Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

НОВОЕ ТЮРЕМНОЕ НАЧАЛЬСТВО

В четырнадцатой камере мне сообщили, что едет новый начальник каторги, а Снежков покидает свой пост, его переводят куда-то с повышением. Это известие сильно взволновало политических каторжан. Считали, что с приходом нового начальника начнутся более жестокие репрессии. Большинство коллектива политических, воспитанное эсеро-меньшевистским руководством на компромиссах, не было готово к упорной борьбе и не знало, как себя вести в случае «осложнений».

Новый начальник тюрьмы Никитин до назначения в Александровский централ служил начальником николаевской тюрьмы, а затем начальником арестантских рот в Харькове, где установил весьма жесткий режим. Харьковские арестантские роты были знамениты тем, что там людей пороли за всякую малую провинность. По-видимому, Никитин был на хорошем счету у начальства, если ему вверили один из крупнейших каторжных централов.

Четырнадцатая камера решила приготовиться к борьбе.

Однако, вопреки ожиданию, встреча с новым начальником прошла благополучно. Когда Никитин входил в уголовные камеры, там громко раздавался его резкий голос:

– Здорова!

Уголовные дружно отвечали:

– Здравия желаем, ваше высокородие!

Когда он входил в камеры политических, то говорил нормально:

– Здравствуйте.

В ответ ему раздавалось недружно:

– Здравствуйте.

Перед четырнадцатой камерой он задержался. Старший помощник что-то тихо рассказывал ему.

С нами он поздоровался, взяв под козырек, и сказал: «Здравствуйте».

Мы ответили вразброд и не все.

Никитин ничего не сказал, оглядел камеру и вышел. Он был невысокого роста, со светло-рыжеватыми усами, подстриженный ежиком; на левой его руке была надета черная перчатка, видимо, нехватало нескольких пальцев.

После его ухода все облегченно вздохнули. Вести борьбу с администрацией в условиях каторги – дело нелегкое. Еще тяжелее ожидать начала этой борьбы. Поэтому всех обрадовало, что встреча с начальником прошла гладко.

– Что-то мягко стелет, каково спать будет? – сказал один из каторжан, ведший «летопись» каторги.

Заключенные заговорили:

– Возможно, что он такую директиву получил. Нерчинские события даром не прошли, да и война…

Пришел староста коллектива. Все бросились к нему:

– Ну, как у вас там прошла встреча?

– Против ожидания, все прошло гладко, ни одного инцидента. Никитин долго оставался в мастерских, подробно знакомился с постановкой дела. Это хороший признак.

Несмотря на благоприятную встречу, все ждали перемен. Но проходили дни, а режим централа не менялся. Надзиратели в первые дни подтянулись было, стали придирчивее, но потом все вошло в прежнюю колею.

Встретив однажды, во время уборки на дворе, старшего надзирателя, я спросил его:

– Ну, как новый начальник? Перемены какие-нибудь замышляет?

– Пока нет. Все мастерскими занят. Говорит, что они плохо поставлены и мало дохода дают.

Внимание нового начальника к мастерским было нам наруку. Это давало перспективу использования мастерских как орудия борьбы против репрессий, если начальник вздумает применять их против политических.

Провозившись месяц с приемкой централа и мастерских, Никитин уехал в Иркутск, где получил крупный заказ от военно-промышленного комитета на лазаретное имущество. Этот заказ обеспечивал полную нагрузку мастерских. Тот факт, что Никитин ограничился заказом только на лазаретное имущество, свидетельствовал о том, что новый начальник был информирован о борьбе внутри коллектива заключенных.

Второй год войны ознаменовался значительным притоком в централ политических заключенных. Опять сильно повысился интерес к политическим вопросам. Учитывая это, четырнадцатая камера снова подняла вопросы о тактике коллектива: о «честном слове», о получении помощи от буржуазных организаций и т. д. Мы, большевики, стремились вырвать рабочую часть коллектива из-под влияния эсеров и меньшевиков.

