Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

– Кажется, все?

– Все, – ответил Спиридон.

– Тогда начнем.

Тут я впервые услышал последовательный рассказ о рабочем движении, о противоречиях между трудом и капиталом, о стачечной борьбе и ее значении, о социализме.

Больше часа мы слушали, затаив дыхание. Я впился глазами в рассказчика и старался запомнить все. «Как много знает этот человек», – думал я.

Когда мы со Спиридоном возвращались с беседы, я выразил опасение, что, пожалуй, не запомню всего, что слышал.

– А и не надо запоминать, – ответил Спиридон. – Надо стараться понять. Когда научишься понимать, тогда все само запоминаться будет.

Так я впервые вступил в политический кружок. Это было в 1901 году.

Недели через две мы собрались у Спиридона. Руководитель кружка на этот раз говорил нам о «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса» и его роли. Здесь я впервые услышал о Ленине, о Плеханове и о социал-демократической газете «Искра».

Трудной показалась мне политическая наука. Многое представлялось настолько непонятным и непреодолимым, что я впадал в отчаяние. Но Спиридон посмеивался надо мной и утешал: «Сразу ничего не дается, надо только почаще думать над тем, что услышишь; оно, смотришь, и будет ясно… Вот почитать тебе что-нибудь достану. Маловато литературы-то у нас…»

Через несколько дней он дал мне книжечку, напечатанную на очень тонкой бумаге. На первой странице значилось:

«Задачи русских социал-демократов.

Ленин.

Издание Российской социал-демократической рабочей партии»

– Вот эту книжечку ты внимательно прочти. А что будет непонятно, я объясню.

– А кто ее написал? – спросил я.

– Владимир Ильич Ленин. О нем ты уже слышал на нашем кружке. Мы все у него учимся.

С помощью Спиридона я разобрался в книге. Затем прочитал обращение «Союза борьбы» к петербургским рабочим. В нем раскрылась предо мной грандиозная картина революционной подпольной борьбы.

Я сказал Спиридону:

– Я буду помогать вам и действовать так, как сказано в книжке Владимира Ильича.

Наш кружок собирался редко. Третье собрание состоялось месяца через три. Беседовал с нами уже другой товарищ.

– А где же тот, который раньше занимался с нами? – спросил я Спиридона.

Спиридон только свистнул.

– Поминай, как звали, дружок. Такие люди долго на воле не ходят.

Этим и объяснялось то, что почти каждую беседу проводил другой пропагандист и что кружок собирался так редко.

Я имел уже некоторое представление о рабочем движении, о размахе, который оно получило в 1900 и 1901 годах, о значении Первого мая как праздника рабочих всего мира.

– Тебе будет поручено распространять прокламации среди рабочих, – сказал мне Спиридон. – Ты должен это делать так, чтобы полиция не могла заподозрить тебя. А попадешься – сошлют на каторгу…

Мне было и страшно и радостно от сознания, что теперь я буду настоящим революционером. Угроза каторги меня не пугала.

Через несколько дней Спиридон передал мне пачку прокламаций. Научил, как свертывать их треугольником, как подбрасывать под ворота, как подкладывать рабочим на места их работы.

– Тут ты должен проявить большое искусство и изобретательность. Иначе недолго попасть в лапы жандармам. А если попадешь, у тебя должен быть один

ответ на все вопросы жандармов: «Не знаю». Ни о кружке, ни обо мне или о других товарищах, которых ты уже знаешь, ты не должен говорить на допросах. Сказать о товарищах – это значит выдать их палачам. Это называется предательством, а предателя все презирают.

Наставления Спиридона я крепко запомнил.

Прокламации мне поручено было разбросать в Знаменском предместье. Спиридон наказал, чтобы я хорошо изучил предместье и оставлял прокламации там, где собирается много рабочих.

