф. Работы месяца на три будет.

– Там, кажется, заводы есть?

– Есть завод сельскохозяйственных машин Фукса.

В Большом Токмаке, кроме завода Фукса, работала большая вальцовая мельница, на которой мне и предстояло ставить станцию и оборудовать кино.

Работа отнимала у меня весь день. Вечерами я занимался партийными делами. На заводе была небольшая партийная организация. Во время стачек 1906 и 1907 годов она потерпела значительный урон: большинство старых партийцев было арестовано. Оставшиеся не проявляли активности. Их набралось человек семь. С ними я и начал политическую работу.

Велась на заводе и профсоюзная работа. Она сосредоточивалась вокруг страховой кассы.

Задачей своей я на первых порах поставил оживление профсоюзной работы, вовлечение в профсоюз возможно большего числа рабочих, ознакомление их с нашей партийной программой.

В это время меньшевики-ликвидаторы подняли кампанию за создание легальной рабочей партии и созыв «рабочего съезда». Ленин поставил перед большевиками задачу не дать меньшевикам повести рабочий класс по пути соглашения с буржуазией и царизмом, не позволить сделать рабочих орудием буржуазной политики, не допустить проникновения в среду пролетариата духа либерализма и оппортунизма. Большевики должны были овладеть профессиональным движением и возбудить в рабочих дух непримиримой борьбы против эксплуататоров, настойчиво прививать им идеи революционного социализма.

Когда на партийной группе был поставлен вопрос о характере работы в профсоюзах, нашелся только один член РСДРП, который заявил, что вовлечение рабочего класса в политическую борьбу потерпело окончательное поражение в революции 1905 года. Рабочие не поддержали его. Мы, как и все большевики, повели упорную кампанию против создания легальной рабочей партии и созыва «рабочего съезда». И большевики в этой борьбе победили, сохранив пролетарскую революционную партию, которая привела рабочий класс к победе.

Как ни старались мы соблюсти конспирацию, наша работа все же привлекла внимание полиции. Правда, полиция не добралась до партийной группы, но допросила двух профсоюзных активистов.

– Вы что это там за собрания устраиваете?

– Мы никаких собраний не устраиваем, только иногда собираемся по делам нашей страховой кассы.

– Знаем мы эту кассу… Кассиры какие нашлись! Смотрите, заметим что – скрутим.

Никаких последствий этот полицейский допрос за собой не повлек, и наша партийная работа продолжалась по-прежнему. Мы только стали осторожнее.

В апреле, когда я уже закончил установку киноаппаратуры и потешал непритязательных обывателей Большого Токмака обрывками старых картин, кино посетил один из помощников пристава. После окончания сеанса он ушел вместе с хозяином. Меня немного встревожил этот визит. Я связал его с недавним допросом наших профсоюзных активистов. «Значит, полиция не успокоилась», – подумал я.

Нужно сказать, что к тому времени наша партийная работа значительно развернулась, группа окрепла. Шла подготовка рабочих к предъявлению администрации завода требований о заключении коллективного договора.

Когда я закончил следующий сеанс, у выхода из кино меня встретил хозяин. Он сказал, что помощник пристава подробно расспрашивал обо мне и взял у него мой паспорт.

Я сделал вид, что меня мало трогают заботы полиции о моем паспорте, а сам подумал о том, как бы получить хоть немного денег.

– Вы дайте мне денег, я хочу одежонку кое-какую купить.

– Сколько за мной накопилось?

– Рублей тридцать, кажется.

– Вот вам пока двадцать рублей.

Оповестив товарищей о создавшемся положении, я в ту же ночь покинул Большой Токмак, оставив полиции фальшивый паспорт. В Симферополе я сделал доклад о проведенной работе, получил явку и отбыл в Одессу, надеясь закрепиться там на более или менее длительное время.

* * *

Паспорт, который мне дали в Симферополе, не был надежным, о чем симферопольцы меня предупредили. Это значило, что я должен вести себя так, чтобы не попасть в руки полиции при первой же прописке.,

На явочной квартире в Одессе мне сказали:

– Товарищ, если у вас с паспортом не все в порядке, не вздумайте прописываться. Проверка приезжающих идет тщательная.

Значит, нечего было и думать осесть в Одессе.