После бурного обсуждения всех этих вопросов в четырнадцатой камере наша большевистская группа добилась согласия большинства камеры поставить их на обсуждение всего коллектива. Эсеры и меньшевики выступили против этого и большинством голосов провалили предложение четырнадцатой камеры.

Тогда мы поставили перед четырнадцатой камерой вопрос о создании самостоятельного коллектива. Мы не скрывали, что это чревато большими последствиями, что может усилиться нажим со стороны администрации. Но мы считали необходимым сделать это.

После нескольких дней дискуссии внутри камеры и бесплодных переговоров со старостатом коллектива наша камера вынесла решение: «Если коллектив не изменит свою политику, четырнадцатая камера выходит из коллектива».

Угроза раскола вызвала среди политических заключенных возбуждение. Рядовые члены коллектива потребовали, чтобы руководство нашло возможность соглашения с четырнадцатой камерой. Начались переговоры. Они длились несколько дней и ни к чему не привели. Тогда эсеры и меньшевики предложили создать «верховный суд» коллектива и передать все принципиальные разногласия на его решение. Четырнадцатая камера согласилась, но оговорила, что вопросы должны решаться не большинством, а в порядке соглашения. Таким образом, и в этом случае мы оставляли за собой свободу действий.

Из четырнадцатой камеры в «верховный суд» были делегированы три представителя. Троих выделили остальные камеры, в их числе – старосту коллектива.

Два месяца длилась борьба в «верховном суде». Формулировки отвергались то той, то другой стороной. Весь коллектив жил в напряжении. Дискуссии вели в камерах и мастерских. Значительная часть рабочих поддерживала четырнадцатую камеру.

В результате длительной дискуссии нашей делегации удалось добиться, хотя и неполностью, весьма важного ограничения пункта устава о даче «честного слова» администрации.

Пункт пятый устава указывал, что «дача администрации честного слова вообще допустима, но может производиться лишь в тех случаях, когда принимаемое товарищами обязательство не противоречит основной задаче общежития…» К этому пункту в результате дискуссии в «верховном суде» было добавлено: «Дача товарищами честного слова, если оно не противоречит вышесказанному, может производиться лишь с разрешения всего общежития; только в отдельных случаях, не терпящих отлагательства, оно может санкционироваться исполнительными органами общежития». Это дополнение почти лишало возможности пользоваться честным словом, так как каждый случай надо было ставить на голосование всего коллектива.

Добились мы и отказа посылать от имени коллектива «благодарности» буржуазным жертвователям. Суд постановил прекратить посылку художественных подарков «жертвователям». По этому вопросу сильно дрались эсеры, связанные с буржуазией.

После доклада нашей делегации в четырнадцатой камере было решено согласиться с решением «верховного суда» и вопрос считать исчерпанным. Во< время дискуссии резче выявились два политических течения. До двадцати процентов коллектива твердо стало на сторону нашей большевистской группы и до конца каторги занимало революционную позицию во всех политических вопросах. Большинство коллектива продолжало пребывать в болоте оппортунизма и обывательщины

Наши внутренние Дела Не отвлекали нас от общеполитических вопросов, связанных с войной. Ожесточенные дискуссии по-прежнему происходили между нами и оборонцами. Четкий тезис Владимира Ильича: «Революционный класс в реакционной войне не может не желать поражения своему правительству», давал нам огромную силу в полемике с нашими противниками.

ПУТЕШЕСТВИЕ НА „АМУРКУ“

Новый начальник действительно сильно увлекался хозяйственными вопросами. Не вводя никаких изменений в тюремный режим, он все же подтянул централ. Раньше, например, мы могли, выходя на прогулку или на уборку, подолгу останавливаться у дверей политических камер и вести разговоры. Теперь надзиратели старались этому мешать.

Никитин ускорил достройку новой каменной бани и прачечной. Мастерские тоже значительно увеличили свое производство и стали давать больше дохода. Были расширены огороды, которые играли значительную роль в питании каторжан, особенно во время войны, когда мясо и жиры постепенно исчезали из рациона.

