Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

К заводу мы подходили уже под вечер. Из поселка навстречу нам выехал отряд стражников. От неожиданности мы растерялись. Виктор выкрикнул:.

– И здесь «духи»! Сколько же этой нечисти развелось на Руси!

– Кажется, сели, – невесело ответил я.

Шли, однако, не останавливаясь.

Стражники подъехали и окружили нас.

– Предъявите документы. Зачем на завод прете? – спросил старший.

– Зачем? Работы ищем.

Старший вернул нам паспорта, скомандовал, и стражники поскакали обратно к заводу.

– Кажется, пронесло, – с облегчением проговорил я. – И как это мы, идиоты, не спрятали наши тюки в лесу… Смотри!

Один стражник ехал к нам. Подъехал и скомандовал:

– Идем за мной! Старший велел доставить вас в канцелярию.

Под конвоем стражника мы шествовали мимо завода. Рабочие, только что окончившие работу, выходили и с любопытством рассматривали нас.

Пришли в канцелярию. За столом сидел урядник. Он внимательно посмотрел на нас:

– Откуда, пташки?

– Из Самары.

– Зачем сюда пришли?

– Работы ищем.

– Документы смотрел? – обратился он к старшему стражнику.

– Смотрел. В порядке, кажись.

– Давайте.

Мы подали наши документы. Он внимательно просмотрел их и вернул нам обратно.

– Что в котомках?

– Известно что – хлеб, бельишко.

– А ну, посмотрите, – обратился он к стражникам.

Стражники запустили в котомки свои лапищи. Один извлек пачку прокламаций, а другой – книжки. Литературу свалили на пол. Урядник глядел на нее, вытаращив глаза.

– Вот так бельишко! – воскликнул он и стремительно выскочил из-за стола. Нагнувшись над пачками, он с азартом начал в них рыться.

– Смотри, прокламации! – он поднял руку и потряс пачкой прокламаций. – Во-от они! Попались, голубчики! Пахомов! Две тройки, живо!

Один из стражников опрометью выскочил из канцелярии. Урядник, казалось, совсем забыл о нас. Он выбирал из кучи листовки, брошюры и внимательно их рассматривал.

– Запрещенные, запрещенные все! А вот еще прокламации, еще… «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и восклицательный знак… Что же это такое? Забастовочку на заводе хотели устроить? Так, что ли?

– Зачем забастовочку? Мы этими книжечками торгуем, – ответил Виктор.

– Торгуете? Где это видано, чтобы прокламациями торговали? Городишь, парень.

– Чего, городишь? Торгуем, и все. Разве мало книгонош с книжками да листовками разными ходит?

– Книгоноши? Так те евангелия да молитвенные листки продают, а вы что?

Я с трудом сдерживался от смеха. Урядник, наконец, уразумел, что над ним издеваются.

– Ты, тово, не городи мне! Книгоноша нашелся…

– Готово, ваше благородие, – доложил вошедший стражник.

К канцелярии подкатили две тройки, запряженные в тарантасы. Стражники сложили в котомки всю нашу литературу, связали нам за спину руки и усадили в тарантасы. Со мной сел урядник, а с Виктором – стражник. Двенадцать конных стражников окружили нас кольцом, и мы помчались прямиком, через горы.

В Усть-Катаве нас сдали приставу. Стражник, поставленный караулить нас, спросил, есть ли у нас деньги, и предложил купить что-нибудь поесть. Мы дали ему денег. Он принес нам хлеба и колбасы, оставив у себя сдачу. Поев, мы улеглись на нарах. Виктор вдруг расхохотался.

– Ну и везет же нам: по Волге везли бесплатно, а здесь на тройках катают!

– Посмотрим, куда нас дальше повезут. Хорошо, что карателей близко нет, а то, пожалуй, недалеко бы уехали…

Вошел пристав.

– Здравствуйте, господа агитаторы!

Мы молча ждали.

– Я вас допрашивать не буду. Завтра сдаю новому становому приставу. Вам с ним придется иметь дело, – проговорил он как бы с сожалением.

