Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Задние подтягивались и отвечали:

– Шагай! Тянем!

Было чувство радости, как будто действительно подходили к месту отдыха, а не к каторге, где ожидали нас долгие годы тяжкой неволи.

Спуск с горы был весьма крут. Промерзшие бродни скользили, словно накатанные лыжи, и мы, сбившись, смешавшись с конвойными в беспорядочную кучу, стремительно катились под гору. Конвойные смотрели только, чтобы кто-нибудь не напоролся на штык.

Под горой мы собрались и, кое-как^ построившись, двинулись дальше. Скоро зачернели избы села Александровского. В окнах светились огоньки. Партия вошла в село. Через полчаса мы дошли до каменного корпуса централа и прошли дальше, на пересылку, где нам предстояла разбивка.

Пересылка стояла высоко на горе. Мы с трудом поднялись по крутому подъему, скользя промерзлыми броднями. Часть малосрочных каторжан была оставлена в пересылке, а нас, долгосрочных, повели обратно к каменному корпусу.

В коридоре централа было тепло и чисто. Мы сели на пол и стали ждать приема. У всех лица были радостные: наконец-то добрались!

Надзиратели показались мне не такими грубыми, как в Иркутске. Думалось, что здесь будет лучше, чем там. Так не хотелось повторения пережитого.

Нас раздели догола. Выдали сносно выстиранное холщевое белье и коты. Меня подвели к наковальне, и надзиратель сбил с меня наручни.

– Что ж это, совсем?

– Да, совсем.

Переодетых, нас перевели из коридора в камеру, где мы должны были отбыть двухнедельный карантин.

На поверках начальство с нами не здоровалось и не придиралось. Я отдыхал, целыми днями лежа на нарах. Кормили нас, как нам показалось, хорошо: давали кусочек мяса, суп, кашу.

Через две недели началась разбивка по камерам. Меня опять посадили в одиночку. Мне не хотелось бороться в одиночестве, да еще, быть может, в течение целых двадцати лет. Я потребовал начальника. Пришел его помощник, Хомяков. Его перевели в Александровский централ из иркутской тюрьмы.

– Скажите, почему меня посадили в одиночку, а не в общую, к политическим? – спросил я.

– Видите ли, вы пришли сюда с предписанием от тюремной инспекции, чтобы держать вас под особым надзором. Это результат ваших столкновений с начальством в иркутской тюрьме.

– И долго меня так будут держать?

– Не знаю. Это зависит исключительно от начальника. А он подчинен инспектору и главному тюремному управлению.

Хомяков ушел.

«Значит, и здесь будет то же, что и в проклятой иркутской тюрьме, – подумал я. – Ну что ж, подтянись, Петро!»

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ ЦЕНТРАЛ

Огромное кирпичное здание. Когда-то здесь был водочный завод, а теперь – каторжный централ, наполненный сотнями людей, одетых в серые куртки, с тяжелыми цепями на ногах. Широкие окна с почерневшими рамами, со ржавыми железными решетками. Двери камер – решетчатые. В каждой камере – от двадцати до пятидесяти каторжан.

Одиночки расположены особо и выходят окнами на тесный дворик. Окна маленькие, под потолком. По узкому коридору одиночек неслышно ходит дежурный надзиратель. Одиночки тесные, пол цементный. В узкой комнатушке – прикованная к стене койка, столик, табуретка и неизменная параша. Двери обиты железом. В дверях – «волчок», в нем часто появляется всевидящий глаз надзирателя.

Вокруг централа – каменная стена. На углах ограды устроены вышки для часовых. За оградой высится красная кирпичная церковь. На горе чернеет деревянная пересыльная тюрьма. Кругом – горы, покрытые березовым и сосновым лесом. Централ расположен в глубокой долине, на окраине большого села Александровского.

«Мертвый дом»? Да. Но таков только внешний облик централа. Каторга времен Достоевского и Якубовича давно отошла в область преданий. Основной массой обитателей старой каторги были уголовные, и они задавали тон. Немногие из них бунтовали против несправедливости. Немногие политические заключенные терялись в массе уголовников.

Круто изменилась каторга после революции 1905 года. Каторга стала протестующей, гневной.

На ней зазвучали революционные песни:

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами, Грозитесь свирепой тюрьмой, кандалами, – Мы вольны душою, хоть телом попраны. Позор, позор, позор вам, тираны!