Относясь терпимо к политическим, Никитин ввел большие строгости в отношении уголовных. Розгами секли то того, то другого из них почти каждый день.

* * *

Старший надзиратель Сергеев и один из его помощников служили в 1905 году в Петербурге в лейб-гвардии Преображенском полку, где я организовал политические кружки. Оба эти надзирателя узнали меня, о чем и сказали мне. При встречах со мной они всегда приветливо здоровались.

Однажды Сергеев сообщил мне, что пришло предписание набрать партию физически здоровых каторжан на Амурскую железную дорогу, постройка части которой производилась трудом каторжан.

– Вот вам бы пойти…

– А пропустят?

– Попробуем, может удастся.

Попасть на «Амурку» политическому долгосрочнику, да еще бывшему смертнику – мечта неисполнимая. Поэтому сообщение Сергеева о возможности поездки на «Амурку» меня взволновало. Это было почти равносильно выходу на волю. У меня не было сомнения, что мне удастся с «Амурки» убежать…

Сергеев сдержал свое обещание. Недели через полторы меня вызвали с вещами.

– Куда? – спросил я надзирателя.

– На «Амурку» собирают.

Итак, с котомкой за плечами, под звон кандалов, я опять шагаю.

Куда? Не на волю ли?

Опять красавица Ангара. Приветливее и милее кажется она теперь. Не было уже порыва броситься в реку. Впереди – верная, как мне казалось, цель.

У парома мы ждали очереди на перевозку. Приятно было лежать на зеленой траве, дышать прохладным воздухом, смотреть на небо. Даже конвойные не выглядели суровыми.

В грязном вагоне тоже казалось светло и весело. Хмурые лица каторжан смягчились и повеселели: впереди светилась звездочка надежды.

Поезд тронулся. Все улеглись на своих местах и притихли. Колеса мерно постукивали о рельсы. Их стук не раздражал меня: он напоминал о воле.

В Иркутске поезд простоял два часа. Потом двинулся дальше. В дымке, за серебристой лентой Ангары маячил город. Не опуская глаз, я смотрел, как постепенно удалялся Иркутск.

«Увижу ли еще тебя?» – думал я.

Вот и Байкал. Угрюмы и суровы нависшие скалы. Ласковой лазурью отражается в нем небо, но вдруг проносится быстрая рябь и исчезает лазурь; Байкал делается темным; волны, вздыбившись, бешено обрушиваются на скалы.

Поезд несется над сибирским «морем», ныряет из одного тоннеля в другой, а их – сорок на протяжении девяноста километров.

Кончаются тоннели. Поезд спокойно и плавно Несется по таежной равнине; только видно, как клубы пара стелются над вековыми кедрами.

С грохотом понеслись по мосту. Синевой блеснула величественная река Селенга, проплыли полуразвалины Петровского завода, медленно ползем на Яблоновый хребет и стремительно катимся по его южному склону к Чите, бывшей «резиденции» декабристов.

Вот и Чита. Ведут нас по знакомым улицам. Вот электрическая станция. Здесь я работал в 1906 году старшим монтером, ставил динамомашины. Сколько прошло времени!

Распахнулись ворота тюрьмы, и мы лавиной влились во двор, наполнив его звоном цепей. Закончив процедуру приема, надзиратели развели нас по баракам.

Через несколько дней в тюрьму приехал инспектор каторжных тюрем. Нас выстроили. Я стал в задней шеренге, чтобы не попадать на глаза начальству. Надзиратель скомандовал: «Смирно!»

В камеру в сопровождении тюремного начальства вошел… Гольдшух.

«Пропала «Амурка»!» – подумал я и спрятался за спиной стоявшего впереди меня арестанта.

Гольдшух остановился посредине камеры и, напыжившись, крикнул:

– Здароваа!

Партия недружно ответила:

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

Гольдшух пошел по рядам. Подошел ко мне.

«Неужели узнает, гад?» – думаю я, принимая равнодушный вид.

Посмотрев на меня, он спросил начальника тюрьмы:

– Куда идет?

