Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

– Учись, – говорил он. – Хорошо будешь справляться, специальность получишь. Не лодырничай. Следи за масленками внимательно. Хозяин любит аккуратность. Сам за всем смотрит. И сюда может заглянуть.

Лаптев действительно заглядывал, и не раз. Он открывал масленки и проверял, хорошо ли они набиты.

– Ты смотри, парень, не усни. Проспишь – машину испортишь. Убытков тогда не оберешься. Старайся. К рождеству награду получишь.

Я старался изо всех сил. Все же двенадцать часов под полом, в сырости, давали себя знать. Я стал сильно уставать и иногда засыпал. Но всегда инстинктивно просыпался, когда чуть изменялся ход рам.

Однажды я забрался на перекладины под самый пол. Устроился очень удобно. Сидел, болтал ногами, посвистывал и не заметил, как уснул. Сколько проспал, не знаю. Чувствую запах гари, а проснуться не могу. Кто-то ухватил меня за ноги, я полетел с перекладины и шлепнулся на землю.

– Ты что это дрыхнешь? Рамы губишь!

Я ничего не понимал. Только чувствую – настала непривычная тишина. А надо мной стоит хозяин и потрясает кулаками:

– Паршивец! Подшипники сплавил!

Пришел Потапыч. Он снял подшипники и стал их осматривать.

– Только баббит расплавился, а шейку не тронуло. Быстро наладим. Степан, принеси шабера.

Степан принес какие-то незнакомые мне инструменты и начал ими скоблить подшипник. Уверенной рукой водил он шабером, сдувая с подшипника блестящие стружки баббита.

– Ничего, все будет в порядке, – проговорил он, ободряюще взглянув на меня.

Я со страхом смотрел на хозяина, думая: «Прогонит меня, что буду делать?»

Через час все было налажено. Машину пустили. Рама пошла плавно. Подшипник не нагревался. Хозяин сказал мне:

– Ну, что мне с тобой делать?

– Это я виноват. Мало учил парня, – вступился за меня Потапыч.

– Ты что, Михайло Потапыч, на себя чужую вину берешь? Я ведь сам предупреждал его, чтобы он не засыпал.

– В этом все и дело, – спокойно заметил Потапыч. – Двенадцать часов в сыром подвале и взрослый не выдерживает. Данило – здоровяк, а уже два раза плавил подшипники.

– А как этот, осваивает?

– Парнишка толковый. А что уснул – значит, не осилил. Это я должен был учесть и почаще его проверять.

Потапыч говорил твердо и уверенно. Хозяин взял ветошку, вытер руки и, не сказав ни слова, ушел из подвала.

– Прогонит он меня, дядя Михайло? – спросил я.

– Не прогонит. А ты, когда тебя будет клонить ко сну, беги ко мне. Понял?

Он собрал инструменты и вышел. Я провел остаток дня в большой тревоге. Но все обошлось благополучно. Я продолжал работать.

Корней Лаптев был человек совсем иного склада, нежели Козырев. Витим Софронович представлял собою тип старозаветного, патриархального купца. Он вел свою торговлю без всякой бухгалтерии, по записочкам да по своей памяти. На приказчиков он смотрел как на профессиональных воров, без которых, к сожалению, в большом хозяйстве не обойдешься. Он знал и то, что старозаветные приказчики – «молодцы» – придерживаются такого правила: «Чтобы сподручнее было красть, надо давать хозяину как можно больше прибыли». Поэтому и мирился с систематическим воровством своих служащих.

У Лаптева все было устроено на иной лад. Он следил за каждой мелочью, учитывал каждую копейку, каждую рабочую минуту. Точная справка о состоянии дел завода каждое утро лежала перед ним. К людям он относился, как к средству получения прибыли, и только.

В остальном ему не было дела до рабочих.

Разговаривая с механиком, он не раз высказывал свой взгляд на ведение заводского хозяйства.

– Порядок в деле – прежде всего. Я промышленник. У меня должна быть каждая щепка на учете. Я не хочу быть неграмотным купцом. Хочу быть промышленником-европейцем. Город наш еще керосином освещается, а у меня – электричество. У меня днем и ночью светло. Завод днем и ночью работает… Я создаю не купеческий, а промышленный капитал. Я слыхал, что в Европе заменяют трансмиссии моторами. Можно это у нас, Михайло Потапыч?