Переданную мне пачку я разбросал ночью по подворотням хибарок. Я тщательно изучал предместье, его улицы, места, где проходят рабочие на работу и с работы, где больше шныряет полиция, куда она не заглядывает. Я приучал себя наблюдать., стараясь в то же время ничем не выдавать себя, не выделяться среди людей. Так началась моя подпольная работа.

С инженером Поляковым я не поладил и ушел от него. Решил перейти на новый водочный завод, построенный в Знаменском предместье. Поступил туда электромонтером. Профессия эта была тогда в Иркутске весьма редкой. Меня приняли на водочный завод охотно. Работал я на установке заводской электростанции.

Рабочий день был двенадцатичасовой. Работали на заводе по преимуществу женщины: разливщицы, закупорщицы, мойщицы посуды и уборщицы.

Всего на этом казенном заводе было занято от трехсот до четырехсот человек. Работали в одну смену. Разливщицы зарабатывали двенадцать рублей в месяц, мойщицы – девять рублей. Система штрафов существовала и здесь. Выдача жалованья всегда сопровождалась протестами мужчин и слезами женщин и девушек. Неожиданные штрафы уменьшали и без того скудные заработки.

Я рассказывал Спиридону о житье рабочих нашего завода.

– А ты присматривайся и изучай заводскую жизнь внимательно, это может нам понадобиться, – говорил Спиридон.

Стал я присматриваться и изучать. Вступал в разговоры. Беседовал с мойщицами и с разливщицами. Однако одни от меня отмахивались, другие насмехались:

– Ишь, какой заступник нашелся! Ты, может, работу нам дашь, где жалованья больше да штрафов нет?

Меня очень волновали мои неудачи. Я думал: «Видимо, не способен я вести революционную работу». Это меня печалило.,

Неожиданно я получил поддержку из кочегарки, от старшего кочегара Бруя Михайлы; ему было лет за пятьдесят. Некоторые из нас знали, что он поселенец, сосланный в Сибирь. О причинах его ссылки только догадывались. Он сам об этом не рассказывал. Бруй был молчалив. Грудь и руки его были татуированы. Говорили, что он долго служил во флоте.

Бруй заметил, что я пытаюсь вести агитацию в цехах, и внимательно наблюдал, что из этого выйдет. Заметил он и то, что я огорчен неудачами.

Однажды Бруй заговорил со мной, посмеиваясь:

– Что, сынок, невесел? Аль не ладится с девчонками?

Я вопросительно посмотрел на него, но ничего не ответил.

– А ты не огорчайся. Сразу ничего не дается.

Меня удивил этот разговор: «Откуда он знает о моих попытках?..»

– Ты продолжай разговоры-то, не стесняйся, – говорил мне Бруй, – капля камень долбит. Но знай, что одними разговорами дела не двинешь. Ты говоришь им, что надо бороться. Этого мало: надо научить, как бороться… А почва для борьбы есть.

– Вот забастовку бы… – неуверенно проговорил я.

Бруй внимательно посмотрел на меня.

– Забастовку? Это, браток, дело серьезное… Большой подготовки требует. Поспешишь – все дело испортишь. Охоту к борьбе тогда отобьешь, а этого ни в коем случае допускать нельзя. Такое дело хорошо обдумать надо, прежде чем к нему приступить. Прежде всего надо выяснить, какую цель ставишь. Разобраться в обстановке на предприятии: чем рабочие недовольны, как ведет себя администрация. Из этого надо исходить: какие меры принять, какие требования предъявить, составить эти требования и дать рабочим, чтобы они ознакомились с ними. А если администрация не согласится удовлетворить требования, тогда поддержать их забастовкой.

В тот вечер я долго сидел у Спиридона. Рассказал ему о моих попытках поднять на борьбу рабочих и работниц, о моих неудачах. Рассказал о разговоре с Бруем. Спиридон слушал меня внимательно, затем встал и начал ходить по комнате.

– Не поддаются, говоришь? Поддадутся! – проговорил он уверенно. – Иного выхода для рабочих нет, как только борьба. А Бруй дело тебе подсказал. Его совет – составить требования и распространить их среди рабочих – правилен. Ты завтра вечерком ко мне зайди: я подумаю и скажу тебе, как дальше поступать.