– На Амурскую дорогу, – ответил начальник.

Сердце у меня упало: «Неужели узнал?..»

От Гольдшуха можно было ждать любой гадости.

На следующий день партия каторжан ушла на «Амурку», а я остался. Через три дня я уже ехал обратно в Александровский централ.

С тяжелым сердцем возвращался я. Надежды на возможность освободиться рухнули.

Четырнадцатая камера встретила меня шутками:

– Эй, Петро, ты не туда приехал! «Амурка»-то на востоке!

Я рассказал про встречу с Гольдшухом.

– Вот гадюка! Как он тебя еще в Акатуй не закатал?

– Однако поездил, будя. Давайте его опять в старосты, – предложил Архипов, – пусть делом занимается. (До этого меня дважды избирали старостой.)

Через неделю я опять делил мясо, разливал баланду.

Дискуссии о войне протекали уже не так остро, как это было в 1914 году. 1915 год ознаменовался серьезными поражениями царской армии, в стране усиливалась экономическая разруха. Она сильно отразилась и на каторге: питание ухудшилось, мясо стало роскошью, хлебный паек снизился до трехсот граммов в день, тухлые капустные щи были нашей постоянной пищей, а горох – воскресным блюдом. Тюремная продовольственная лавка опустела. Особенно страдали от недостаточной пищи долгосрочные, запертые в тесных камерах без воздуха. Они быстро слабели и заболевали.

Медленно тянулся 1916 год. В августе кончился мой кандальный срок. Меня вызвали в контору. Надзиратель достал из шкафа наковальню, молоток и зубило.

– Ну-ка, давай снимать– казенное добро! Поносил, хватит. Нужда теперь в металле.

Второй раз в жизни я переживал радость освобождения от цепей.

Теперь из отряда «испытуемых» я перешел в разряд «исправляющихся». Однако фактически правила этого разряда применялись только к тем, кто не имел побегов, не скандалил с администрацией, не нарушал тюремных законов. Такие могли выходить на внетюремные работы. Но у меня всех этих «достоинств» не имелось, и моя «исправляемость» носила чисто формальный характер, никаких преимуществ она мне не давала. Одно было неоспоримо – радость освобождения ног от цепей.

Положение в стране продолжало ухудшаться. Зима наступила холодная. Нехватка продовольствия била по фронту и тылу. На каторге хлебный паек был доведен до двухсот граммов, мясо и жиры совсем исчезли, сократились и спасительные порции гороха. Нехватало топлива, хотя кругом была тайга. Давно не ремонтированные печи плохо нагревали камеры.

В нашей камере обе наружные стены покрылись толстым слоем льда. Изношенные суконные одеяла не согревали. Люди по ночам мерзли и жались друг к другу, чтобы согреться.

Начали свирепствовать болезни. Каторжане умирали от голода, холода и от цынги.

Наша большевистская группа усиливала разъяснительную работу среди политических каторжан и солдат, рассказывала о положении в стране.

Великий Ленин учил большевистскую партию:

«Необходимо ясно и определенно указать массам их путь. Надо, чтобы массы знали, куда и зачем идти. Что массовые революционные действия во время войны, при условии их успешного развития, могут привести лишь к превращению империалистской войны в гражданскую войну за социализм, это очевидно, и скрывать это от масс вредно. Напротив, эту цель надо указать ясно, как бы трудно ни казалось достижение ее, когда мы находимся только в начале пути».

Эту установку Ленина мы прочитали в 54—55-м номерах «Социал-Демократа». Она крепко вооружила нас, и наши позиции были непоколебимы, в то время как меньшевики и эсеры, под влиянием надвигающейся катастрофы, метались, еще более скатываясь к реакционному шовинизму. Рост массовых выступлений против царизма давал нам уверенность, что революция не за горами и что дни самодержавия сочтены.

Под впечатлением нарастания революционных событий в стране оборонцы – эсеры и меньшевики – терялись и в спорах «скисали». Образовалась группа «сомневающихся», которые стали отмалчиваться, «сидели в болоте», как мы это называли. Оборонческий фронт трещал.