На следующий день, к вечеру, нас вызвал становой пристав и стал задавать вопросы. Но мы сразу же заявили ему, что, собственно, спрашивать нас ему не о чем.

– Да, да… По вашему багажу и так ясно, что тут говорить.

Пристав медленно перебирал прокламации и брошюры и искоса поглядывал на нас.

Мы сидели молча и ждали, что будет дальше. Наконец пристав заговорил:

– Я только что вступил в управление станом, и мне не хотелось бы омрачать первый день моей службы. Поэтому я не посажу вас в тюрьму, а вышлю из пределов моего стана, за границу Урала, в Сибирь. А чтобы вы меня не обманули, вас до Кургана проводит мой стражник.

Мы не возражали.

Через полчаса, в сопровождении не одного, а Двух стражников, мы ехали в поезде по направлению к Сибири. Отъехав немного, стражники вышли и больше не возвращались… Мы уже одни доехали до Кургана. Решили, что Виктор вернется в Уфу, расскажет все, получит явки, а я буду ждать его в Кургане. Через три дня Виктор вернулся, привез явку в Красноярск, в Сибирский союз РСДРП. Туда мы и направились.

В Сибирском союзе нам предложили поехать в Нижнеудинск – восстановить там партийную организацию, разгромленную Меллером-Закомельским, и наладить работу среди солдат артиллерийской части.

Получив явки, мы поехали в Нижнеудинск. Там мы нашли остатки организации: всего несколько человек. На станции стоял эшелон солдат карательного отряда… Настроение рабочих было подавленное: много товарищей было повешено и расстреляно. На соседней станции Тайшет незадолго до нашего приезда расстреляли несколько человек. Мы собрали группу партийцев, решили выяснить сначала настроения рабочих мастерских и депо, а потом уже наметить план действий, созвать наиболее революционно настроенных и надежных рабочих и поговорить с ними.

Собрались в лесу, недалеко от станции. Сошлось сюда довольно много народа, человек шестьдесят. Это меня обрадовало. Настроение хотя и было подавленное, но рабочие заявили, что железнодорожников можно расшевелить.

Это было необычное собрание. Просто и задушевно говорили мы о тяжелом положении рабочих и о мерах, какие надо принять, чтобы не допустить общего упадка духа. Беседовали до зари.

На партийной группе обсудили, кого из участвовавших в собрании можно привлечь в ряды партии. Наметили человек восемнадцать. Поручили партийцам переговорить с ними. Все рабочие выразили желание вступить в партию и заявили, что надо спешить с созданием активной партийной организации. На первом же партийном собрании избрали комитет и разработали план работы. С партийной группой стал заниматься я.

Чтобы втянуть рабочих в политическую жизнь, мы начали систематически устраивать массовки. Тайга скрывала нас надежно.

Нашим активным помощником была дочь местного дьякона, Аня, к которой у нас была явка. Она некоторое время просидела в тюрьме, но была освобождена на поруки отца. Мы с Аней изготовили гектограф, на нем отпечатали прокламацию с призывом к рабочим не пасовать перед карателями и продолжать борьбу против самодержавия. Печатню мы устроили у студента Томского университета, который жил со старушкой-матерью. По ночам он печатал прокламации.

Появление прокламаций от имени комитета РСДРП вызвало среди рабочих оживление и всполошило жандармов. Власти были уверены, что революционная организация в Нижнеудинске разгромлена. Откуда же взялась эта прокламация? Произвели несколько обысков, но следов не нашли.

Наладив работу среди железнодорожных рабочих, мы занялись солдатами. В Нижнеудинске стояли четыре горные батареи. С помощью Ани мы организовали за городом, на берегу реки Уды, солдатский митинг. На этом митинге группа солдат поставила вопрос о систематических занятиях с артиллеристами. Мы решили создать из этой группы кружок.

Так началась моя работа среди солдат-артиллеристов.