На следующий вечер мы со Спиридоном просматривали составленные Бруем и мной требования.

Спиридон некоторые из них вычеркнул.

– Много выставлять пока не надо. Надо выдвинуть только наиболее важные требования. Это первая стачка рабочих вашего завода, и ее надо выиграть во что бы то ни стало. Это даст рабочим уверенность в своих силах. Наша задача – доказать значение стачки и силу солидарности.

Требования были переписаны в нескольких экземплярах и пущены по цехам. В цехах поднялись бурные споры. По окончании работ рабочие и работницы собирались группами и спорили: «Уступит администрация или не уступит?»

– Нажмем, тогда и уступит… Подать надо! – кричали более смелые.

Бруй организовал кочегаров. Они разъясняли рабочим, что если нажать как следует, то администрация обязательно уступит. Кочегары хорошо знали, на кого можно опереться, кого привлечь к работе.

Энергичным агитатором оказалась девушка из моечного цеха – Оля Бархатова. Она была очень смела и остра на язык. Хорошо работала, и за это администрация ценила ее и терпела, несмотря на непокорность и занозистость.

Для подготовки стачки составили тройку; в нее вошли Бруй, Бархатова и я. Бархатовой поручили подготовить к стачке женские цехи: разливочный и моечный. Остальные цехи мы с Бруем взяли на себя. Он предупредил меня, что будет мне помогать, но сам должен оставаться в тени.

– Мне, браток, не положено шуметь. Положение мое не позволяет.

Однажды, после работы, женщины моечного цеха остались на заводе и устроили собрание. Бархатова зачитала требования. Мы с Бруем стояли у дверей. Когда Бархатова кончила чтение, женщины сидели молча и переглядывались. Бруй не вытерпел и выступил с речью.

Он коротко рассказал, как рабочие в России и за границей с помощью забастовок добиваются улучшения своего материального положения. Объяснил, что требования, которые зачитала Бархатова, вполне осуществимы; администрация легко может их удовлетворить.

Я тоже выступил, открыто призывая женщин прекратить работу, если администрация откажется удовлетворить наши требования. «Угроз администрации нам бояться не следует, – говорил я, – увольнять никого не решатся: набирать новых рабочих и обучать их делу не так-то легко, – это может остановить производство».

Работницы согласились и все проголосовали за подачу требований. В случае, если администрация не согласится, решили прекратить работу.

В тот же вечер мы с Бархатовой вручили директору завода наши требования. Он прочел их и небрежно бросил на стол.

– Прекратите работу – других найму, – ответил он и повернулся к нам спиной.

– Если вы не согласны, мы работу прекратим всем заводом, – предупредил я.

Когда мы рассказали работницам и рабочим, как отнесся директор к нашим требованиям, некоторые женщины заколебались:

– А если и в самом деле он других наймет, что нам тогда делать?

– Не наймет! – уверенно заявила Бархатова. – Новых людей приучать надо. Готовых-то ведь нет. Сколько спирту поразольют, сколько посуды перебьют!.. Не пойдет на это администрация. Бастуем!

Директор хотя и сделал вид, что не беспокоится, однако всполошился. Собрал мастеров и дал им какие-то инструкции. На следующий день мастера объявили по цехам, что возбуждено ходатайство о выдаче к рождеству наградных.

– Постараться надо, – уговаривали мастера.

Работницы молчали. Бархатова не выдержала:

– А вы, должно быть, уже получили наградные-то?

На наши требования директор ответа не дал. В двенадцать часов дня завыл неурочный гудок.

– Айда по домам! – скомандовала Бархатова своему цеху.

Мойщицы и разливщицы потянулись за ворота, а за ними и остальные рабочие и работницы.

– Добре, добре! – одобрял забастовщиков старый Бруй. – Наша возьмет!