В начале ноября 1916 года мы получили потрясающее известие. Из мастерских нам сообщили:

– В Питере всеобщая стачка протеста против суда над кронштадтскими моряками. Бастуют полтораста тысяч рабочих.

– Провокация! – завопили оборонцы.

Но информатор продолжал:

– На Выборгской стороне произошли кровавые столкновения рабочих с полицией. На поддержку рабочих выступили солдаты 181-го запасного полка. Путиловцы устроили на заводе огромный митинг. Вызваны были конные жандармы, которые набросились на рабочих. Проходившие мимо части ополченцев бросились со штыками наперевес против жандармов. Жандармы удрали с завода. Идет суд над матросами Кронштадта, принадлежавшими к военной организации Петроградского комитета большевиков.

Известие это обрадовало и ошеломило нас:

– Неужели революция?..

Даже «болото» заколыхалось.

– Конец. Ясно, что монархия шатается. Революция, несомненно, уже наступает… Что-то будет?.. Что-то будет?..

Мы радовались. В России нарастал революционный кризис. Но многомиллионная армия на фронте пока еще молчала и терпеливо переносила тяжелые испытания. А от ее поведения зависела победа революции.

Конец 1916 года ознаменовался стачкой иваново-вознесенских текстильщиков, сормовских и тульских металлистов, разгромом продовольственных лавок во всех крупных промышленных городах России.

Наступил 1917 год.

1917 год

В централе новый год начался скандалом. Поздно вечером, когда многие каторжане уже спали, а некоторые еще писали или читали, у двери неожиданно раздался свирепый голос:

– Па-а-чё-му вы не спите? Па-а-чему не спите? Я спрашиваю вас! Ложись спать, сволочи!

Я соскочил с постели и подошел к двери. Уцепившись за решетку руками, стоял помощник начальника каторги. Он был пьян. Сидевшие не обратили на него внимания и продолжали заниматься своим делом. В таких случаях выступал только староста, остальные не вмешивались.

– Зачем вы кричите и будите людей? – спросил я его.

Он уставился на меня пьяными глазами.

– А-а-а т-ты кто т-такой?

– Я староста и требую, чтобы вы не кричали и не мешали людям спать.

– Ка-а-ак ты смеешь!

– Не тычь, пьяная рожа, – грубо оборвал я его.

– A-а, ты так!.. Эй, дежурный, вызови караул! Я, я тебе покажу, как разговаривать со мной!

Прибежал старший надзиратель. У него тоже блестели глаза.

«Ну, быть скандалу», – подумал я.

– В карцер его… этого самого старосту…

Дежурный надзиратель отомкнул дверь. Сидевшие за столом подбежали к двери, ухватились за нее и не давали открыть. Пришло еще несколько надзирателей и стали тянуть дверь к себе. Началась борьба. Наши осыпали помощника бранью:

– Гад, подлюга, пьяная рожа!

Надзирателям удалось оттянуть дверь и ухватить одного из наших. Однако вытащить его из камеры не могли: за него ухватились несколько заключенных. Вскочили спавшие и поспешили на помощь. Наконец надзиратели оторвали пять человек. Их сейчас же уволокли в карцер, и дверь захлопнулась. Дежурный повернул ключ.

Пришел начальник. Мы потребовали, чтобы наших товарищей вернули в камеру, указывая на незаконное поведение пьяного помощника.

– Если вы их не вернете, мы будем шуметь всю ночь.

Начальник не стал с нами разговаривать и ушел. Через несколько минут подбежал к двери староста коллектива:

– В чем дело? Что случилось? Меня вызывает начальник.

Мы подробно рассказали, что у нас произошло с помощником. Выслушав, староста ушел к начальнику. Через некоторое время он вернулся и передал нам свой разговор с ним.

Начальник заявил, что он понимает нетактичность поведения помощника, явившегося в нетрезвом виде в тюрьму, но и «ваши» поступили неправильно. Приказ помощника они должны были исполнить. На требование старосты освободить из карцера наших начальник ответил отказом, заявив, что не может подрывать престижа администрации.