После поверок в батареях офицеры расходились по своим квартирам или отправлялись в клуб играть в карты. Я одевался в солдатскую форму и шел к солдатам. Собирались в сарае группой человек в тридцать. Зажигали огарок свечи. Слушатели усаживались вокруг меня. Говорил я главным образом о земле, о том, чего добивается наша партия в земельном вопросе. Во время одного из таких занятий я стал замечать, что мои слушатели один за другим исчезают: они словно таяли в темноте сарая. Оглянулся – позади меня стоит офицер и слушает. Я было испугался. Но, видя, что некоторые не уходят, я продолжал беседу. Во время беседы я несколько раз снимал фуражку.

Когда я кончил, офицер подошел ко мне и спросил:

– Какой вы батареи?

– Шестой, – ответил я неуверенно.

– А что же, у вас в шестой батарее у всех такие длинные волосы?

«Пропал», – мелькнуло у меня в голове. Я огляделся. Большинство солдат исчезло, оставшиеся плотно сгрудились вокруг меня и тревожно посматривали на офицера.

Он помолчал немного, потом сказал солдатам, чтобы они шли спать. Солдаты, однако, не пошли. Офицер с удивлением поглядел на них, но ничего больше не сказал и обратился ко мне:

– Вы слишком неосторожны, можете сами попасть и подвести солдат. Вы идите, – обратился он к солдатам, – а мне нужно поговорить с рядовым шестой батареи.

Солдаты переглянулись. Один из них сказал, что останется со мной. Все ушли, и мы остались втроем.

– Я уже давно наблюдаю за вашей группой и, как видите, накрыл вас… Я мог бы сообщить начальству, но я ограничусь только предостережением и советом прекратить политические занятия. И вам, молодой человек, советую бросить рискованное дело. Не всякий поверит, что вы солдат шестой батареи, тем более, что у нас такой и нет.

Офицер повернулся и ушел.

– Что теперь будет? – спросил я солдата.

– Не беспокойтесь. Он не донесет.

Но занятия мы все же перенесли за пределы батареи.

Однажды рабочие депо сообщили, что из России будут провозить группу женщин – политических каторжанок. Рабочие мастерских и депо решили устроить им встречу. Сделали большой букет цветов с красной лентой. Артиллеристы тоже хотели участвовать во встрече. Но в день проезда каторжанок артиллеристов отвели из города на учение. Рабочие с утра бросили работу и ждали. Телеграфисты сообщили, что арестантский вагон отцеплен на соседней станции и поезд идет без него. Поезд прошел. Через час на станцию на всех парах влетел паровоз с одним вагоном. Рабочие набросали на путь шпал, остановили паровоз, бросились к вагону. Один рабочий проник в вагон и вручил каторжанкам букет. Солдаты карательного отряда начали разгонять рабочих прикладами. Рабочие отбивались палками, камнями. У нескольких солдат отняли винтовки и разбили их о рельсы. Солдаты открыли стрельбу. Несколько рабочих было ранено. Паровоз двинулся. Рабочие вывели из депо другой паровоз, прицепили два вагона и устремились за ушедшим поездом. Вдогонку им выехали каратели. На следующей станции рабочие устроили митинг. Каторжанки говорили из окон вагона. Подъехавшие солдаты арестовали всех рабочих, посадили в вагоны и привезли в Нижнеудинск. Артиллеристы, услыхав стрельбу на станции, бросили учение и, кто на лошадях, кто пешком, бросились на вокзал. Но там уже все кончилось. Узнав, что каратели атаковали рабочих, артиллеристы заявили: «Карателей из Нижнеудинска выживем».

Во время стычки на станции несколько рабочих было ранено, но не тяжело. Убитых не было. Рабочие уговаривали артиллеристов пока ничего не предпринимать. Солдаты послушались и вернулись в казармы.

Рабочие приостановили работы и ожидали возвращения товарищей. Каратели привезли рабочих, но из-под ареста их не освобождали. Рабочие заявили начальству, что депо и мастерские не приступят к работе до тех пор, пока не освободят арестованных. Через несколько часов арестованных отпустили.

Это событие встряхнуло рабочих. Они опять почувствовали свою силу. Артиллеристы по своей инициативе устроили митинг и потребовали увести карателей из Нижнеудинска. Мы выпустили прокламацию по поводу действий карательного отряда.