Завод опустел. Директор и мастера вышли на двор, с недоумением оглядывая опустевший завод.

На третий день стачки было вывешено объявление, что увеличивается месячное жалованье разливщицам до 15, а мойщицам – до 14 рублей. Были увеличены ставки и остальным работницам и рабочим, отменены штрафы и введены некоторые улучшения условий труда.

Радостные, вернулись работницы и рабочие в цехи. Люди стали смелее. Никто уволен не был.

Эта первая в Иркутске стачка явилась для меня основательной революционной школой. Я на опыте убедился, какой силой обладает организованный рабочий класс. И в моей дальнейшей революционной деятельности я не раз обращался мысленно к этой стачке.

* * *

Годы 1901–1904 были для меня годами начальной партийно-политической учебы.

Эти годы были богаты бурными политическими событиями. «Обуховская оборона» в Петербурге, во время которой рабочие оказали организованное сопротивление царским войскам, вызвала отклики по всей России. Поднялось революционное настроение рабочих. На всю страну прогремела тифлисская стачка и первомайская демонстрация под руководством И. В. Сталина. В кружке мы узнали о мощной политической стачке в Харькове, о борьбе бакинских рабочих, руководимых товарищем Сталиным. Рабочий класс России поднимался на революционную борьбу с царской властью.

Нарастание революционного подъема чувствовалось и у нас в Сибири, в Иркутске. Распространялись прокламации. На собраниях подпольных рабочих кружков обсуждались политические события.

Я тщательно изучал все прокламации, которые мне поручали распространять. Я уже знал содержание «Манифеста Коммунистической партии». Мне также стало известно, что состоялся второй съезд Российской социал-демократической рабочей партии. Не знал я только – примут меня в эту партию или не примут? Это меня тревожило. Спросить Спиридона я стеснялся, а сам он ничего об этом не говорил.

Однажды я все-таки решился спросить его:

– А в партию меня примут? Может, я не гожусь? Ленин ведь писал, что принимать надо только выдержанных, устойчивых…

– А ты не смущайся, – ответил Спиридон. – Выполняй аккуратно поручения, которые тебе дают. Все придет в свое время.

И я продолжал выполнять возлагаемые на меня маленькие задачи, был всецело захвачен политической борьбой и с нетерпением ждал, когда стану членом партии.

В январе 1904 года началась русско-японская война. Столкнулись интересы господствующих классов двух империй. Трудящиеся России не были заинтересованы в этой войне. Она несла народу только новые тяготы.

Ленин и большевики считали начавшуюся войну грабительской, выгодной только дворянам-землевладельцам и капиталистам. Большевики считали, что поражение царского правительства в этой войне полезно, так как приведет к ослаблению царизма и росту сил революции.

На первых порах тяжесть войны на Дальнем Востоке легла преимущественно на плечи крестьянства и рабочих Сибири. Здесь были мобилизованы запасные всех возрастов и даже ополченцы. Край быстро обезлюдел.

Из Европейской России через Сибирь медленно тянулись на Дальний Восток поезда с войсками и военным снаряжением. Но и войск и вооружения нехватало. Царская Россия оказалась плохо подготовленной к войне.

Осенью 1904 года я был призван на военную службу. В тот год очень много молодежи из сибирских сел и городов было отправлено на пополнение Балтийского флота. Кадровые моряки-балтийцы в большинстве своем были отправлены на Дальний Восток с эскадрами Рожественского и Небогатова. Поэтому правительство спешно готовило новые кадры матросов для Балтики.

Незадолго до дня отъезда в Петербург я получил приглашение от Спиридона зайти к товарищам, попрощаться, побеседовать перед расставаньем.

Меня встретили трое незнакомых людей. Все дружески поздоровались со мною.

– Едете в Петербург, в Балтийский флот?

– Да, еду.

– Это хорошо, – сказал один из них. – Мы следили за вашей революционной работой. Думаем, что во флоте вы будете полезны. Мы считаем вас членов Российской социал-демократической рабочей партии и дадим вам явку в Петербурге. Вы свяжетесь с петербургской организацией. Будете выполнять ее задания.