Пусть слабые духом трепещут пред вами, Торгуют бесстыдно святыми правами, – Телесной неволи не страшны нам раны. Позор, позор, позор вам, тираны!

Новая каторга, как в зеркале, отразила борющуюся и непримиримую Россию. Новый каторжанин превратил каторгу в очаг напряженной политической борьбы.

Всякое событие в общественной жизни страны немедленно отражалось на каторге. Положение на каторге, в свою очередь, влияло на настроения широких масс в стране: истязания и убийства политических заключенных в тюрьмах вызывали возмущение в пролетарских центрах и приводили к стачкам и демонстрациям. Революционная борьба на каторге тесно переплеталась с борьбой на воле.

Драма в нерчинской тюрьме, где несколько политических заключенных в знак протеста против порок и других зверств тюремщиков покончили жизнь самоубийством, эхом отозвалась по всей России. Подъем революционного движения, вызванный Ленским расстрелом, вынудил царское правительство прекратить кровавые репрессии в тюрьмах.

Двери всех камер каторжного централа всегда были на замке. Выход в уборную не разрешался, и заключенные пользовались парашами – распиленными пополам бочками с плотно пригнанными крышками. Громкие разговоры и пение в камерах запрещались, однако это запрещение поддерживалось только окриками надзирателей; нарушение особых наказаний за собой не влекло.

В шесть часов утра происходила поверка заключенных. По окончании поверки очередные уборщики камер одевались. Надзиратель открывал двери. Одни уборщики выносили параши, другие шли с ушатами на кухню за кипятком, третьи – за хлебом. Камерные дежурные открывали форточки, подметали пол. Пока шла уборка, каждый арестант сидел на своем месте на нарах, свернув постель. По окончании уборки пили чай – некоторые за столом, большинство на нарах.

После утреннего чая писали письма, читали книги, занимались починкой одежды, кое-кто растирал отекшие за ночь ноги. Работающие в мастерских шли на работу. В камерах оставались главным образом долгосрочные, которых администрация не допускала в мастерские. Потом выводили на прогулку. Камеру открывали, и ее население с радостным шумом, с кандальным звоном волной прокатывалось по коридору, чтобы в течение пятнадцати минут надышаться на сутки свежим воздухом.

Но вот раздается голос надзирателя:

– Кончай прогулку!

Лениво, неохотно тянутся серые фигуры по двору в свои душные, сырые камеры.

Опять кто читает, кто пишет, кто слоняется по узенькому пространству между столом и нарами.

Группа математиков примостила на нарах черную доску и трудится над формулами.

Наступает обеденное время. Надзиратель открывает двери.

– Выходи за мясом!

Дежурный по камере идет на кухню. Принесли мясо. Камерные старосты разрезают его на микроскопические кусочки по числу жителей камеры. Эту сложнейшую операцию проделывают со всей тщательностью, прилагают большие старания, чтобы кусочки были равны, чтобы на каждый пришлось одинаковое количество жира. Десятки голодных глаз наблюдают за старостой.

Окончив операцию, он командует:

– Разбирай мясо!

Каждый берет кусочек и тут же немедленно съедает. Только немногие, более выдержанные, оставляют мясо к обеду.

В двенадцать часов идут за обедом. Старосты разливают по мискам «щи» – воду с небольшим количеством капусты и блестками навара, который тоже надо равномерно распределить. Иногда приносят гороховый суп. В нем обычно густо плавают черви. Староста сначала вылавливает червей, а потом уж разливает суп.

После обеда дежурные моют ушаты и приносят кипяток. Любители располагаются пить чай. В пять часов из мастерских возвращаются мастеровые, поднимая шум по коридорам. Но вот двери камер захлопываются, и опять наступает тишина. В шесть часов вечера раздается команда: «За ужином!»

На ужин – жидкая кашица из гречневых охвостьев. Ее не любят, едят почти с отвращением.

В семь часов – уборка. Выносят параши. Моют ушаты после ужина. Приносят кипяток. Уборка кончается.

– Становись на поверку!

Гремят замки, открываются двери. Помощник начальника, иногда старший надзиратель, проверяет, записывает. Стучат по решеткам молотки, иногда осматривают кандалы. Опять зычный голос надзирателя:

– На молитву!