На следующий день были обнаружены двое убитых солдат-карателей. Начальство приказало усилить патрули. Но ночью из засады были убиты трое солдат из патруля. Начальство струсило. Карательный отряд был передвинут из Нижнеудинска на следующую большую станцию. Артиллеристы сдержали слово: выжили из Нижнеудинска карателей.

Партийная организация постепенно укрепилась, политическая работа среди рабочих и солдат наладилась. Мы с Виктором решили, что нам дольше оставаться здесь не следует. Я послал в Красноярск полный отчет и просил разрешения выехать в Иркутск. Там жил мой брат. К нему я и направил Виктора. Из Красноярска мне прислали явку и денег.

Я выехал в Иркутск. Повидав брата, я не стал задерживаться здесь. Владелец электростанции Поляков, у которого я когда-то работал, предложил мне поехать в Читу на установку городской электростанции. Я согласился, и мы с Виктором выехали с явкой в читинскую организацию.

В Чите я пробыл четыре месяца. Жил на квартире у вдовы Криворучко, причастной к революционному движению, партийную работу вел в ремесленном училище, где организовал кружок молодежи, который собирался в доме Криворучко.

В Керчь я послал письмо Андрею, просил написать, как идут дела. Андрей ответил мне, что развернулось движение среди грузчиков порта, что партийная группа настаивает на немедленном моем приезде в Керчь.

Читинская организация разрешила мне и Виктору выехать.

Проезжая через Иркутск, я решил заехать в родное село повидать своих стариков. Мать и отец, оба уже дряхлые, доживали свои дни в покосившейся хатенке. Грустно было глядеть на опустевший двор: ни коровы, ни лошади, ни птицы, только старый подслеповатый пес вяло тявкнул на нас с Виктором. Старики плакали от радости.

– А мы уж не надеялись и увидать-то тебя!.. Слухи разные, что повесили тебя, расстреляли. Мы не знали, чему и верить, а сами ждем, всё ждем: может, еще жив и приедет. Вот и дождались!..

Говорила больше мать. Отец молчал, не спуская с меня глаз.

Мать уговаривала меня «остепениться», жениться. Отец махал рукой:

– Ну-ну, старуха, не надо. Пусть живет, как ему положено. Спасибо, что не забыл нас.

Простившись со стариками, мы уехали.

В Харькове мы с Виктором расстались: он отправился в Киев к матери. Больше мы с ним не встречались.

ОПЯТЬ В КЕРЧИ

Я приехал в Керчь. Партийный комитет за это время не переизбирался, и я вновь включился в его работу.

В центре нашего внимания по-прежнему стояли грузчики. Большевики из землечерпательного каравана уже проделали среди них значительную работу, организуя артели и ведя борьбу против подрядчиков.

Мы созвали общее собрание членов профсоюза, на котором было переизбрано правление союза, так как оно не справилось со своими задачами. Вновь избранное правление предложило пароходным обществам заключить коллективный договор с профсоюзом и ликвидировать систему подрядчиков. Пароходные общества отказались. Тогда грузчики прекратили работу и вышли на демонстрацию. Это подействовало. Пароходные компании сдались.

Керченская полиция, узнав меня на демонстрации грузчиков, стала выслеживать. Но я редко показывался в людных местах, и ей долго не удавалось установить место моего пребывания.

Несмотря на мою осторожность, меня в се-таки арестовали. Я шел по Воронцовской улице среди гуляющих. Незаметно меня окружили четыре шпика; один шел впереди, другой – позади, а двое схватили меня за руки и доставили в полицейский участок, к приставу Гольбаху. В тюрьму меня не отправили, а «в порядке установления личности» держали в участке. (Гольбаховский участок представлял собою и местное отделение охранки.) В течение месяца наводили справки. Волости, в которой выдан был мой паспорт, вообще не существовало, и меня могли судить за бродяжничество.

За принадлежность к партии судить меня было трудно, потому что никаких документов при мне не обнаружили.

Чтобы установить мою личность, охранка решила поприжать кое-кого из лиц, общавшихся со мной. Вызвали на допрос Василия Петрова, у которого я раньше жил. В участке его били, и он умер во время допроса. Официально было объявлено, что Петров скончался от разрыва сердца.