– Можно. Почему же не можно? Только нашей динамки на это нехватит. Новую электрическую станцию надо строить. Это денег будет стоить.

– Что же, можно подумать. Выпишу прейскуранты, тогда посмотрим, подсчитаем.

Однажды, отработав смену и возвращаясь домой, я увидел у ворот завода толпу баб. Среди них стоял Корней и о чем-то горячо спорил. Я спросил стоявшего неподалеку рабочего:

– Что это хозяин с бабами-то?

– Это он копейки выжимает из баб: опилки им продает. Раньше по копейке с ведра брал, а теперь две требует.

– Опилками торгует?!

– А как же! Наш Корней на каждой щепке зарабатывает. Ничего не упустит. Теперь он стращает баб, что будет вывозить опилки на свалку, если не станут платить ему по две копейки за ведро.

– А зачем им опилки?

– Как зачем? Они опилками печи топят. Весь поселок опилками согревается.

Корней между тем ораторствовал:

– Вы поймите, голубки: сажень дров на базаре три рубля стоит, а вы мне по копейке за ведро платите. Это ведь даром.

– Из души ты у нас последние копейки тянешь! Изверг ты! Стыда у тебя нет!.. – кричали «голубки». – Мы на эти копейки детишкам хлеб покупаем, а ты его у детей изо рта вырываешь!

– Вы не волнуйтесь, голубки. По две копейки – убыток вам небольшой. Можете не брать, я вас не неволю. Вывезу опилки на свалку.

Но тут Корней промахнулся, погорячившись. Бабы этот его промах использовали:

– Вывози! Тогда копейки-то у тебя уплывут!

– Это уж мое дело, – еще не замечая своего промаха, ответил Корней.

– Идемте, бабоньки, по домам! Пусть опилки свои на свалку вывозит. Пусть! Мы там опилки даром брать будем.

Корней спохватился. Он начал сдавать и, еще немного поспорив, сдался окончательно:

– Ну, раз уж вам так трудно, платите по-старому – по копейке.

– Давно бы так. Ох, и жаден ты! Ни стыда у тебя, ни совести нет! – отчитывала его горластая баба.

Так отбили бабы наступление промышленника на их копейки.

Продавая доски мелким покупателям, Корней никаких уступок не делал.

– У меня цены без запроса. Я не торговец, а промышленник.

– У Корнея никогда убытков не будет, – говорил мне Степан, – как бы дешево он ни продавал свои доски. За каждое бревно он платит казне по пяти копеек. А с каждого бревна – пять ведер одних опилок. Так что бабы своими копейками ему этот расход оплачивают… На круг его расход – на рабочую силу, вместе с конторщиками и бухгалтерами – сто рублей в сутки, не больше. А на двух рамах он до двухсот бревен в сутки распиливает. Каждое бревно ему на два рубля досок дает, да еще горбыли. Вот и посчитай: сколько он наживает! В этом, браток, вся штука. Богатеет он за счет нашего труда.

Все эти вычисления мало трогали мое сознание. Недовольство, которое слышалось в словах Степана, мне тоже было непонятно.

«И чем он недоволен? – думал я. – Получает тридцать рублей в месяц, не сидит под полом. Такую специальность знает… Вот если я буду столько получать, я жаловаться не буду. Если бы я теперь получал тридцать рублей, как бы мы хорошо жили с сестрой!..»

И все же во мне постепенно росло гнетущее недовольство условиями жизни. Правда, в то время мои желания дальше заработка в тридцать рублей не шли…

А Степан все чаще заговаривал со мною в таком роде:

– Подождем, Петруха. Настанет время – так тряхнем мы корнеев лаптевых, что пух из них полетит. Как мусор, сметем их с лица земли.

– Что ты, дядя Степан? Спалить хозяина хочешь, что ли?

– Нет, жечь мы их не будем… Зачем жечь? Сделаем так, чтобы они не заставляли нас по двенадцать часов работать, да еще в сырых подвалах. А ведь они миллионы на нашем труде наживают.

– А сколько тогда мы будем получать, дядя Степан?

– Больше, чем теперь. И меньше часов будем работать.

– Не согласится Корней Силантьевич, – грустно проговорил я.