Политические расходятся по нарам. Уголовные затягивают «отче наш». Во время молитвы надзиратели стоят в коридоре, сняв фуражки.

В девять часов раздается последняя команда:

– Ложись спать!

На следующий день – опять то же. Так изо дня в день, недели, месяцы годы.

Политические, не работавшие в мастерских, разнообразили свою жизнь изучением языков, математики, читали вырезки из газет, которые особыми путями проникали в централ, спорили на злободневные политические темы.

Политические заключенные организовали художественную мастерскую, где живописцы изощрялись в тюремных этюдах, а другие умельцы выделывали различные безделушки. Из художественной мастерской новости распространялись по всем политическим камерам. Библиотека также была в ведении политических, благодаря чему она постоянно пополнялась свежей литературой, даже нелегальной.

По договоренности с администрацией недолгосрочные политические каторжане имели возможность выходить в «вольную команду», жить вне стен централа и наниматься на временные работы – на огороды, на покосы. Эта льгота обусловливалась ручательством коллектива за выходящих на работу. Сами же выходящие давали администрации «честное слово», что не убегут. Эта процедура связывала весь коллектив политических, преграждала путь к побегу тем, кто хотел бежать. Все это вызывало в нашем коллективе разногласия.

Уголовные подвергались более строгому режиму, но пользовались большими возможностями и правом передвижения внутри тюрьмы на разные работы. Баня, пекарня, кухня, прачечная – все это обслуживалось уголовными.

Население каторги делилось на несколько особняком стоящих друг от друга групп: политических, уголовных и «легавых». Политическая группа, в свою очередь, делилась на три подгруппы: коллектив политических, в который входили осужденные за политические преступления; «подаванцы» – это политические, осужденные за политические преступления, но подавшие на «высочайшее имя» о помиловании. Эти лица, как раскаявшиеся, в коллектив политических не принимались и жили отдельно. Группа анархистов, отказавшаяся принять устав коллектива, также жила отдельно. Отдельно от уголовных жили солдаты, совершившие на военной службе уголовные преступления. Для них были отведены две особые камеры. Группа «легавых» состояла из провокаторов, доносчиков и выдавших своих соучастников по политическим или уголовным делам, а также картежников-уголовных, не уплативших карточного проигрыша. Вообще среди «легавых» находились лица, боявшиеся мести своих сопроцессников или сокамерников, и те, кого политические не допускали в свои камеры, как предателей.

Политический коллектив имел свой устав. Руководство коллективом захватил эсер Е. М. Тимофеев. Он вел коллектив по пути примиренчества с администрацией, вводившей систему жестоких и унизительных репрессий против политических каторжан.

По совету Тимофеева большинство коллектива отказалось от демонстрации революционной ненависти и презрения к начальнику главного тюремного управления Сементковскому, к этому палачу, который собирался посетить тюрьму. Лишь небольшая группа заключенных во главе с большевиками протестовала против этого решения и оставила за собой свободу действий в отношении Сементковского.

Староста коллектива возглавлял старостат – группу старост политических камер. Кроме старостата, коллектив избирал свой суд, который выносил решения по различным конфликтам, возникавшим среди членов коллектива. Решения суда были для всех обязательными и могли быть отменены только постановлением всего коллектива. Существовали также приемочная комиссия, в задачу которой входило рассмотрение заявлений заключенных, желающих вступить в коллектив, ревизионная комиссия, наблюдавшая за расходованием средств коллектива. Библиотечная комиссия снабжала политических новейшей литературой и газетами. Кроме камерного старосты, выбирался политический представитель для переговоров с администрацией; он входил в старостат. Когда кухонным старостой назначался представитель политического коллектива, он следил за тем, чтобы продукты были хорошего качества и полностью выдавались администрацией, чтобы их не воровали.

Внутренние взаимоотношения в коллективе регулировались уставом и обычаями. По уставу членами коллектива могли быть революционеры, безотносительно к их партийной принадлежности, попавшие на каторгу «за борьбу против существующей системы политического и экономического угнетения».

Каждая организованная группа в коллективе признавалась уставом «автономной в своей внутренней жизни, поскольку это не нарушает устава».

В коллектив могли вступать революционеры, не опорочившие себя. Устав так определял отношение коллектива к опороченным лицам: «Лица, подавшие прошение о помиловании или смягчении своего наказания, партийные, в коллектив совершенно не принимаются, а беспартийные же – только в том случае, если они были реабилитированы судом, действующим при коллективе».