«Вот оно, когда сбылось…» – подумал я и взглянул на Спиридона. Он, улыбнувшись, кивнул мне головой.

Явку мне дали в Петербургский технологический институт к товарищу, которого условно звали Владимир. Дали пароль. Адрес и пароль заставили хорошо заучить, запомнить. Записывать запретили.

На проводы приехали из деревни мать и отец, сестра Пелагея и брат Степан.

Наталья очень горевала: «Трудно мне будет без тебя, Петя!»

Мать припала к плечу, ощупывала мое лицо своими ласковыми руками. Послышалась команда: «По вагонам!» Оторвавшись от родных, мы, новобранцы, рассыпались по вагонам. Поезд тронулся. Провожающие остались на перроне. Мелькали белые платки. Вскоре поезд скрылся за поворотом.

В ПЕТЕРБУРГЕ

Эшелон наш прибыл в Петербург в начале ноября 1904 года. Поместили нас в казармах Александро-Невского полка. Здесь мы должны были выдержать карантин, и здесь же должна была производиться разбивка – распределение по флотским экипажам.

В Технологический институт я пришел под вечер, как мне и было указано. По длинным коридорам сновали студенты. Было тесно и шумно. Я спросил одного студента, как пройти в столовую. Он указал мне путь. В столовой я спросил, где заведующая.

– А вон она стоит у стола, – ответили мне.

От нее я узнал, как найти Владимира.

Владимир молча пожал мне руку. Я тихо сказал ему пароль. Он ответил и тут же дал свой адрес и велел прийти на следующий день вечером.

Дом, где жил Владимир, находился на одной из «Измайловских рот». Так назывались улицы, расположенные в районе казарм Измайловского гвардейского полка.

Владимир подробно расспрашивал меня о партийной организации в Иркутске, но я почти ничего не мог ему сказать. Только рассказал, как учился в кружках, как распространял прокламации и участвовал в организации стачки, как получил явку. Сказал, что я – член партии.

Поговорив немного со мной, Владимир кого-то позвал. Из соседней комнаты вышла девушка. Владимир познакомил меня с ней, назвав ее по имени – Настя.

– Вот она будет держать с вами постоянную связь, куда бы вас ни назначили. Связи с матросами, и особенно с гвардией, у нас еще слабые. Поэтому необходимо, чтобы вы удержались там, куда вас назначат. Ведите себя осторожно.

На этом мы расстались, условившись, что Настя первое время будет навещать меня ежедневно, чтобы знать, куда я буду назначен.

Через несколько дней меня направили в Гвардейский экипаж.

Принимал меня унтер-офицер Гвардейского экипажа. Он был огромного роста, в темной шинели, в фуражке с георгиевской ленточкой. Я расписался в какой-то книге, получил на руки бумажку и пошел за унтер-офицером, неся на веревочке свой сундучок.

Мы пересекли несколько улиц, мостов через каналы и, наконец, подошли к длинным красным казармам. Над воротами, полудугой, крупными золотыми буквами было написано: «Гвардейский экипаж». Вошли в широкий квадратный двор, окруженный с трех сторон трехэтажными казармами, а с четвертой – высокой стеной.

Унтер-офицер ввел меня в один из подъездов, и мы очутились в просторной чистой казарме. В ней помещалась первая машинная рота. У двери стоял дневальный; больше никого в помещении не было. Дежурный указал мне свободную койку. Я снял полушубок и папаху, уселся на койке и стал с любопытством осматривать мое новое жилище.

Валенки мои, в которых я проделал долгий путь– от берегов Ангары к берегам Невы, износились и раскисли. Грязная талая вода стекала с них на чисто выскобленный пол. Дежурный в щегольском гвардейском мундире стоял передо мной, и мне казалось, что он посмеивается над моим неказистым одеянием.