– Ха-ха-ха! – захохотал Степан. – Ну и хлопчик! Ты что же, думаешь, мы просить его об этом будем? Нет, браток, мы уж это как-нибудь иначе сделаем…

Чтобы работать меньше часов в сутки и получать жалованья больше, – это совпадало с моими желаниями. Мысль об этом крепко засела в моей голове. Но как это может произойти – для меня было неясно.

Однажды вечером я рассказал сестре о моих разговорах с помощником машиниста.

– Вот хорошо-то! – сказала она. – Ты раньше будешь домой приходить, и тебе жалованья прибавят.

Сестра поняла из моего рассказа столько же, сколько я из разговоров Степана. Но в нашей жизни появилось нечто новое – мечта о лучшем будущем.

Вскоре сестра родила мальчика. Крестными отцом и матерью были мы с Таней. На крестины пришли подруги сестры и мои покровительницы: Марьюша с постоялого двора и Наташа.

Ее хозяин Козырев к этому времени окончательно спился и лежал в больнице в белой горячке. Хозяйка крепко забрала торговлю в свои руки. Старшего приказчика Павла уволила. Он открыл свой магазин.

Егора устрашила белая горячка хозяина: в очередной срок запоя он велел посадить себя в подвал и не давать ни капли вина. Савельевна передавала ему хлеб и чай через отдушину. С этого времени он перестал пить.

После рождения ребенка в нашей комнате стало весело и оживленно. Девчата целые вечера нянчились с ним. Особенно любила возиться с ребенком соседка Лиза. Это была тихая и очень красивая девушка. Ей, как и мне, шел шестнадцатый год, и у нас с нею уже завязывалась радостная дружба.

Ребенок Наташи прожил недолго и умер. Сестра горевала, плакала.

Настала зима. Под полом лесопилки стало холодно. Я стал кашлять и худеть. Степан, глядя на меня, неодобрительно качал головой.

– Зачахнешь ты здесь. Уходить тебе надо.

– Куда же мне, дядя Степан, уходить-то?

Мне страшно было остаться без работы и без денег.

– И то правда, – отвечал кочегар. – Везде одно и то же. А все же тебе надо отсюда уйти. Выпьет из тебя Корней всю кровь и выбросит.

Под полом становилось невыносимо. Я стал чаще бегать в кочегарку, грелся у котла. Однажды я застал Потапыча и Степана горячо спорящими.

– Эх, Миша! Что-то ты припадать стал к хозяину. Пригрело тебя возле него?

– А ты небылиц не выдумывай. Меня так же пригрело к Корнею, как тебя к этим котлам. А на рожон лезть нечего. Народ за работу, как за жизнь, держится: все будет сносить. Не выйдет… не время…

О чем шел у них разговор, я тогда не понял. Но, судя по тому, как помрачнел Степан, с какой злостью он отбросил лопату, мне стало ясно, что разговор был неприятный и серьезный.

Однажды хозяин пришел в подвал, когда меня там не было. Потапыч заглянул в кочегарку и, увидев меня, свирепо крикнул:

– Марш к рамам! – и даже ногой притопнул.

Я стрелой вылетел из кочегарки. Хозяин, засучив рукава, проверял масленки. Они были только что набиты. Однако Лаптев, взяв у меня из рук ветошку и, вытирая руки, проговорил:

– Если еще раз убежишь от рам – выгоню!

Более двух недель я крепился. Кашель усилился, и я опять начал бегать в кочегарку.

– Ну, теперь тебя Корней выгонит, если не застанет у рам. Он свое слово сдержит, – предупредил меня Степан и добавил: – А, пожалуй, это и к лучшему.

Так и случилось. Корней вторично не застал меня на моем рабочем месте.

Он спросил:

– Что же ты – забыл мои слова?

– Холодно, Корней Силантьевич. Я очень кашляю и бегаю погреться.

– Видишь, какое дело, молодой человек: если ты заболеешь, я найму другого – мне это ничего не стоит. А вот если рама сломается – это мне разорение. Получи сегодня расчет.

Не сказав больше ни слова, хозяин ушел.

Я стоял, как пригвожденный. Вошел Потапыч.

– Что тебе сказал хозяин?

– Велел приходить за расчетом.

– Ну что ж? Он хозяин: его право. Такова, паренек, наша жизнь… Ты вот что: дай мне свой адресок; может, я тебе что-нибудь схлопочу.