Мы решили не спать и прошумели всю ночь. В пять часов утра вернулись из карцера все арестованные. На этом конфликт окончился.

Жизнь в централе протекала как будто по-прежнему: мастеровые работали, мы в камере занимались учебой, спорили с оборонцами.

Между тем с воли приходили все новые и новые известия о нарастании революционного движения. В Питере вспыхнула новая всеобщая политическая стачка – уже под лозунгами «Долой войну!», «Долой самодержавие!». По призыву Петроградского комитета РСДРП (б) забастовало двести тысяч рабочих.

Эти события наэлектризовали весь наш коллектив. О войне мало говорили; она как бы отодвинулась в сторону. Невнимательно просматривали военные сводки в газетах; искали сообщений о событиях внутри России, главным образом в Петрограде. Но газеты помещали весьма скудные сведения и не давали истинного представления о политическом положении в стране. Мы с нетерпением ждали сведений с воли, от ссыльных, находившихся в Иркутске.

Информаторы – работники художественной мастерской – сообщали: «В Петрограде всеобщая политическая стачка начинает перерастать в вооруженное восстание. Стрельба в разных частях столицы. Идут выборы в Советы рабочих депутатов».

– Это уже революция! Наша берет. Уррр-ра-а-а-а!

Прибежал надзиратель.

– Тише, тише, что вы! Начальство услышит!

– Э-э, брат, начальство твое теперь ничего не услышит…

– Что случилось? Помер кто-нибудь? – надзиратель побледнел.

– Революция случилась! Слышишь? Революция!

– Революция… – произнес надзиратель с облегчением. – А я-то думал, с начальством что случилось. Ну что же, дай вам бог! Только вы, того, не очень шумите, а то начальник услышит.

Для надзирателя неприятности с начальством казались более грозным событием, чем революция.

События в столице развертывались стремительно.

Рабочие Петрограда под руководством большевиков заняли уже почти все улицы столицы и вели ожесточенные бои с полицией и жандармами. Войска часть за частью переходили на сторону рабочих. Преображенский, Финляндский, Семеновский, Гренадерский гвардейские полки примкнули к восставшим, казаки разогнали полицию у Николаевского вокзала.

Рабочие арестовывают сановников царского правительства, министров, генералов. Всех их сажают в Петропавловскую крепость. Политические заключенные в Петрограде и Москве выпущены на свободу.

Переход войск на сторону рабочих решил судьбу самодержавия.

Царская власть была свергнута. Февральская буржуазно-демократическая революция победила.

Революция победила потому, что застрельщиком ее был пролетариат, он возглавлял движение миллионных масс крестьян, переодетых в солдатские шинели, «за мир, за хлеб, за свободу».

В. И. Ленин в первые дни революции писал:

«Революцию совершил пролетариат, он проявил героизм, он проливал кровь, он увлек за собой самые широкие массы трудящегося и беднейшего населения…»

Политические заключенные ожидали, что скоро будет опубликован акт об амнистии. Однако никаких об этом известий пока не было. Всех это угнетало, но мы молчали. Боялись произносить слово «амнистия» вслух, но оно гвоздем сидело у каждого в голове.

Наконец пришла телеграмма об освобождении всех политических заключенных.

Я стоял у двери и, как обычно, записывал информацию, которую передавал нам староста коллектива. Кругом собралась толпа и слушала.

Вдруг как будто прорвало плотину. Началось столпотворение. Целовались, топали ногами, кричали.

– Воля! Во-о-оля-я! Во-о-оля-я-я!

Надзиратель стоял у двери и наблюдал.

– Што с людьми-то делается! – бормотал он.

Камера постепенно успокоилась. Кое-кто начал сортировать накопленные за долгие годы пожитки. Некоторые лежали и смотрели в потолок.

Сразу почувствовалось, что мы здесь временно, что завтра нас здесь уже не будет. Появилась небрежность в отношениях к вещам, к постели. На столе в беспорядке лежали книги, валялась набоку кружка, разлилась по столу вода. Никто этого не замечал.