Поселили меня у двух девиц, посещавших фельдшерские курсы. Здесь я пробыл недолго. Девицам померещилось, что за их домом ведется наблюдение, и они всполошились. Тогда меня поместили на одну из землечерпалок: «Народ там свой, прописки не требуется, может, и на работу устроишься».

Одесская организация РСДРП была разгромлена, и большевики напрягали все усилия, чтобы наладить партийную работу. Большевики еще держались на Пересыпи, но в порту были разгромлены. Этим воспользовались меньшевики и начали закреплять там свои позиции.

Большевики решили восстановить свое положение в Одессе и провести в правление союза портовых рабочих своего представителя. Вопрос о выборах правления союза обсуждался на партийном собрании городского района. Меньшевики на этом собрании преобладали. Мы выставили большевистскую кандидатуру. Меньшевики стали возражать. Нас поддержала группа рабочих-грузин. Но меньшевики все же были в большинстве и провели своего представителя. Но зато мы обнаружили в Одессе большевистскую грузинскую группу, усилив таким образом свои силы.

На одной из землечерпалок я, к моей великой радости, встретил двух рабочих с керченского землечерпательного каравана, активно участвовавших в забастовке. Они меня сразу узнали.

– Малаканов! Откуда?

– Здравствуйте! – ответил я. – Да не кричите, пожалуйста!

Оба спохватились:

– Экие мы остолопы… Забылись с радости-то! Ну, ничего, никто не слышал. Как тебя кликать-то?

– Кудрявцев. А вы как очутились здесь?

Товарищи отвели меня на бак землечерпалки и рассказали обо всем, что произошло в Керчи в мое отсутствие.

Рабочий комитет керченских портовиков просуществовал, оказывается, два года. Администрация не раз пыталась разогнать комитет, но рабочие горой стояли за него, грозили забастовкой.

– Но вот провели мы в комитет одного из активнейших ребят – Ткаченко. Да ты, верно, помнишь его: он часто выступал. А как попал Ткаченко в комитет, так и пошла разноголосица. Работа ослабла. Администрация узнала, что у нас согласия нет, и начала помаленьку увольнять то того, то другого. Так и до нас двоих добрались. Комитет распался… Провокатором, что ли, Ткаченко был; так мы его и не раскусили…

Вынужденные покинуть Керчь, оба машиниста переехали в Одессу и поступили на землечерпалку.

– Вы в партии? – спросил я.

– А как же!.. С того времени, как ты ввел нас, мы и состоим в партии. Все поручения выполняем. Нам и тебя поручили устроить, только мы не знали, что это ты. Живи теперь у нас…

Целый месяц я пробыл в Одессе и не смог никуда поступить на работу. Одесские большевики всячески старались помочь мне найти заработок, но тщетно. В конце концов решили, что оставаться в этом городе мне не следует. Я уехал из Одессы.

В бесплодных поисках работы я побывал в Екатеринославе, в Ростове-на-Дону, но устроиться там не удалось. Жесточайший экономический кризис того времени парализовал всю экономику страны. Попасть на заводы, выбрасывающие рабочих сотнями на улицу, было почти невозможно.

Ростовский комитет РСДРП решил направить меня в Царицын. Дали мне явку, купили билет. Я простился с товарищами, прошел пешком до ближайшего разъезда, сел на поезд и уехал.

Дорогой я думал: «Если не удастся осесть в Царицыне, поеду в Сибирь, в родные места».

Часть третья

СНОВА В СИБИРИ

В Царицыне даже и не пытались устроить меня на работу. Ее не было нигде. Дали мне явку в Самару и посадили на пароход.

Когда в самарской партийной организации узнали, что я хочу пробраться в Сибирь, товарищи стали меня отговаривать.

– Чего несет тебя туда нелегкая? Ехал бы за границу.

– Нет. За границу не поеду. Что я там буду делать? Языков я не знаю.

– В партийную школу поступишь, научат.

– Нет, не поеду. Я люблю быть среди рабочих, поработаю еще здесь. Не все же охранники меня знают. Укроюсь.

– Ну ладно, езжай в свою милую Сибирь. Может, еще на Урале понадобишься.

Но на Урале было то же, что и по всей России. Уфимский комитет направил меня в Челябинск. Здесь мне дали явку в Иркутск. Из Иркутска я отправился в свое родное село Оёк повидаться со стариками.