– Слабоват ты для моего завода, не годишься, – говорил Корней, возвращая мне паспорт и вручая деньги.

Я не выдержал и вскипел, вспомнив слова Степана:

– Ты кровопивец! Кровь мою выпил… Теперь на улицу выбрасываешь! Ты сам посиди двенадцать часов у твоих рам, тогда узнаешь! Ты за опилки копейки у баб выжимал!

Я быстро и решительно вышел из конторы. Однако задор мой скоро испарился, когда я очутился за воротами завода. У меня было всего четыре рубля. Понурый плелся я домой.

Так впервые в жизни я стал безработным.

СРЕДИ ЧИНОВНИКОВ

Как ни «растягивала» сестра наши четыре рубля, их хватило только на две недели. С шитьем у нее тоже не клеилось. Мы попали в беду.

Я остро почувствовал, что значит быть безработным. Целыми днями ходил я по городу, но никакой работы не мог найти. Не каждый знает, как мечтаешь найти на тротуаре оброненный рубль или хотя бы двадцать копеек. Идешь, а глаза не отрываются от тротуара.

Однажды сестра оделась по-праздничному и попросила, чтобы я проводил ее.

– А ты куда идешь?

– Я встретила одного знакомого. Он обещал дать взаймы денег.

Мы шли молча, грустные. Было поздно. Тускло горели керосиновые уличные фонари. Свернули в пустынный переулок. На углу стоял чиновник в черной шинели.

– Ага! Пришла наконец. А это кто?

– Это мой брат. Я попросила его проводить меня. – Голос сестры дрожал. Я отвернулся и отошел в сторону.

– Ну, куда же мы, красотка, пойдем? – прогнусавил чиновник.

Я сразу понял, о чем договорился он с сестрой и каким путем она решила достать денег. Я подошел к ней и взял ее за руку.

– Пойдем, – сказал я решительно.

Сестра покорно пошла за мной. Я шел быстро. Она едва поспевала. Руки ее я не выпускал. Так мы молча вернулись домой.

– Зачем ты хотела это сделать? – спросил я.

– Петя, голубчик, ведь денег-то у нас нет… Он давно уже пристает ко мне. Денег обещал дать… Может, говорит, женюсь на тебе… Я и решила сегодня пойти к нему.

Она уткнулась лицом в подушку и горько заплакала.

«Надо поговорить с Потапычем, – подумал я. – Может, он уговорит хозяина принять меня снова на работу».

А как мне не хотелось возвращаться в сырой, холодный подвал!..

Но случай с сестрой подействовал на меня удручающе, и я готов был на любые условия, лишь бы работать.

Я пошел на завод Лаптева, заглянул в кочегарку к Степану. Тот встретил меня радостно.

– А, здравствуй, хлопчик! Как твои дела? Что-то осунулся ты, браток. Испил-таки из тебя кровушки Корней. Работу не нашел?

– Нет, дядя Степан, я пришел просить Михайла Потапыча: может, хозяин меня обратно примет. Я не буду бегать греться.

Степан горестно покачал головой:

– Эка, браток… Значит, плохи у тебя дела, коли ты на такое готов. Денег нет совсем?

– Нет, дядя Степан, ни копейки нет. И у сестры тоже нет.

Вошел Потапыч.

– А, юнец, явился! Что-то ты невесело глядишь?

– Голодует, вот и не весел, – зло бросил Степан.

– Голодует? Без работы, значит?

– Я пришел просить вас, Михайло Потапыч, поговорить с хозяином, может возьмет. Я буду теперь исправно…

– Нет. С хозяином я говорить не буду. Придумаем что-нибудь другое. Может, денег тебе надо?

– Ясно, что надо. О чем спрашиваешь? – сердито пробурчал Степан.

– Так вот что. Через три дня зайди ко мне. А пока вот тебе три рубля. На хлеб хватит. Не забудь! Через три дня!

– Как забыть? Зайду, – ответил я.

Потапыч ушел.

– Михайло теперь наладит, – сказал Степан. – Раз уж он взялся, доведет до конца. Вот тебе еще два рубля. Пока вам хватит. Ну, шпарь теперь домой!