Утром староста объявил:

– Приехал прокурор, сегодня будем подбирать дела и составлять списки, а завтра начнем освобождать.

– Почему завтра, а не сегодня? Что за ненужные формальности!

День тянулся нестерпимо медленно. Неохотно пили чай, плохо обедали. По нескольку раз перетряхивали в сумках свое тощее барахлишко. Штопали прорехи в бушлатах. Хотелось выглядеть как можно приличнее и выйти на волю хоть и в каторжной куртке, но не рваной.

Последнюю ночь все спали неспокойно, ворочались с боку на бок. Некоторые сидели над книгами, стараясь скоротать бесконечную ночь. Но не читалось. Люди то и дело вскакивали со скамей и начинали нервно шагать по камере.

3 марта началось освобождение. Двери Александровского централа раскрылись. Освобождали по списку. Помощник начальника выкликал фамилии. Вызванные быстро схватывали свои узелки и бежали из камеры в контору, а оттуда – за ворота.

Я задержался в библиотеке у Фабричного, и когда вернулся в камеру за своими пожитками, она была уже пуста. На полу и на нарах валялись тряпки, опорки, клочки бумаги, на столе одиноко стояла кружка. На окнах сиротливо тускнели пузырьки от лекарств. Кто-то забыл на нарах кисет с махоркой. На столе валялся карандаш и список обитателей камеры. Карандаш и список я взял и положил в карман бушлата. В камере остался кислый, промозглый запах. Я взял свой узелок. У дверей стоял надзиратель и жалко улыбался.

– Покидаете нас…

Я ничего не сказал и только молча кивнул ему головой. Вышел из камеры. За воротами ждали мои друзья Дмитрий Мельников и Леонид Прованский. Они сердито набросились на меня.

– Что ты там застрял? Расставаться не хочешь, что ли? Ну, пошли! Там крестьяне митинг собирают.

– Митинг? – У меня перехватило дыхание. Уже сколько лет я не выступал на митингах!..

Возле волостного правления собралась большая толпа крестьян – до тысячи человек. Высыпали из всех домов, приехали из ближайших деревень. Крестьяне, каторжане, солдаты гарнизона – все внимательно слушали оратора, что-то говорившего с импровизированной трибуны. Говорил он долго, тягуче и непонятно. Однако все слушали терпеливо. Это был эсер Пославский. Я стал пробираться к трибуне. – Пославский кончил. Я взобрался на трибуну. Говорил горячо.

– …Войну надо кончать. Выносите общественные приговоры, чтобы кончали войну. Чтобы солдат скорее домой вернули. Революция этого требует от вас… Защищать ее надо от капиталистов, от приставов, от урядников… Всех их арестовать надо… Прогоняйте старшин-мироедов,, Выбирайте волостные и сельские комитеты… Берите власть и устанавливайте свой порядок.

Мужики слушали неспокойно, волновались, переминались с ноги на ногу и не спускали с меня глаз, все сильнее и сильнее напирая на трибуну.

– Да здравствует революция! Долой войну! – крикнул я из последних сил.

Митинг кончился. К нам подошел седой высокий крестьянин и, протягивая мне руку, сказал:

– Здравствуйте. Не знаю вашего имени-отчества. Общество наше довольно вашими словами. Правильно насчет войны и насчет мироедов тоже… Вот просим вас на денек у нас остаться. Помогите нам, разъясните, что к чему. Помогите комитет составить. Не ошибиться бы как…

– Остаться, что ли? – обратился я к товарищам.

– Останься. Обязательно останься, раз просят Помочь им надо, – ответили каторжане.

– Ладно, дед, останусь. Так и передай мужикам.

– Вот спасибо. Дай бог тебе… – заговорил обрадованный старик и торопливо зашагал в волостное правление. За ним потянулись крестьяне.

Каторжане грузились в сани. Подводы гуськом вытягивались по снежной дороге в гору, медленно уходя все дальше и дальше, к большому городу, где теперь бушевала революционная буря.