Молодые матросы далеко ушли вперед в учебе. Мне пришлось, учась в одиночку, догонять их. Ко мне приставили «дядьку» – добродушного, но строгого службиста-украинца. Он посмотрел на мои валенки и почесал затылок:

– Це дило не пойдет.

Учеба матросов Гвардейского экипажа состояла прежде всего в шагистике, в ружейных приемах, гимнастике, правилах отдания чести, взятия «на-краул». За строевыми занятиями шла «словесность».

«Словесность» состояла в изучении полевого и морского уставов, запоминании имен членов царской фамилии и их титулования. «Словесность» неграмотным преподавалась устно. Сидит дядька и читает раздельно, а за ним повторяют поодиночке обучаемые.

Я со «словесностью» справлялся успешно. Но со строем у меня не ладилось. Первое время пребывания в экипаже нам сапог не выдавали. Шагистикой заниматься мне приходилось в растоптанных валенках. Дядька гонял меня по цементному полу кухни:

– Ать-два! Ать!.. Топай, топай! Бисова душа! Ать-два! Швыдче!

Но как я ни старался топать своими валенками, швыдче не получалось.

– И чого воны, бисовы диты, бахилы жалеют? Що це за муштра в валенках?!

Дядька со скорбью глядел на мои ноги и безнадежно разводил руками. Я вполне разделял его досаду и считал, что муштра в такой обуви – дело безнадежное.

Дядька, однако, был человек настойчивый. Он добился того, что каптенармус выдал мне сапоги, и мы муштру кое-как одолели: догнали опередивших меня новобранцев. Я был включен в общий строй.

Наконец кончилась строевая учеба. Нас, новобранцев, привели к присяге.

Одетые в парадное обмундирование, мы выстроились перед знаменем. Самого знамени, собственно, уже не было на древке. «За древностию лет» полотнище истлело: остались только георгиевские ленты с тяжелыми потемневшими кистями.

У знамени стоял боцман Шукалов и своей огромной ручищей сжимал древко. Мы по очереди подходили, произносили только одно слово: «Клянусь!» – и отходили в строй.

После присяги мы получили отпускные билеты и, наравне со старыми матросами, могли отправляться в город. С этой поры я встречался с Настей уже вне экипажа и литературу проносил под шинелью.

Гвардейский экипаж, как и вся гвардия, считался опорой императорского дома. Его рядовой состав комплектовался главным образом из наиболее зажиточных слоев крестьянства. Однако невозможно было оградить матросов от внешних влияний.

У Гвардейского экипажа были в прошлом и славные революционные дела. В 1825 году Гвардейский экипаж в полном составе вышел на Сенатскую площадь, участвуя в восстании декабристов.

Известен был экипаж и своими боевыми традициями. Он прославился в Синопском бою, где русская эскадра под командованием великого флотоводца адмирала Нахимова одержала блестящую победу над турецким флотом. За этот бой матросы Гвардейского экипажа получили георгиевские ленточки на фуражки, а экипаж – георгиевскую ленту на знамя.

О Гвардейском экипаже царская фамилия проявляла особую «заботу». Царь Александр III был шефом экипажа. После его смерти шефом стала вдовствующая императрица Мария Феодоровна. На командные должности в Гвардейском экипаже допускались только князья, графы и бароны. Лишь на нестроевые должности принимали простых дворян. Постоянно наблюдал за экипажем, производил смотры гвардейцам-матросам великий князь Николай Николаевич. Первой строевой ротой командовал великий князь Кирилл, а командиром экипажа был «флаг-капитан его величества» контр-адмирал Нилов. Дети сверхсрочного боцмана первой роты были крестниками царицы Марии Феодоровны.

Машинные команды Гвардейского экипажа не пользовались «высочайшим» вниманием. Они не допускались в дворцовые караулы. Командирами машинных рот являлись не князья и не графы, а армейские штабс-капитаны.