Я пожал Степану руку. Когда вернулся домой и протянул сестре деньги, она радостно меня обняла. Как немного было нужно, чтобы наше настроение быстро изменилось: пять рублей и надежда, что я устроюсь на какую-то работу!..

Через три дня я пришел к Потапычу. Степан встретил меня весело. На сковороде шипело сало с колбасой.

– Ну-ка, присаживайся. Закуска готова.

Потапыч вошел в кочегарку, привычно вытирая руки ветошкой.

– Здорово, юнец! Ну, как твои настроения?

– Спасибо, Михайло Потапыч! С вашей поддержкой легче.

– Ничего. Все образуется, – он ласково похлопал меня по плечу. – Закусывай, а я сейчас вернусь.

Скоро он возвратился, неся письмо.

– Отнеси на телеграф. Знаешь, где это?

– Знаю.

– Там спросишь старшего надсмотрщика Леонида Андреевича Петрова. Письмо передай ему.

Я ждал, что он скажет что-нибудь насчет работы. Но он ушел из кочегарки, ничего не сказав. Я вопросительно посмотрел на Степана.

– Ну, иди. Отнеси письмо. Авось, что-нибудь получится.

Надсмотрщика Петрова я нашел в батарейной комнате, заставленной банками на высоких, до потолка, стеллажах. Петров прочитал письмо.

– Ну что ж, Михаил Потапович рекомендует… Попробуем поговорить с начальством. Ты подожди меня здесь.

Надсмотрщик ушел. У меня возникла радостная надежда. Я стал осматривать комнату. В банках что-то шипело. Пахло кислым. Жидкость в банках была зеленая. Временами слышалось потрескивание. На столе высились горки цинковых и медных пластинок. На полу стоял ящик с медным купоросом. Где-то под потолком жужжал вентилятор.

Скоро вернулся Петров. Он повел меня к начальнику.

За большим письменным столом сидел сухонький, небольшого роста чиновник. Он поднял на меня глаза и начал крутить кончик своей остренькой бородки.

– Как тебя зовут? – спросил он неожиданно густым басом.

– Петром.

– А фамилия?

– Никифоров.

– Петр Никифоров. Покажи паспорт.

Я вынул паспорт и подал начальнику. Он внимательно посмотрел на него и положил на стол.

– Хорошо! Леонид Андреевич, можно его принять. Полагаюсь на рекомендацию вашего знакомого механика. Ты, Петр Никифоров, жалованья будешь получать семнадцать рублей в месяц. Обязанности: топить печи, заправлять лампы и помогать господину надсмотрщику в батарейной. Звание твое будет– сторож. Завтра с утра – заступать на службу.

Обязанности, перечисленные начальником, моментально вылетели у меня из головы, как только мы вышли из кабинета. Осталось только одно: «жалованье – семнадцать рублей в месяц». Я с трудом сдерживал себя, чтобы не пуститься домой бегом. Так хотелось мне обрадовать сестру.

Переступив порог калитки нашего двора, я помчался стрелой и через три ступеньки вспрыгнул, на крыльцо, обнял сестру и начал кружиться с ней по комнате. Радости нашей не было конца. Шутка ли: семнадцать рублей в месяц! Мы мечтали. Рождались десятки планов. Сестру печалило только одно – что жить мне придется на телеграфе.

– Буду готовить и носить тебе туда обед, – решила она.

Обязанности мои на службе оказались более многочисленными, чем сказал начальник. С утра я таскал дрова для девятнадцати печей. Дрова были сырые, очень тяжелые. Носить их приходилось на второй этаж.

Впрочем, после сиденья в подвале у Лаптева эта работа показалась мне легкой. Наносив дров, я стал заправлять керосиновые лампы. Ламп было семьдесят две. Возня с ними показалась мне совсем нетрудным делом. Однако совершенно неожиданно возникли затруднения.

Керосин по лампам я разлил быстро. Но чистить ламповые стекла оказалось не так-то просто. Закоптевшие за ночь стекла никак не чистились. Тер я их с ожесточением ламповой щеткой, тряпками, но ничего не получалось. Стекла оставались тусклыми. Я промывал их водой, протирал золой, но от этого они делались еще тусклее.

Совсем плохо обстояло дело с обрезкой фитилей. Прямые фитили я кое-как подрезал: огонь получался хотя и косой, но без копоти. А вот с круглыми фитилями у меня положительно ничего не получалось. Сколько я их ни выравнивал – горят себе острым, как шило, язычком и коптят.