Я остался один. У крыльца волостного правления шумели крестьяне. Они не могли успокоиться и не расходились. Им хотелось досконально узнать все о революции.

Подошел старик и пригласил меня подняться на крыльцо. Крестьяне сгрудились теснее. Старик махнул рукой. Стало тихо.

– Господа общество, – заговорил он, – оратор, которого мы слушали насчет войны и насчет комитета, остался помочь нам. Теперь нам надо потолковать о нашем положении и волостной власти. Надо упразднить старую власть, упразднить старшину, упразднить мирового судью. Взяточников теперь нам не надо. Упразднить пристава, урядников и вообще всех мироедов. Вечером объявляю сход. Будем обсуждать о власти, – неожиданно закончил старик, махнул рукой и стал вместе со мной спускаться с крыльца.

Возле волостного правления собралась большая толпа крестьян.

К стр. 311

– Пообедаем у нас со старухой, – предложил он мне. – Небось, каторжанские-то щи надоели, ишь, как отощал!

Мужики стали расходиться. Мы со стариком двинулись к его дому. К нам присоединилось еще несколько крестьян.

ПЕРВЫЕ ДНИ НА ВОЛЕ

Целую ночь шумел сход Александровской волости. Много приехало народа из ближних сел. В просторном зале «волостного присутствия» люди сидели на скамьях и на полу, жались друг к другу. Густо висел махорочный дым… Председательствовал старик, у которого я обедал. Он нервно поглаживал свою седую бороду и степенно говорил:

– Так вот, господа опчество… теперь, значит, революция… Царя, значит, тово… отрекли. На место царя – Временное правительство… И, как наш уважаемый оратор давеча говорил, войну надо кончать, солдат надо к хозяйству вернуть; тоскуют хозяйства-то без работников, бабы одни да детишки, тяжело. А нам надо вместо старшины комитет составить, чтобы власть наша была. Надо царских властей арестовать…

Все слушали, затаив дыхание. Передо мной на полу сидела группа молодых парней. Они, как загипнотизированные, смотрели на старика и после каждой фразы взволнованно перешептывались.

Сказав о том, что надо арестовать пристава, урядников и стражников, старик закончил свою нескладную, но крепкую и понятную речь.

– Так, что ли, мужики?

– Так!.. Правильно! – загудел сход.

Я подождал, пока утих гул, и попросил слова. Старик поднял руку, и голоса стихли. Я оглядел мужиков.

– Товарищи, теперь время для вас боевое, поэтому действовать надо быстро и решительно. Надо принять решение об аресте пристава, урядников и стражников и немедленно его выполнить; арестовать всех, разыскать, где бы они ни были. Назначьте человек шесть крепких ребят и поручите им произвести арест.

– Правильно, – поддержал меня солдат-инвалид, – а То улизнут, лови их тогда! Ванюхе Егорову надо поручить, он и ребят подберет,

– Ванюха, ты здесь? – окликнул старик,

Отозвался молодой парень в черном овчинном полушубке и черной меховой папахе.

– Я здесь, Семен Митрич!

– Возьми, сынок, ребят. Разыщите урядника и арестуйте… И стражников тоже. По приказу, мол, опчества. Справишься?

– Справлюсь, – басом прогудел Ванюха. – А куда их потом?

– В волость, в холодную пока.

– Я с ними пойду, – заявил инвалид.

– Вот-вот. Прокопий, иди с ними, ты человек бывалый.

– Берданку, Семен Митрич, можно взять? – несмело спросил Ванюха.

– Обязательно надо, – авторитетно заявил Прокопий. – Без оружия никак нельзя.

Ванюха позвал нескольких ребят, и все они вместе с инвалидом вышли из волостного присутствия.

Когда шум немного улегся, старик вопросительно посмотрел на меня.

– Товарищи, – сказал я, – теперь надо вынести решение об упразднении должности старшины, а также всех волостных и сельских властей. Если старшина делал вам вред, надо его арестовать.