Уставными положениями определялись отношения руководства коллектива с администрацией. Это обстоятельство служило предметом борьбы внутри коллектива. Большевики требовали таких отношений с администрацией, на примере которых воспитывалась бы революционная непримиримость коллектива. Они были против всяких компромиссов. Однако большинство заключенных склонялось к некоторым компромиссам с администрацией.

Политика коллектива определялась его партийным составом, в котором преобладали эсеры и меньшевики. За ними шли пепеэсовцы, бундовцы, польские националисты. Большевики составляли меньшинство. Основная часть арестованных большевиков находилась в каторжных централах европейской части России и до Александровского централа многие из них еще не дошли. Группа большевиков (восемь человек) находилась в четырнадцатой камере; десять товарищей были рассеяны по другим камерам.

Отдельно от коллектива стояла группа анархистов. Рекламируя свою «революционную непримиримость», они все же ни разу не вступили в конфликт с администрацией. Анархисты были шумливы и пустозвонны и противопоставляли себя коллективу.

ПОПЫТКА ПОБЕГА

Мысли о побеге я не оставил и решил использовать все возможное для этого. Из одиночки организовать побег было трудно. Я решил добиваться поселения в одиннадцатую камеру, ту, что рядом с мастерскими.

Там находилась солдатская молодежь, ребята хорошие.

Я попросился на прием к начальнику тюрьмы и заявил ему о моем желании перейти в общий корпус.

– К политическим?

– Нет, я хочу в солдатскую камеру.

– К солдатам? Вы разве солдат? Дайте мне дело Никифорова, – обратился он к канцеляристу.

Тот принес мое дело. Начальник стал его просматривать. Перелистывая дело, он качал головой:

– Ну, ну… У вас такое, что вам придется пока остаться в одиночке…

– Я настаиваю, чтобы вы перевели меня.

– Настаиваете… Уведите его.

Дело осложнилось. Мой «послужной список» был в таком состоянии, что вступать в пререкания с начальником не имело никакого смысла.

Через несколько дней я снова попросился на прием к тюремному начальству. Но меня принял уже не начальник, а его первый помощник Сосновский. Перед ним лежало мое дело.

– Ну что, Никифоров?

– Я насчет перевода меня в общую камеру.

– В общую камеру? Дело-то у вас уж больно засорено… И шалости насчет побегов… А главное – бунтуете вы. Если дадите обещание не повторять того, что вы делали в иркутской тюрьме, тогда, пожалуй, можно будет перевести.

– Как же я могу вам это обещать? Если вы здесь со мной будете поступать так же, как поступали в иркутской тюрьме, я принужден буду бороться. Если же здесь меня трогать не будут, то у меня не будет причин, как вы говорите, «бунтовать».

– Ну что же, я доложу начальнику. Если он разрешит, переведу.

Начальник централа Снежков дал согласие на мой перевод. Вскоре меня перевели в одиннадцатую камеру, к солдатам.

Два с лишним года тяжелой, напряженной борьбы с тюремщиками выработали во мне состояние постоянной настороженности. Но когда я очутился в общей камере, среди людей, приветливо меня встретивших, я почувствовал, что, наконец, освободился от того, что беспрерывно меня давило, угнетало. Напряженность прошла.

Целыми днями лежал я на своем жестком матраце. Только в обед да утром и вечером на поверках я вместе со всеми становился в ряды. Глаза помощника или старшего надзирателя равнодушно скользили по мне.

Состав солдатской массы в камере был почти однороден как по возрасту, так и по социальному положению и по виду преступлений, которые в основном сводились к нарушениям воинского устава: уход с поста, побег со службы и т. п. Невыносимые условия воинской службы, изуверский режим солдатчины, озлобление против нее толкали солдат на преступление.

Молодые, здоровые, полные энергии и сил, эти люди надеялись скоро вернуться к земле, на фабрику, к станку… И все их разговоры сводились к этому.

Я близко подружился с двумя молодыми солдатами: Севастьяновым и Грицко. Севастьянов был маляр, москвич, черноватый, с немного вздернутым носом, среднего роста, бесхитростный, откровенный. Из-за неграмотности он считал себя человеком, ни к чему не способным, и весьма тяготился этим.