В знак протеста против расправы с Петровым рабочие Керчи устроили массовую забастовку и демонстрацию во время похорон Петрова. Полиция пыталась разогнать демонстрантов и открыла стрельбу.

В ту же ночь были произведены массовые аресты. Участки переполнились. В мою камеру посадили несколько человек. Прошел слух, что грузчики хотят разгромить участок и освободить нас. Один из полицейских сообщил мне по секрету, что ночью меня переведут в тюрьму. Я решил немедленно бежать. Среди арестованных – оказался староста грузчиков. Парень он был сильный, высокого роста. Он согласился мне помочь, и мы условились о наших действиях.

Как только нас вывели во двор, мы направились к сараю, я вскочил на плечи моего товарища, а оттуда – на крышу сарая и на стену. Во дворе стояли трое часовых. Они так растерялись, что открыли стрельбу не сразу. Я благополучно спрыгнул с высокой ограды и промчался по узким переулкам к окраине города. Здесь я спрятался среди зелени, на огороде. Солнце уже скрылось. Лопухи прикрывали меня своими широкими листьями, как зонтами. Я прижался к теплой земле, сердце радостно билось.

Послышался конский топот. Полиция галопом пронеслась по улице. Я не шелохнулся, пока топот не замер вдали. Ночь по-южному внезапно опустилась на землю. Небо засверкало яркими звездами. В кустах засвистал соловей. Я осторожно поднял голову и огляделся. Было тихо, но мне все чудилась близкая опасность. Я опять лег, успокоился и пополз по борозде, не поднимая головы. У низкого каменного забора осторожно приподнялся, прислушиваясь. Стоял, не двигаясь, минут десять, потом перелез через забор и, прижимаясь к стенам, пошел к центру города. Скоро я достиг квартиры студента Васильева, члена нашей партийной организации. Постучал в окно. Старушка, мать Васильева, увидев меня, тихо вскрикнула и побежала открывать дверь. Она уже знала о моем побеге, дала мне чистую одежду и хотела уложить спать.

– Вы усните, а я вас постерегу.

Я отказался и решил дождаться прихода ее сына. Васильев скоро пришел и, увидев меня, обрадовался.

– Вот здорово ты их обставил! – воскликнул он. – Всё вверх ногами переворачивают. Идут обыски, облавы. А ты вон, оказывается, где!

– Раз полиция пошла облавой по подозрительным квартирам, значит и у тебя скоро будут, – ответил я. – Надо уходить.

– Пожалуй, верно. Надо тебе перекочевать на окраину, в Еникале. Там наших мало, и полиция едва ли туда скоро бросится.

Васильев повел меня в Еникале и устроил там у одного рабочего. В ту же ночь полиция нагрянула к Васильевым. При обыске была обнаружена выпачканная в земле одежда. Хотя это прямым доказательством не могло служить, все же полицейские насторожились и весьма тщательно допрашивали старушку и ее сына.

В течение двух недель я скрывался, переходя из одной части города в другую.

Наконец сговорились с грузчиками-грузинами; они взялись переправить меня на пароход и отвезти в Новороссийск. Пришел седой старик, немного говоривший по-русски. Он принес мне рабочее грузинское платье и сказал, что я с грузом пройду на пароход, а там есть свои люди – они укроют. До Новороссийска поедет провожатый, который передаст меня новороссийским грузчикам, и они выведут меня на берег.

Пароход уходил в тот же день, и старик торопил меня. Я переоделся, и мы отправились на пристань. Старик подмазал мне лицо мукой, дал мне револьвер, попросив тут же заплатить двадцать копеек, что меня весьма удивило. Оказывается, дарить оружие по кавказским обычаям нельзя, можно только продавать.

Грузчики грузили на пароход муку.

– Как, сила есть? – спросил старик.

– Силы хватит.

Старик кивнул головой рабочим. На голову мне накинули мешок, который закрыл мне часть лица, и ловко подали на спину куль муки. Я пошел в цепочке грузчиков на пароход. За мной, тоже с кулем муки, шел старик. На пристани стояли помощник пристава и агент, мирно беседуя в ожидании, когда на пароход пойдут пассажиры. На грузчиков они не обращали внимания.