Несколько часов провозился я с лампами. Настало время печи топить. Возле печей я немного отдохнул. Стало темнеть. Я начал разносить лампы. Слышу– чиновники ругаются. «Плохо вычищены стекла! Неровно горит свет!» Больше всего я боялся, что скажет начальник. У него была лампа «молния» на высоком постаменте. Круглого ее фитиля я никак не мог ровно подрезать: огонь безнадежно косил.

– О, такой огонь никуда не годится! И стекло тусклое, – сразу же осудил мою работу начальник.

Он погасил лампу, взял кусок газеты, смял ее, снял стекло, подышал в него и начал тереть бумагой. Стекло сразу стало прозрачным. Он осторожно поставил его на стол, снял с горелки колпачок и повернул фитиль. Вынул из кармана универсальный складной ножичек, раскрыл ножницы и ровно подрезал фитиль.

– Вот как надо! А стекла нужно протирать бумагой, лучше – газетной, она мягче.

Лампа загорелась ровно и светло. Стекло оказалось чистым, без пятнышка.

– Проверь, как горят лампы у господ чиновников, и поправь.

У господ чиновников лампы горели отвратительно, и они разносили меня на все корки.

Я сбегал в сторожку, взял газету и ножницы. Следуя примеру начальника, я относительно успешно справился с лампами.

«Ну, теперь пойду закушу немного. С утра ничего не ел», – подумал я. Однако не тут-то было. Прибежала молоденькая телеграфистка.

– Сторож, ставьте самовар!

– Какой самовар? – удивился я.

– А вон тот, – показала она на двухведерный медный самовар, стоявший в углу, возле стола.

Я посмотрел на самовар, потом на телеграфистку; она была такая молоденькая да курносенькая, что я впал в шаловливое настроение и показал ей язык. Телеграфистка фыркнула и убежала. Я с трудом подтащил самовар к печи: он был почти полон воды. Я долил его, поставил трубу. Пока самовар нагревался, я развернул узелок с хлебом, куском мяса и головкой лука. Вдруг вспомнил, что трубы печей не закрыты. Побежал закрывать. Некоторые печи уже погасли. Закрыл все девятнадцать печей. Когда вернулся в сторожку, самовар кипел. Я пошел звать телеграфистку.

– Самовар, барышня, готов.

– Уже готов? Матвей Михайлович, самовар готов! – крикнула она кому-то.

– Угу! – ответил толстый чиновник, сидевший на высоком табурете и ударявший молоточками по клавишам. Он соскочил с табурета и подошел ко мне.

– Ну, идем самовар тащить.

Когда мы принесли в дежурку самовар, телеграфистка стала заваривать чай. Я направился было в сторожку, чтобы доесть свой обед. Но со всех сторон закричали: «Сторож, сюда! Сторож, сюда! Беги в кондитерскую за пирожным! Мне плюшку! Мне крендель! Мне мучник! Мне адвокатский язык!» Окружили меня, надавали денег и убежали к своим аппаратам.

– Где же эта самая кондитерская? – спросил я в отчаянии.

– А вот, напротив! – показала молоденькая телеграфистка.

К ней, как к знакомой, обратился я за помощью.

– Знаете, я позабыл, кто что заказывал. Только помню «адвокатский язык». Это взаправду такой есть?

– Есть. Такой длинный-длинный… А остальным купите десять пирожных и плюшки.

Когда я вернулся и роздал пирожные и плюшки, телеграфистка налила мне стакан чаю, дала два куска сахару. Наконец-то я освободился! Съел свой обед, выпил чаю с сахаром и стал оглядываться, где бы удобнее расположиться спать. Неприглядной показалась мне сторожка. Большой стол почернел от пыли и керосина. Пол был грязный: я не успел подмести его за день. На стенах висела закопченная паутина. Спать было негде.

У стены стоял большой шкаф. Я открыл дверцу. Шкаф был широкий, вместительный. Средняя полка была свободна. Видимо, здесь спал мой предшественник – сторож. Я развернул свой тюфячок, разделся, забрался в шкаф, закрыл дверцу и моментально заснул.