– Ни к чему меня применить нельзя. Только кистью махать и могу, – говорил он.

Грицко был украинец, с хорошим открытым лицом, карими глазами, черными взметнувшимися бровями. Характер у него был совсем иной, чем у Севастьянова. Грицко знал себе цену, был серьезен в суждениях, и в то же время улыбка не сходила с его лица. Подвижность его была изумительна. Он никогда не сидел без дела. Имел приятный голос и любил напевать песни. Самой любимой его песней была: «Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный на воле орел молодой…»

Грицко попал на каторгу за убийство – то ли офицера, то ли фельдфебеля. Когда его спрашивали, он отвечал коротко: «Убил одну сволочь», насупливался и становился мрачным.

Севастьянов и Грицко, приговоренные на долгие сроки каторги, подходили для участия в побеге. С ними я сговорился бежать, как только наступит весна.,

Нам нужно было пробить стену камеры, выйти во двор мастерских и оттуда через ограду выбраться на волю. Темные сибирские ночи должны были способствовать побегу. Из мастерских мне доставили плоский ломик и пилку для распилки кандалов. В конце апреля мы приступили к пролому стены. Работать можно было только во время прогулки, когда из камеры все уходили. Двое из нас обязательно оставались. Один вынимал из стены кирпичи, другой наблюдал за дежурными надзирателями. Прогулка длилась пятнадцать минут. Работать можно было не более семи минут. Удавалось вынуть один кирпич, и то не всегда. Чем глубже проникали мы в стену, тем труднее было вынимать кирпичи. Нужно было все их закладывать обратно и маскировать. На самое выламывание кирпичей оставалось не более трех минут. Работать надо было не только без малейшего шума, но и не оставляя следа на полу. Поэтому работа подвигалась очень медленно.

Однажды ночью в нашу камеру нагрянули с обыском. Всех вывели в коридор. Сняли нары и, простукивая стену молотком, обнаружили пролом. Нашли и ломик, заделанный в один из стояков нар.

Меня взяли из камеры, увели в одиночку и тщательно обыскали. Дали матрац, подушку, одеяло и ушли.

Утром вызвал меня начальник и предъявил обвинение в проломе стены с целью побега.

– Доказательства, что это дело ваших рук, мы имеем. Что скажете?

Я молча пожал плечами.

– Нам известны и ваши соучастники. Нашли мы и вот это, – он толкнул ногой лежавшие на полу, приготовленные нами для побега, выкрашенные в черный цвет летние холщевые арестантские брюки и куртки. – Это нашли у вас и у ваших соучастников, в матрацах.

Я стоял молча.

– За порчу казенного имущества и попытку к побегу я имею право вас выпороть и отдать под суд, но к политическим порки не применяю. Под суд же отдать вас я обязан. Впрочем, по предоставленному мне праву я могу без суда, в административном порядке, продлить вам на год кандальный срок и на месяц назначить вас на тягчайшие работы. Выбирайте.

По суду мне могли продлить срок до трех лет. При этом «испытательный срок» удлинялся с четырех до восьми лет.

– Я согласен на год кандальных и месяц тягчайших работ.

Соучастники мои получили по тридцать суток карцера. Так закончилась наша попытка выбраться из каторжного централа.

БУДНИ КАТОРГИ

Дни на каторге тянулись медленно и были до одури однообразными. Тяжесть однообразия усугублялась тем, что камеры нашего разряда пользовались прогулкой всего по пятнадцати минут в день. Остальное время заключенные сидели в камерах. В таких, как четырнадцатая, помещалось 35–40 человек, а в больших – до восьмидесяти. Каторжный режим с его убийственными буднями вытравил бы в человеке все, что в нем есть живого, если бы он своей волей, своим упорством не разрушал этого режима.

В каждой тюрьме различными способами политические каторжане нарушали однообразие каторжного режима. Это давалось ценой упорной, часто кровавой борьбы.

Разные категории каторжан по-разному проводили каторжный день. Кандальные и испытуемые находились в одном разряде. По окончании кандального срока с каторжанина снимаются кандалы, и он перечисляется в разряд испытуемых, но никакими другими преимуществами перед кандальными не пользуется. Каторжан обеих этих категорий держали под строгим надзором, и если использовали на работах, то только под усиленным конвоем. Кандальные и испытуемые почти всегда сидели под замком, в камерах.