Я прошел мимо. На пароходе, сбросив мешок, я оглянулся. Старик стоял на палубе. Он кивнул мне, я пошел за ним. Мы спустились к кочегарам. Один из них подошел к нам. Грузин познакомил нас и сказав мне:

– Ты будешь кочегаром.

Пожал мне руку и ушел. Кочегар пригласил меня в кубрик и дал парусиновый костюм. Я переоделся и взял в руки лопату.

Когда посадка пассажиров закончилась, я пошел в кубрик и стал смотреть на пристань в иллюминатор, наблюдая за помощником пристава и сыщиком. Пароход дал свисток и отчалил.

Когда прибыли в Новороссийск, кочегар предупредил меня:

– Жди, я скоро приду.

Через несколько минут он вернулся в кубрик с двумя грузчиками. Я переоделся в мою старую одежду, и мы пошли в трюм. На меня взвалили тюк с шерстью, и я вместе с грузчиками сошел с парохода. Из склада меня проводили в казарму грузчиков, где я пробыл до вечера. Вечером ушел на явочную квартиру, тепло простившись с грузчиками. Так я благополучно вырвался из рук керченской полиции.

В БАКУ

Из Новороссийска я поехал в Тифлис. Тифлисский комитет направил меня в распоряжение Бакинского комитета. В Баку я приехал в последних числах апреля 1907 года.

Меня поместили на конспиративной квартире и поручили обучать дружинников обращению с различного рода оружием.

На конспиративной квартире я прожил долгое время. Наконец меня устроили электромонтером на механический завод Бекендорфа в Балаханах.

Жил я в Баку под фамилией Бориса Сапунова, под кличкой «Борис»

Завод Бекендорфа обслуживал нефтяные промыслы, снабжая их трубами. Клепка труб сдавалась подрядчикам, которые набирали по дешевке рабочих в горных аулах. Подрядчики сговаривались сначала с муллами, а те уже вербовали рабочих. Работали у подрядчиков главным образом лезгины; их было около двухсот человек. Они жили в особых бараках вместе со своим муллой и были совершенно изолированы от остальных рабочих.

Никто из лезгинов по-русски не говорил, и завязать с ними знакомство никак не удавалось.

Со мной вместе работал слесарь Миша, мы жили с ним в одной комнате. Миша разыскал где-то знакомого грузина, тоже слесаря, знавшего лезгинский язык. С помощью этого товарища нам удалось установить, что лезгины получают только 50 процентов стоимости работ, остальное присваивают подрядчики и мулла.

Я, Миша и его товарищ, грузин, решили заняться лезгинами. Больших трудов нам стоило завоевать доверие этих забитых людей. До сих пор в политической работе я опирался на молодежь, но здесь приходилось начинать со стариков, так как молодежь целиком подчинялась их воле.

Мы подолгу беседовали со стариками через переводчика. Они интересовались, действительно ли мы принадлежим к той партии, которая защищает бедных людей.

Наш переводчик убеждал стариков, что мы именно из этой партии. Он привел их к нам на квартиру, мы их угостили чаем. Потом они пришли с муллой. Оказалось, что он очень хорошо говорил по-русски.

– Наши почтенные люди передали мне, что вы советуете нам отказаться от подрядчика и устроить артель? Как это можно сделать? – спросил мулла.

Я подробно разъяснил ему, сколько получает за трубы подрядчик и сколько он кладет себе в карман, сколько будут получать рабочие, если они образуют артель и отделаются от подрядчика.

– Скажите, какая вам выгода от того, что будет артель, а не подрядчик? – спросил мулла.

– Мы такие же рабочие, как и они, – показал я на стариков, – мы боремся против своих подрядчиков везде, где можно. Мы не хотим, чтобы подрядчик грабил рабочих-лезгин.

Мулла о чем-то заговорил со стариками. Слышались слова «подрядчик» и «рус». Мулла задал нам еще несколько вопросов, потом старики поклонились и ушли вместе с муллой.