Потемневшая избушка совсем покосилась. Отец словно онемел, увидев меня. Он что-то хотел сказать, но не мог и молча протянул ко мне руки. Мать заволновалась:

– Кто это? Отец, отец, кто это?

Я обнял отца, потом подошел к матери… Такое не опишешь…

Мать ощупывала меня и глядела на меня своими невидящими глазами. Слезы катились по ее щекам. Отец суетился и ворчал:

– Ну что ты, что ты, старая! Радоваться надо, а ты плачешь…

А у самого слезы по лицу, по бороде катятся, он то и дело смахивает их рукавом рубахи.

Бедно, голодно доживали старики свои дни. Старшие дочери помогали им: давали немного муки или печеного хлеба. Иногда брат присылал денег. Я старикам не помогал. Живя на нелегальном положении, связи с ними поддерживать не мог.

Пробыл я у стариков сутки.

– Когда теперь приедешь? – тревожно спрашивали они, провожая меня. Помощи они не просили.

Иркутск в то время был пересыльным центром. Множество политических каторжан и ссыльных томились в иркутской тюрьме, а оттуда их направляли на каторгу и в якутскую ссылку.

Некоторым политическим ссыльным удавалось закрепиться и легализоваться в Иркутске. Это были главным образом представители буржуазной интеллигенции, отказавшиеся от политической деятельности.

В Иркутске существовало конспиративное паспортное бюро, которое снабжало бежавших из ссылки паспортами. Иркутская городская организация была по преимуществу меньшевистской. Но в иркутском депо и в железнодорожных мастерских на станции Иннокентьевская, в пяти километрах от Иркутска, были две довольно сильные большевистские группы.,

Первым моим делом было закрепиться в Иркутске. На квартире я временно устроился у брата Степана.

Вскоре мне удалось поступить электромонтером на городскую электростанцию. Получив постоянный заработок, я подыскал себе квартиру и законспирировал ее.

В иркутском железнодорожном депо большевистской группой руководил бежавший с Урала рабочий-токарь. Партийная кличка его была Павел. Уже пожилой человек, он имел хорошую большевистскую закалку. Группа в депо была небольшая, из восьми человек, но она организовала вокруг себя значительное число молодежи. Работа в депо и в Иннокентьевской была поставлена неплохо, большевики вытесняли меньшевиков. Шло восстановление партийной организации, укреплялись ее политические позиции. Велась борьба с ликвидаторскими идеями, которые меньшевики старались привить рабочей массе.

Партийная группа депо имела связи с военным гарнизоном, однако партийной работы там не велось. Однажды у Павла я застал офицера. Павел познакомил нас. Офицер, по национальности грузин, служил в полку, расположенном в военном городке.

Мне поручили ознакомиться с положением в гарнизоне и взять на себя руководство военной работой. Сговорились с офицером, что он свяжет меня с членами партии – военными.

Положение солдатской массы в то время было тяжелое. После разгрома революции царское правительство установило в войсках жесточайший, террористический режим. Не допускалось ни малейшее нарушение дисциплины. Целыми днями солдат гоняли по плацу, чтобы им после этого «никакие мысли в голову не лезли».

Действительно, пропагандистскую работу среди солдат было вести весьма трудно по той причине, что они к вечеру так изматывались на муштре, что не в силах были воспринимать что-либо серьезное. Партийцев в гарнизоне было немного, всего шесть человек, и среди них два офицера. Впоследствии партийная группа увеличилась до двенадцати человек.

При первом же знакомстве с гарнизоном я убедился в том, насколько политически выросла солдатская масса за революционные годы. Это были люди, уже видевшие революцию в городах, видевшие крестьянские бунты, разгромы помещичьих имений, а иные и сами в них участвовали. Солдаты интересовались общественно-политической жизнью страны, перспективами новой революции. «Солдат стал другой, – думал я, – и никакой муштрой реакция не загонит его в первобытное рабское состояние».

Одной из трудностей, встретившихся нам при развертывании партийной работы, был недостаток литературы. Ограничиваться докладами и лекциями было невозможно: спрос на правдивое печатное слово был огромный.

Нелегальной литературы было очень мало. Доставка нашей большевистской литературы из-за границы была сопряжена с чрезвычайными трудностями.

У солдат возникла мысль издавать нелегальную солдатскую газету. Для этого нужна была типография. Имевшейся небольшой типографией владели меньшевики. Они не соглашались предоставить ее нам. «Газеты не выпустите, а типографию провалите», – говорили они.