После окончания испытательного срока каторжанин переводился в разряд «исправляющихся», но лишь в том случае, если за ним не имелось «художеств» – побегов, организации тюремных беспорядков, столкновений с администрацией. Исправляющиеся получали право ходить на внетюремные работы под наблюдением одного-двух надзирателей.

Последняя категория – вольная команда. Это каторжане, окончившие срок исправления. Их освобождали из каторжной тюрьмы и поселяли вне ее стен, в бараках. Работали они без конвоя по нарядам, а на ночь их запирали в бараке. По окончании срока пребывания в вольной команде они уходили на поселение.

Нашей защитой от монотонности каторжной жизни была библиотека. Мы изучали разные науки или просто читали художественную литературу. Библиотека была создана из книг, принесенных политическими после революции 1905 года. Кроме того, некоторые издательства присылали сюда все новинки политической и научной литературы.

Было много и нелегальной литературы. Книги и брошюры переплетали в обложки уголовных романов или религиозных сочинений и таким образом скрывали от жандармских глаз. Книги новых изданий обычно в каталог не вносили, а прятали среди обычной, давно разрешенной литературы. Такие книги выдавались только членам коллектива.

По договоренности с администрацией заведование библиотекой и работа в библиотеке были поручены политическим, что давало нам возможность налаживать связи с внешним миром.

Вся местная интеллигенция, имевшая служебное отношение к централу, пользовалась этой библиотекой. Здесь брали книги тюремный поп, его дочери, учитель, врач, фельдшеры, офицеры гарнизона, надзиратели и высшая администрация централа. Наши библиотекари использовали некоторых из этих читателей для получения новых книг. Через этих же людей проникали к нам различные известия, не попадавшие в печать.

Цензором библиотеки сначала был поп, но он настолько был занят своими делами, что совершенно перестал заниматься цензурой и пропускал много книг без просмотра. Тогда цензуру поручили одному из помощников начальника тюрьмы, Квятковскому. Этот тюремный чин любил изящно иллюстрированные романы легкого содержания. Эту слабость Квятковского и использовали наши библиотекари. Когда выписывали книги, то просили в каждую посылку класть какой-нибудь легкий роман с хорошими иллюстрациями. Такая книга обычно подносилась в дар Квятковскому, и этим смягчалось его цензорское сердце. Он не особенно углублялся в содержание книг и журналов и клал на них разрешительный штамп. Поэтому нам удавалось получать книги, даже на воле числившиеся под запретом. Получив такие книги, мы тщательно оберегали их. В общий каталог они не заносились, для них был заведен так называемый отдел «точка», в который они записывались не под своим настоящим названием, а под названиями, приемлемыми для цензуры.

Иногда администрация, видимо под давлением жандармов, пыталась отстранить политических от заведования библиотекой, но встречала энергичное сопротивление коллектива заключенных. Однажды произошел такой случай. Администрация изгнала из библиотеки политических и назначила на их место уголовных. Переговоры наши с администрацией не дали никаких результатов. Тогда по решению коллектива прекратили работу в мастерских все политические. Мастерские остановились. Задерживалось исполнение заказов по договорам. Администрация вынуждена была восстановить политических на работе в библиотеке.

Своей сохранностью библиотека была обязана бессменному нашему библиотекарю Павлу Никитичу Фабричному, беспартийному солдату, присужденному к бессрочной каторге за убийство командира батальона. Он терпеливо и любовно собирал библиотеку, установил в ней образцовый порядок, ревниво оберегал книги от расхищения и порчи, что в условиях каторги было нелегким делом.

Кормили заключенных очень скудно. Тюремные щи представляли собой горячую воду с капустой. Суп с гречневой крупой походил на грязноватую жижицу. Самым «лучшим» обедом считался гороховый суп. Когда приносили ушат гороха, все оживлялись.

Казенный обед изредка разнообразился посылками от организаций Рабочего Красного креста. Но такие посылки были редки, потому что средств Красный крест имел мало, а политических заключенных по тюрьмам, каторгам и ссылкам были десятки тысяч.

Немного лучше питались мастеровые. Им давали усиленный паек. Кроме того, за счет заработка они имели возможность покупать кое-что съестное в тюремной шавке. Не нуждаясь, жили те заключенные, которые получали регулярную помощь от родных или друзей.