– Беги, Миша, за нашим переводчиком, у них что-то неладное происходит! – посоветовал я.

Наш переводчик пошел к лезгинам один. Он долго не возвращался, потом пришел с теми же стариками и передал разговор с ними.

– Мулла их пугал, что русские хотят обмануть лезгин, что они хотят убрать подрядчика, чтобы самим захватить работу. Но старики возражали: «Как два человека могут захватить работу двухсот человек?» Мулла увернулся от прямого ответа, выдвинув новый довод: «Раз они хотят зла подрядчику, значит хотят и нам того же». Старики ему в ответ: «Подряд-чик-то русский; они – против подрядчика, а не против нас: значит, они хорошие люди…»

Старики сидели на цыновке, поджав под себя ноги. Старший из них, погладив бороду, сказал:

– Мы решили послушать вашего совета и отказаться работать у подрядчика.

Мы тут же составили требование из двух пунктов: устранить подрядчика, работу передать артели.

Старикам же посоветовали избрать артельного старосту, что они тут же и сделали.

– А муллу к делу близко не подпускайте, – говорил я старикам. Они в знак согласия закивали головами.

Наш переводчик пошел с ними к управляющему заводом и предъявил ему требование артели. Тот возражать не стал. Работы передали артели.

Лезгины, не имевшие понятия о том, как грабил их подрядчик, были удивлены, получив денег вдвое больше, чем при подрядчике. С тех пор мы с лезгинами стали неразлучными друзьями.

В середине июня 1907 года после V Лондонского съезда РСДРП в Баку приехал товарищ Сталин. Рабочие Баку хорошо знали и любили вождя закавказских большевиков, непоколебимого ленинца. В декабре 1904 года товарищ Сталин руководил исторической стачкой рабочих-нефтяников, в результате которой пролетариат Баку одержал крупную победу– был заключен первый в России коллективный договор рабочих с предпринимателями.

По приезде в Баку И. В. Сталин лично возглавлял бакинскую большевистскую организацию и повел ее в наступление против меньшевиков.

Выступления товарища Сталина с разоблачением и критикой гнусного поведения лжесоциалистов – меньшевиков – пользовались огромным успехом и дали обильные плоды, сплачивая рабочие массы вокруг большевиков.

Под руководством товарища Сталина бакинские большевики провели широкую кампанию по выборам в III Государственную думу, которую партия считала необходимым использовать как трибуну для разоблачения самодержавия и мобилизации широких масс рабочих и крестьян на революционную борьбу.

Товарищ Сталин направил политическую и экономическую борьбу бакинских рабочих.

И. В. Сталин сорвал попытку меньшевиков завлечь рабочих на совещание с нефтепромышленниками, которые стремились при помощи такого совещания отвлечь внимание рабочих от забастовок, разложить и разъединить рабочих.

Большевики во главе с товарищем Сталиным повели за собой основную массу рабочих.

Все мы, рядовые большевики-рабочие, помогали Бакинскому комитету в проведении бойкота совещания нефтепромышленников.

Однажды в Сураханы, где я работал на установке нефтяного двигателя, прибежал мой товарищ по комнате. Он сообщил, что полиция произвела у нас обыск и ждет меня.

Стало ясно, что охранка напала на мой след. Сказав Мише, чтобы он наблюдал за полицией, я переоделся и уехал в Баку. В комитете мне дали явку в Красноводск, но предупредили, что эта явка общая с меньшевиками и в Красноводске надо быть осторожным. Уехал я с большой досадой, что пришлось бросить большую и интересную работу.

СКИТАНИЯ

Из Баку я выехал на пароходе. Осенние ветры сильно разволновали Каспий. Старый пароходик, как в испуге, кидался из стороны в сторону.

Как «дешевый» пассажир, я ехал на верхней палубе, и скудное мое одеяние плохо защищало от холода.

Целые сутки мы болтались по волнам, пока не увидели вдали сначала горы, а затем и песчаную косу.