В связи с расширением нашей работы все больше и больше чувствовалась нужда в газете. Решили экспроприировать казенные деньги и купить на них типографию. Подготовку этого дела взял на себя офицер-грузин. По его плану двое солдат во главе со мной должны были напасть на одно почтовое отделение в тот момент, когда в нем будут значительные суммы.

Однако нас постигла неудача. Мы опоздали на несколько минут; деньги были увезены, и нам досталось лишь оружие и несколько паспортных книжек.

Эта неудача сильно осложнила нашу работу. Вся тайная полиция была поставлена на ноги. Пришлось ограничить нашу подпольную деятельность. Полиции удалось установить, что в нападении участвовали переодетые солдаты. Это сразу же отразилось на режиме в казармах. Работу среди солдат пришлось на время свернуть.

Генерал-губернатор требовал от охранки и жандармов энергичного розыска. Немного спустя мы опять начали налаживать прерванную работу. Однажды, возвращаясь из военного городка, я попал в засаду и был арестован. Это произошло 10 августа 1910 года.

Посадили меня в новый одиночный корпус, в камеру № 1.

Одиночка была просторная, с небольшим окном под потолком. Снаружи окно закрыли густой железной сеткой, поэтому в камере царил полумрак.

Тюрьма, как и весь Иркутский уезд, была на военном положении. Пользуясь этим, администрация укрепляла тюремный режим.

Кормили весьма скудно; Передачу с воли мне не разрешали, и я долгое время жил впроголодь.

Недели через две меня вызвали к следователю. Он приготовился писать протокол допроса.

– Вас обвиняют в нападении на почтовое отделение. Расскажите, как было дело.

– Что вам рассказать?

– Это дело вами было организовано?

– Да.

– Ну, вот и расскажите, как было дело.

– Я все сказал, говорить больше нечего.

Следователь рассеянно почесал подбородок, потрогал жесткий воротничок и, уставившись на меня, спросил:

– Больше ничего не скажете?

– Ничего.

– Только дело затянете. Обстоятельства известны, свидетельские показания точны.

– Меня это не интересует.

– Уведите подследственного, – приказал он надзирателю.

Я вернулся в камеру. В мое отсутствие там был произведен обыск. Никаких результатов он не дал, потому что ничего запретного у меня не было.

Однажды какой-то арестант подозвал меня к «волчку» и, опасливо оглядываясь на надзирателя, дежурившего в другом конце коридора, сунул мне в «волчок» тонкий и длинный сверток.

– Это с воли. Спрячь под печную обшивку.

С этими словами он закрыл «волчок» и ушел. Я развернул сверток. В нем оказались две стальные пилки. Записки никакой не было. Кто прислал эти пилки? Кто арестант, передавший их мне? Пилки – вещь весьма нужная в тюрьме, но странность их появления меня смущала. Администрации устраивать провокации с пилками смысла не было. Впрочем, возможно, что местный тюремный провокатор решил выслужиться перед начальством. Такие случаи бывали в тюрьмах. Я решил «подвести» провокатора. Прятать пилки за обшивку печи я не стал, а взял хлебный мякиш, размял его до клейкости и прикрепил их к нижней плоскости железной рамы, к которой была прикована койка. После поверки к моей одиночке подошел надзиратель и долго смотрел на меня в «волчок». Потом, как бы предупреждая меня, проговорил:

– За окном часового поставили.

Поведение надзирателя усилило мои подозрения насчет провокации.

В эту ночь надзиратель почти не отходил от моей одиночки, то и дело заглядывая в «волчок», как будто хотел убедиться, что я действительно еще в одиночке.

На следующий день меня вызвали к врачу. Он наблюдал за мной, так как из-за плохого питания у меня начал развиваться туберкулез.

Когда я вернулся, меня посадили в другую камеру.

– В чем дело? – спросил я надзирателя.

– Обыск идет, – ответил он коротко.

Обыском руководил сам начальник тюрьмы. Нашли они пилки или нет, я так и не узнал. Мою камеру закрыли, а меня оставили в другой. Впоследствии выяснилось, что пилки были переданы с воли, но попали в руки провокатору-уголовнику, который мне их вручил и сейчас же донес начальству.