Сколько я проспал – не знаю. Вдруг слышу – кто-то тянет меня за ногу. Я вылез из шкафа. Передо мной стоял толстый чиновник.

– Э-э-э… Тебя как зовут?

– Петром.

– Петром, Петрухой, Петькой… Вот тебе полтинник – и марш за водкой! Пять копеек можешь взять себе.

– Куда же я пойду за водкой-то?

– Не знаешь? Выйди отсюда, поверни налево, там, на углу, винный погреб. Постучи. Скажи Карапету, что Демидов водки просит. Марш!

Пришлось бежать. Водку принес. Пятака не взял.

– Что так? Богатый, что ли? – удивился Демидов.

Я ничего не ответил и ушел спать.

Так изо дня в день потекла моя жизнь телеграфного сторожа. Ко всему я приспособился. Привык к чиновникам, и они привыкли ко мне. Как ни трудно было, но все же легче, чем у Корнея Лаптева.

Чиновник Демидов Матвей Михайлович оказался до чрезвычайности добрым и отзывчивым. Работоспособностью он обладал исключительной и любил свою работу. Способен был, не сходя со стула, сутки сидеть за пунширом. Но зверски пил. Начальство его ценило, но не любило за его независимый характер. Выпивши, он часто приходил ко мне в сторожку, когда я уже спал в моем шкафу. Он открывал дверцу, подвигал стул, садился и начинал со мной длинный разговор. Говорил о том, какой он пропащий человек и как много в мире разных несправедливостей, о том, как обманывает его жена, что он любит своих детей и они страдают, видя его пьяным. Иногда он плакал. Когда замечал, что я сплю и не слушаю его, он осторожно закрывал дверцу шкафа и уходил.

Однажды ночью в сторожку прибежала молоденькая телеграфистка и торопливо разбудила меня.

– Петюша, Петюша, вставай! Да проснись же!

Я вскочил и уставился на девушку.

– Идем скорее в аппаратную, Демидов бушует!

Демидова бушующим я еще ни разу не видел. Мы побежали в аппаратную.

Передо мной предстала такая картина: Демидов, расставив руки, загнал в угол телеграфисток и ревел, как медведь:

– Га, мокрохвостки! Демидов вам не нравится! Презираете Демидова! Я вас!..

Телеграфистки жались в угол и визжали. Мужчины боялись к нему приступиться. Он легко мог отбросить любого-. Я с удивлением смотрел на эту картину и не знал, что предпринять. Стал тянуть Демидова за рукав.

– Матвей Михайлович! Матвей Михайлович!

Демидов оглянулся.

– Тебе чего? Ах ты, оголец!

– Давайте денег, я за водкой пойду.

– За водкой? Это другое дело! За водкой можно. – Он начал шарить по карманам.

Телеграфистки тем временем разбежались. Но Демидов уже забыл о них. Кто-то из чиновников догадался подложить к его пунширу кучу депеш и крикнул:

– Демидов! У тебя завал!

– Как завал? Какой завал? – Он машинально полез в карман, извлек оттуда свои молоточки, уселся за пуншир, и послышалась рассыпчатая дробь. Забыл он про телеграфисток и про водку. Так, работая, и заснул. Его осторожно увели в дежурку и уложили спать.

Как я ни приспособлялся, домой мне сходить не удавалось: времени нехватало. Сестра каждый день приходила ко мне, приносила обед. Помогала прибирать комнаты, наводила чистоту. Иногда она принималась за меня самого: нагревала воду и мыла мне голову, сменяла белье, изъеденное купоросом.

Надсмотрщик телеграфа Петров не оставлял меня своим вниманием. Учил чистить цинк, медь, разводить купоросный раствор, мыть банки, заправлять их и расставлять по стеллажам. Петров знакомил меня с устройством и назначением элементов. Это было очень интересно. Я уже мог определить, какие банки истощились и вышли из строя, понимал, что такое последовательное и параллельное соединения и для чего они нужны.

Петрову было предложено возглавить экспедицию по прокладке второго телеграфного провода от Киренска до Витима. Он объявил мне, что берет меня с собой.

Эта новость обрадовала меня. Я терпеливо возился с печами, лампами, бегал за плюшками, за водкой.

Петров был аккуратен по службе, всегда трезв и точен. Не допускал ни малейшей расхлябанности в работе. Одет был безукоризненно. От чиновников держался в стороне. Они относились к нему сухо.