Гвардейский экипаж обслуживал императорскую яхту «Полярная звезда», принадлежавшую Александру III, а после его смерти перешедшую к вдовствующей царице. Обслуживал он и царскую яхту «Александрия», курсировавшую между Ораниенбаумом, Петербургом и Кронштадтом, а также гребную флотилию, предназначенную для морских прогулок царской фамилии по внутренним рейдам.

Императорская яхта «Штандарт», принадлежавшая царю Николаю, и яхта «Цесаревич», принадлежавшая наследнику, обслуживались не Гвардейским экипажем, а флотской отборной командой – с черными ленточками на бескозырках. Николай II помнил участие Гвардейского экипажа в восстании декабристов и не доверял ему.

Ввиду того, что яхта Николая в это время стояла на ремонте, царь вынужден был пользоваться «Полярной звездой», обслуживаемой Гвардейским экипажем.

К Гвардейскому экипажу в петербургской гвардии относились с уважением. Ни один дежурный офицер в гвардейских полках не решался не допустить в казармы матроса Гвардейского экипажа, в то время как доступ простым матросам в гвардейские полки был закрыт. Воспользовавшись таким преимуществом, я легко прошел в Семеновский гвардейский полк, строго оберегавшийся от всяких внешних влияний. С этим полком мне было поручено установить связь.

В составе машинной роты экипажа, в которую меня назначили, были рабочие – слесари, токари. По вечерам мы втроем-вчетвером зубрили морской устав. Тут мы ближе знакомились друг с другом, переходили к разговорам о своей жизни. Скоро у нас образовалось нечто вроде политического кружка. К нему примкнул и мой дядька-украинец: он оказался охотником до разговоров о политике.

Кровавые события 9 января, когда царь приказал стрелять в мирное шествие рабочих, направившихся к Зимнему дворцу с петицией о своих нуждах, прошли мимо нас. Еще накануне машинные команды нашего экипажа получили приказ сдать оружие. Приказ вызвал у нас недоумение; я тоже не понимал причины этого, хотя о митингах на заводах был осведомлен, но о восстании или вообще о чем-либо серьезном слухов никаких не было. Я хотел вечером пойти в город справиться, в чем дело, но оказалось, что отпуск матросов из экипажа прекращен и вокруг экипажа усилены караулы.

Утром 9 января меры предосторожности были усилены, в экипаж явилось все начальство. Откуда-то принесли ворох деревянных палок. Ими вооружили человек 20–30 команды и по два человека поставили у окон, выходящих на улицу; был дан приказ, если рабочие начнут вламываться в окна, отбить их палками.

Изолированные от города, мы стали верить в возможность больших событий. По улицам сновали конные и пешие патрули. Часов около двух стали слышны выстрелы, которые продолжались часов до пяти в разных местах города. На рысях мимо экипажа проносились драгуны; быстро пробегали кучки рабочих по тротуару. Вот все, что мы наблюдали 9 января. Лишь на другой день мы узнали о трагедии у Зимнего дворца.

Кровавое злодеяние царя произвело на матросов гнетущее впечатление. Все ходили с растерянным видом и шептались в уголках, стараясь не попадаться на глаза начальству.

Через два дня все уже вошло в экипаже в обычную колею.

Мои партийные связи недолго поддерживались через Настю. Вскоре она познакомила меня с молодым человеком лет двадцати пяти, сказав:

– Вот – товарищ Николай. Теперь вы будете связаны с ним и должны работать под его руководством.

Николай рассказал мне, что он представитель военной организации Петербургского комитета партии и что ему поручено руководить работой среди солдат петербургского гарнизона. Он сказал, что нужно создать надежную группу среди матросов Гвардейского экипажа и наладить там работу по организации политических кружков. В дальнейшем мне предстояло работать и вне Гвардейского экипажа. Где именно, Николай не сказал. Он подробно объяснял, как подбирать людей, как организовать кружки, стараясь, чтобы участники одного кружка не знали о существовании другого.