Меня очень заинтересовало, почему надзиратель предупредил меня, что под окном поставили часового. Я стал внимательно присматриваться к надзирателю. Решил для пробы спросить его, чем был вызван обыск у меня.

– Пилки у тебя искали… Арестант донес начальству. Он говорит, что тебе их с воли передали. Сознался, что сам передавал, а пилок-то не нашли. Крутят его теперь.

Я подумал, что, пожалуй, можно попробовать через надзирателя связаться с братом. Спросил его, не передаст ли он брату записку от меня. Записку он взять отказался, но на словах передать согласился. Я дал ему адрес брата и словесное поручение. Просьбу мою надзиратель передал и, к моей радости, принес привет от рабочего-токаря Павла. Оказывается, он искал через брата связи со мной. Надзиратель сказал еще, что на мое имя есть письмо с Капцала, которое брат постарается переслать.

Капцал – это гора километрах в сорока от Иркутска. Никто мне с этой пустынной горы письма прислать не мог. Я решил, что это ключ к шифру, и стал ждать шифровки. Так началась моя связь с волей. Стены секретной камеры оказались проницаемыми.

Инспектором восточносибирских и забайкальских каторжных тюрем был в то время бывший врач Александровского каторжного централа Гольдшух. Это был тип гнусный: трусливый и мстительный. За время пребывания в иркутской тюрьме мне пришлось выдержать с ним тяжелую борьбу.

Начальником тюрьмы был некто Дмитриев, человек ленивый, неохотно входивший в мелочные дела тюрьмы, передоверивший ее своему старшему помощнику Шеремету, полному, молодому еще человеку с круглым белым лицом, узкими зеленоватыми глазами, со здоровыми кулачищами. Шеремет ненавидел тюремное население, «закручивал» тюремный режим так, что даже громко разговаривать не разрешал. При нем карцеры всегда были полны.

Вторым помощником был Магуза. Тонкий, подтянутый, с внешностью интеллигента, с пенсне на носу. К арестантам он относился с высокомерной брезгливостью. Политических ненавидел и, где можно, делал им пакости. Со мной Магуза вел упорную и полную издевательства борьбу.

Был еще третий помощник – Хомяков, человек пожилой, невысокого роста, лысенький, с седыми усами и добродушным лицом. Он старался, по возможности, облегчить мое положение.

У калитки внутреннего двора стоял надзиратель. В его обязанности входило открывать и закрывать калитку и следить за гуляющими арестантами. Когда входило начальство, он вытягивался, брал под козырек и тоненьким голосом кричал:

– Смирна-а-а! Шапки долой!

При этом высоко задирал голову, вытягивал шею и привскакивал. Если кто-либо из гуляющих не снимал шапки, он подбегал, срывал ее с головы арестанта и отбрасывал в сторону.

БОРЬБА В ТЮРЬМЕ

Борьба моя с тюремщиками началась с первых же дней заключения. Первое столкновение произошло со старшим надзирателем на поверке. Когда дежурный открыл дверь и крикнул: «Встать на поверку!», я не поднялся с койки. Старший надзиратель потребовал, чтобы я встал. Ничего не отвечая, я продолжал лежать.

– Не давать ему завтра горячей пищи.

На следующий день я питался хлебом с водой. Старший еще несколько раз пытался меня таким же образом «усовестить», но из этого ничего не получилось, и он оставил меня в покое.

Появился на поверке старший помощник начальника тюрьмы Шеремет. Надзиратель крикнул свое обычное «встать на поверку!» Я сидел у стола лицом к двери и смотрел на Шеремета.

– Ты почему не встаешь?

– Не тычь, скотина!

Шеремет, опешив от резкости моего ответа, покраснел, как рак, и вышел из камеры. После поверки пришли надзиратели и увели меня в карцер. В карцере было темно. Нащупав стену, я сел на пол. Ежась от сырости и холода, просидел всю ночь.

На следующий день открылась дверь, и в карцер буквально влетел еще один обитатель.

– Здрас-сте, если кто есть.

– Здравствуйте. С прибытием.

– Ага! Есть живая душа! Значит, живем! Махры нет?

– Нету. За что попал?