Плохое качество казенных обедов усугублялось еще и тем, что на кухне хозяйничали уголовные и кухонным старостой был тоже уголовный. Он входил в сделку с поставщиком и получал от него взятки. Кроме того, староста и повара были связаны с вожаками уголовных, которых снабжали за определенную мзду большими кусками самого лучшего мяса, чем еще более урезали наши микроскопические порции. Политические потребовали, чтобы старостой на кухне был поставлен их представитель. После долгой борьбы удалось этого добиться. Старостой назначили матроса Колоколов а. Он сидел в централе уже много лет, и о его силе и смелости знали все.

Колоколов укомплектовал штат кухни своими людьми. Так кухня была завоевана политическими.

С появлением Колоколова обеды начали улучшаться. Больше появилось овощей, улучшилось качество мяса, увеличились порции. При приемке продуктов Колоколов предъявил поставщику кондиционные требования. Поставщик начал упираться. Колоколов отказался принять продукты. Поставщик вынужден был заменить их. Но это сразу же отозвалось на интересах помощника начальника тюрьмы, ведающего снабжением.

Настойчивые требования Колоколова вывели из себя поставщика и помощника начальника – эконома, как он именовался. Они решили отделаться от нежелательного старосты. Однажды мы услыхали крики на дворе. Колоколов отчитывал кого-то своим матросским цветистым жаргоном, а трое надзирателей волокли его за руки и ноги по двору.

– В карцер ведут, гады, – кричал он, – гнилое мясо не хочу принимать!

Мы сейчас же подняли шум и потребовали начальника. Надзиратель бросился к сигнальному звонку.

– Давай сейчас начальника, а то окна побьем! – кричали в камерах.

На шум в четырнадцатую камеру прибежал Тимофеев, староста коллектива.

– Товарищи, что случилось?

– Колоколова выручай, в карцер его волокут!

Староста поспешил в контору. Выяснилось, что эконом требовал от Колоколова принять гнилое мясо. Колоколов отказался. За неподчинение начальству помощник приказал отвести Колоколова в карцер.

Староста коллектива пытался уговорить начальника освободить Колоколова, но начальник отказался: «Я не могу подрывать авторитет моих помощников». Начальник потребовал, чтобы мы избрали другого старосту на кухню, иначе он вынужден будет опять назначить уголовного.

Опросили все. политические камеры, как быть. Все решили драться за Колоколова. Постановили бросить работу в мастерских. Это был самый убедительный аргумент: срывалось исполнение заказов, что грозило неустойкой. Начальник не выдержал и распорядился Колоколова освободить, а поставщику приказал не нарушать установленных кондиций на продукты. Экономом назначили другого помощника.

Этот конфликт привел к тому, что начальство перестало вмешиваться в дела приема продуктов от поставщика, и наше положение на кухне окончательно упрочилось.

Мастерские централа были хорошо оборудованы. Имелись токарные станки, металлообрабатывающие и деревообрабатывающие, строгальные и сверлильные. Мастерские выполняли заказы учреждений Иркутска и железной дороги. В коллективе было более ста человек квалифицированных рабочих, в большинстве металлистов. Солдаты, матросы из крестьян были преимущественно плотники, столяры. Вот эти две группы и работали в мастерских. В сапожной, портняжной работали в основном уголовные, но их профессии не являлись ведущими. Мастерские были под решающим влиянием политических.

Администрации мастерские приносили некоторый доход. Получала доход и казна. Поэтому администрация дорожила мастерскими, стремилась расширить и улучшить их. Вот почему в конфликте из-за кухонного старосты начальство быстро пошло на уступки, как только политические прекратили работу в мастерских.

Художественная мастерская находилась в жилом корпусе, в нашем коридоре. Позднее для нее была отведена особая камера. Мастерская эта служила своего рода клубом, где иногда, по договоренности с надзирателем, устраивались совещания старост камер. Сюда стекались новости с воли и со всех камер, отсюда они распространялись по другим камерам.

В мастерских работали с 7 часов утра до 5 вечера. Работали сдельно, а потому усиленно.

ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ КАМЕРА

Сидеть в одиночке, куда я попал после неудачной попытки бежать из тюрьмы, мне не хотелось, и я решил добиться перевода в общую камеру.

Староста коллектива имел право посещать политических, находящихся в одиночках. Я попросил дежурного надзирателя сообщить старосте, что хочу его видеть.