В Красноводске я попытался использовать явку и пошел по данному мне адресу. Со всеми предосторожностями я подошел к дому. Вижу – дом как дом, ничего подозрительного. Перешел на другую сторону улицы, прошелся немного, сел на скамейку и стал наблюдать. В доме открылось окно, выглянула девочка. «Должно быть, все благополучно, засады нет, – подумал я, – иначе девочке не позволили бы выглядывать». Все же я не сразу пошел в этот дом, а подошел к соседнему и прочел на дощечке: «Дом Веретенникова». Запомнив эту фамилию, я постучал в ворота дома, где была явочная квартира. Никто не ответил. Я постучал еще раз. Открылась калитка, и передо мной оказался полицейский.

– Кого надо?

– Веретенников дома?

– Рядом, дальше! Лезут тут…

Я быстро ретировался, а калитка захлопнулась. Проплутав по улицам, я вышел к вокзалу.

Жара в Красноводске была страшная. Сначала, после холодной ночи на пароходе, я весьма обрадовался теплу, но скоро почувствовал, что буквально жарюсь.

Пока на станции составлялся поезд и пассажиры томились на перроне, я, не вылезая, сидел в прозрачной воде бухты. Наконец поезд подали и открыли кассу. Пассажиры взяли билеты, и поезд двинулся по пустыне, которая начиналась сразу же за городом. Горячий ветер поднимал облака раскаленной пыли. Она проникала во все щели вагонов. Во рту пересохло. Воду из баков сразу же всю выпили.

Поезд шел быстро. Я сел на подножку вагона, но и здесь было душно от горячего ветра. Горы тонули в мареве, уходили назад. Но вот впереди показались густые зеленые рощи и заблестела вода. Все обрадовались и закричали: «Вода, вода!» Но сколько мы ни ехали, доехать до воды не могли.

Это был мираж. Призрак воды в тенистой роще только увеличивал страдания. На редких станциях воды давали по кружке на человека. Вдали виднелись караваны верблюдов. Казалось, что они плывут по воздуху, а не шагают по земле.

Но вот Ашхабад. Город утопает в густой зелени. Поезд остановился. Люди, как безумные, набросились на воду, на дыни, на виноград.

В Ташкент мы ехали уже в лучших условиях: частые оазисы смягчали жару, на станциях можно было получить воду и купить виноград. Все же к концу пути я совсем изнемог и в Ташкенте с трудом добрался до постоялого двора. Узбек отвел мне место на циновке под тенистым карагачем. Я лег и сейчас же потерял сознание.

Когда я очнулся, узбек радостно закивал мне и побежал к калитке, зовя кого-то. В калитку вошел полицейский. «Ну, – думаю, – пропал!»

Полицейский приблизился ко мне.

– Ага, проснулся! Солнышко-то, оно здесь того, сердитое!

Я не понимал, в чем дело, и с удивлением смотрел на полицейского.

– Чего ты, как чумной смотришь? Удар с тобой был солнечный, вот что. На, смотри, все ли деньги

Полицейский подал мне кошелек, где было рубля полтора денег, и паспорт, за судьбу которого я особенно боялся.

– Чайханщик сказал, что ты очумел, и сдал мне твой бумажник. Три дня ты валялся. Часто здесь это бывает. Иные не выдерживают, в больницу увозим. А ты выдержал. Голова, значит, крепкая. Из Красноводска, что ли?

– Из Красноводска.

Я дал полицейскому двадцать копеек, поблагодарил его. Он ушел на свой пост. Я попросил у хозяина чаю. Молодой узбек быстро принес мне чайник, пиалу и круглую лепешку.

Я с удовольствием выпил весь чай и съел лепешку. Попросил узбека оставить за мной место под карагачем, а сам пошел осматривать Ташкент и искать работу. Ташкент поражал меня своими контрастами. Новый, город – с его особняками и дворцом и Старый город – с дувалами и минаретами, чадрами, тюрбанами и верблюдами. Старый город – древний, таинственный, настороженный. В нем – узкие переулочки, кривые, извилистые, как тропы в лесу; глухие заборы и дома без окон на улицу. На крышах домов, как привидения, появляются женщины в чадрах и смотрят на вас сквозь черные волосяные сетки.