– Шеремет, стерва. Шапку не снял. Между прочим, я ни перед кем не снимаю, а для удобства и сплю в шапке. Гуляю, а Шеремет ко мне: «Почему шапку не снимаешь? На сутки в карцер!» – «Ну, – думаю, – задам же я тебе!» – и такое ему сказал, что он привскочил от неожиданности. «На двое суток его!» Надзиратель меня за рукав тащит, а я ему еще крепче… «На трое суток его!» А у самого пена на губах. Я ему еще, а он брызжет пеной. И так, пока до карцера шли, я ему на семь суток карцера ругательств наговорил… Что-то у тебя здесь темно, свету бы надо…

– Электричество забыли сюда провести.

– А ты за что здесь?

– Шеремету почтения не оказал.

– Узнаю. Политика. Ну, давай свет добывать. Соль есть?

– Есть, кажется, – я подал ему деревянную коробку с солью.

– Давай, поддержи меня, тут вентилятор есть. Сейчас свету добудем.

Он стал мне на плечи и насыпал соли в вентилятор. Проникавшие по трубе сверху лучи света упали на соль и отразились на потолке. Стало сразу светло. Лиц нельзя было различить, но фигуры были видны. Теперь можно было ходить по карцеру, не натыкаясь друг на друга.

– Вот тебе и электричество.

В карцере мы питались хлебом, посыпая его солью и запивая водой.

Пришелец оказался словоохотливым. Скоро я узнал, что он окончил Технологический институт и был начальником железнодорожной станции. Привлечен к суду за подделку денежных документов. Матерился он виртуозно, чем приводил в восхищение уголовную шпану. Хвастал, что он первый картежник в тюрьме.

Вечером на поверку явился второй помощник начальника, Магуза. Мы оба лежали и на окрик надзирателя не поднялись. Магуза посмотрел на нас и брезгливо процедил сквозь зубы:

– Тоже, интеллигенты…

И, ничего больше не сказав, вышел.

На следующий день пришел третий помощник – Хомяков. Увидев меня, он обратился к старшему надзирателю:

– Как же его в общий карцер посадили? Ведь он изолирован? Немедленно перевести в одиночку.

Меня вывели из карцера и водворили на место. Не проходило недели, чтобы у меня не отнимали матраца, горячей пищи, не закрывали наглухо щитом окна, превращая одиночку в карцер.

Администрация тюрьмы решила прекратить «вольную» прогулку заключенных и заставить их гулять по кругу, запретить разговоры на прогулке.

Я от прогулки отказался. Администрация на мой протест никакого внимания не обратила. Я написал записку с призывом ко всем заключенным бойкотировать круговую прогулку. Бойкот против круга был такой формой протеста, что я допускал возможность присоединения к нему не только политических, но и уголовных.

Записка побывала во всех камерах тюрьмы. Политические отказались от прогулки по кругу. Прекратили прогулку и уголовные. Целую неделю пустовали тюремные дворы: не выходил ни один человек.

Администрация стала нервничать. Попробовали выгонять силой из общих камер, провоцировали на скандалы. Задались целью оторвать от бойкота уголовных. Начали их таскать в карцеры, лишать горячей пищи. Уголовные скоро сдались. Держались одни политические. В отношении политических администрация уступила, и они стали гулять по кругу, но не цепочкой, а «вольно».

Я решил по кругу не гулять. Когда меня выпускали, я ходил из угла в угол по маленькому дворику. Меня сейчас же тащили обратно в одиночку. Потом махнули рукой, и я ходил по дворику, как мне нравилось.

Однажды открылась дверь моей одиночки: впустили нового жильца. Вошел высокий, хорошо сложенный детина, с энергичным бритым лицом, одетый, как и я, в арестантское платье.

– Здравствуйте! – приветствовал он меня громким басистым голосом. – Шевелев Михаил! А ваша фамилия Никифоров? Я слыхал в конторе.

Без особого удовольствия я наблюдал, как он раскладывал арестантскую постель в углу одиночки.

– Вам неприятен мой приход? – спросил он. – Не в моей власти выбирать здесь квартиру.

– Нет, ничего. Устраивайтесь. Вы ведь только что с воли?

– Да, прямым сообщением. Нигде не задерживали… А вот оконце у вас – с сеткой. Это плохо.

Шевелев оказался весьма общительным субъектом. Но все же это был человек чуждых мне убеждений – эсер-террорист. Объединила нас только борьба с тюремщиками, и то ненадолго. Когда его осудили, он заявил: «Баста! Я борьбу прекращаю. Не хочу подвергать себя риску быть выпоротым». И ушел из моей камеры.