– Надо прежде выяснить, – говорил Николай, – из какой среды человек, которого вы хотите включить в кружок: рабочий он или крестьянин. Постарайтесь незаметно расспросить его о прежней жизни: богато он жил или бедно. Обращайте главное внимание на людей, семьи которых живут в нужде. Если это рабочий, с ним можно вести разговор смелее: эти люди всегда ближе к партии. Если это крестьянин, надо изучить его внимательно, посмотреть, как он отзывается на политические события. Если это богатый крестьянин, с ним лучше не говорить и в кружок не приглашать. Беседы надо вести со всеми весьма осторожно. Когда убедитесь, что человек подходящий и охотно идет на политические разговоры, старается вас понять и не болтун, тогда можно включать его в кружок…

О каждом, кого я предполагал ввести в кружок, товарищ Николай расспрашивал меня самым тщательным образом: кто он, о чем я с ним беседовал, какие получал ответы, производит ли впечатление стойкого человека. И только когда мои ответы его удовлетворяли, давал согласие на включение в кружок. Так под руководством Николая я создал сначала небольшую группу, которую с его разрешения назвали «Социал-демократическая группа Гвардейского экипажа». Группа наша состояла из пяти человек: трое из первой машинной роты, двое из второй. Все мы примыкали к большевикам. Николай наказывал мне, чтобы сам я старался не выявлять себя, поручал бы другим товарищам вести беседы с матросами.

– Ваше дело направлять и следить за работой, – говорил он.

В течение зимы мы создали кружки во всех четырех строевых ротах экипажа. Вначале кружки состояли из трех-пяти человек. Всего в кружках было восемнадцать человек. Занятия проходили вне экипажа, на частных квартирах.

После общеполитических бесед, после беседы о русско-японской войне и ее причинах кружковцы знакомились с трудами В. И. Ленина: «Что делать?», «К деревенской бедноте». Изучение этих двух произведений заняло у нас весь остаток зимы и весну. Опыт работы показал устойчивость кружков. Матросы охотно ходили на занятия, с интересом читали литературу.

Революционную работу в войсках петербургского гарнизона в 1904–1905 годах большевики вели широко и планомерно. В то же время среди солдат пытались распространить свое влияние и меньшевики.

В первом номере газеты «Вперед» была напечатана статья В. И. Ленина «О хороших демонстрациях пролетариев». В этой статье Владимир Ильич подчеркивал подлинную революционность демонстраций, состоявшихся в то время в Харькове, Одессе и других промышленных центрах. Ленин разоблачал попытки меньшевиков вовлечь рабочих в «содружество» с либеральной буржуазией, характеризуя эти попытки, как «ревизию (пересмотр) старых организационных и тактических принципов революционной социал-демократии». Ленин решительно заявил, что меньшевики «на деле тащат партию назад». «Довольно с нас этой новой ревизии, приводящей к старому хламу! Пора пойти вперед и перестать прикрывать дезорганизацию пресловутой теорией организации-процесса, пора и в рабочих демонстрациях подчеркивать, выдвигать на первый план те черты, которые все более приближают их к настоящей открытой борьбе за свободу!»

Мы, большевистские агитаторы и пропагандисты, следуя ленинским указаниям, подчеркивали необходимость революционной борьбы, принципиальное отличие революционной тактики большевиков от оппортунистической тактики меньшевиков.

Ясная, четкая, целеустремленная пропаганда большевиков привлекала к себе умы и сердца рабочих и солдат. В петербургском гарнизоне меньшевики не смогли добиться сколько-нибудь серьезного влияния.

Весной 1905 года товарищ Николай дал мне указание подыскать человека, который мог бы вместо меня руководить кружками и вообще партийной работой в Гвардейском экипаже.

Я предложил Мальцева из второй машинной роты. Он осуществлял связь между кружками всего экипажа и водил товарищей на занятия. Мальцев, по профессии печатник, был человек развитой и способный организатор. Он, так же как и я, пришел в экипаж уже членом партии. Его я и представил Николаю.