– Этот красавчик скоро в механики проскочит, – говорили о нем чиновники.

Меня Петров никогда не ругал за погрешности, а терпеливо поправлял и учил. Говорил он со мной всегда весело, со смешком, как будто ему было приятно со мной разговаривать.

– Вот поедешь со мной, я тебя настоящим линейным рабочим сделаю. Отвяжешься от своих ламп и печей. Настоящим специалистом будешь. А? Нравится?..

Мне, понятно, нравились эти заманчивые перспективы. Быть рабочим-специалистом стало моей мечтой. До сих пор я бился только над одним: как бы избавиться от голода. А теперь, когда мое материальное положение немного улучшилось, Петров пробудил во мне мечты о прочном месте в жизни.

Однажды, беседуя ночью с Демидовым, я рассказал ему об обещаниях Петрова. Демидов задумался.

– Гм… Леонид Петров? Практичный человек, ничего не скажешь. Но себе на уме… Надо выяснить, что он хочет сделать с тобой? Да, пожалуй, хуже того, что есть, не сделает… Я с ним поговорю. А из этой сажи тебе надо вылезать. Два года покоптел, и довольно.

Так прожил я до весны и уехал с Петровым в экспедицию. Жалованье мне было положено тридцать рублей в месяц. Началась новая полоса моей жизни. Это было в 1899 году.

ПРЕДДВЕРИЕ

Экспедиция дала мне много знаний и опыта. Жизнь среди множества разнообразных людей, в тяжелом, напряженном труде, в дебрях глухой тайги была для меня чрезвычайно интересной. Я окреп и возмужал. От людей – бывалых ленских мужиков-лоцманов – я набирался житейской мудрости. Бесконечные рассказы на привалах перед костром возбуждали острый интерес. Здесь люди говорили без опаски, как бы снимали с себя все свои покровы и представали перед притихшими слушателями обнаженными. В этих рассказах правда переплеталась с безудержной фантазией, но это придавало повествованиям своеобразную, дикую силу и художественность…

Чем ближе к концу нашей экспедиции, тем подозрительнее и таинственнее делались некоторые ее участники. Многие попросили расчета. Когда я спросил, почему они не хотят дойти до места, до села Витим, они ответили:

– В Витиме у нас много знакомых. Потому входим в него мы с другого конца. Понял, паренек?

Как было не понять…

Домой я вернулся поздно осенью. Теперь я был уже физически сильный и смелый парень, не боявшийся вступить в драку с двумя-тремя противниками, умеющий отличить быль от небылицы.

Заработанные полтораста рублей я отдал сестре. Ее поразила эта сумма. Мы никогда не имели столько денег. У меня появились щеголеватые сапоги, шелковая рубашка, костюм, шляпа. Обрядили меня, как жениха. Сестра действительно хотела, чтобы я женился на Лизе.

Но не сбылась ее мечта.

Петров устроил меня на телефонной станции линейным рабочим. Год спустя я перешел на электрическую станцию инженера Полякова. Это была первая частная электростанция в Иркутске. Жалованья я стал получать уже шестьдесят рублей.

На электрической станции я проработал полтора года. Научился собирать паровые машины, управлять ими, постиг тайны динамо, научился держать в котлах пар, владеть молотком и напильником, шабрить золотники и подшипники.

Еще будучи сторожем на телеграфе, я познакомился с рабочими телефонной станции. Особенно подружился со старшим рабочим Спиридоном Миланским.

Он рассказывал мне о политической жизни страны: о «беспорядках» среди студентов в Петербурге, об их избиении и ссылке многих в Сибирь, о забастовке питерских металлистов. Понемногу он растолковывал мне, почему – все это происходит, чего добиваются студенты и рабочие.

Беседы со Спиридоном многое открыли мне. Жизнь стала интереснее, кругозор мой расширился.

Однажды Спиридон пригласил меня послушать «беседу». В Глазковском предместье, в домике рабочего, собралось человек двенадцать рабочих иркутского железнодорожного депо. Спиридон поздоровался с собравшимися, но меня не представил. На столе стояли водка, пиво, закуски. Но присутствующие не прикасались ни к еде, ни к напиткам.

Когда мы вошли, человек, беседовавший в сторонке с хозяином квартиры, спросил: