Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– А как себя держат преображенцы? – спросил я.

– Спокойно. Пусть, говорят, разоружают…

– Арестов не было?

– Не было. Но офицеры постоянно дежурят по всем ротам. Посторонних никого не пускают. Наши велели передать, чтобы ты пока не приходил к нам, да и других своих предупредил бы… Ну, кажется, все. Тебя что, не выпускают?

– Нет. Я уже давно под надзором. Раньше удавалось вырываться, а теперь – нет. Сообщи товарищам, что информацию передам, кому нужно. А тебе спасибо!

– Ну, я что же… Хоть этим помогу… – проговорил он смущенно. – Прощай!

Информация Знаменского была важной. Я немедленно переслал ее с нашим связным товарищу Николаю.

Матросы Гвардейского экипажа все свободные вечера проводили на улицах столицы. Приносили много интересных новостей.

– Народ заполнил всю Офицерскую улицу. Там идет заседание Совета. В Совет хотел пробраться шпик, но его узнали, подняли на кулаки, только ноги в воздухе мелькали. Члены Совета по очереди выступали с балкона. Говорят, что правительство хочет обмануть народ, что Витте обещает сохранить свободы, но требует прекратить демонстрации. По всем крупным городам России уже организованы Советы рабочих депутатов… Говорят, что в Севастополе восстание матросов. Восстал крейсер «Очаков»…

Вечером мы провели по ротам экипажа митинги. Прочитали выдержки из статьи Ленина «Войско и революция».

Слова «пусть армия сольется с вооруженным народом» вызвали воодушевление матросов.

– Правильно! – говорили они. – Врозь не выступать, только вместе с народом.

Мне трудно было усидеть в экипаже. Стал думать, как бы выбраться за ворота казармы. Обратился к сочувствовавшему мне квартирмейстеру.

– Ничего, браток, не выйдет, – ответил он. – Хватятся тебя: под суд и меня отдадут. Одно посоветую. В пекарню тебе надо. Будешь от глаз начальства подальше.

– А ты думаешь, пустят?

– Будешь проситься – не пустят. А если я предложу сплавить тебя туда – фельдфебель с удовольствием согласится. Там ведь все штрафные.

Работа в пекарне была тяжелой. Ее называли каторгой. Добровольно туда никто не шел. Пришлось согласиться с предложением квартирмейстера.

Через два дня меня «сослали» в пекарню. «Шкура» сопроводил меня такими «теплыми» словами:

– Ну, забирай свои монатки – и марш в пекарню. Поломай там хребет!.. Только роту пакостишь…

Я забрал свои вещи и вслед за дежурным отправился в пекарню.

Пекарей проверяли только во время вечерней поверки. Ни ночью, ни днем никто, кроме каптенармусов, к нам не заглядывал. Познакомившись с пекарями, я стал на свою кочегарскую вахту. Кочегаров в пекарне было двое. Дежурили, как и на судах, два раза в сутки, по шесть часов. Мой сменщик, кочегар, был человек уже пожилой. Год тому назад он окончил семилетний срок службы, но за пощечину боцману «Полярной звезды» получил два года дисциплинарного батальона. Его отправили отбывать срок в пекарню. Присмотревшись к нему, я спросил, как они устраиваются с отпусками.

– А ты старшего спроси: он тебе устроит. Трешку за это дело надо ему дать.

Делалось это просто: писарь за некоторую мзду давал отпускные карточки с печатями, а пекари уже сами заполняли их. Таким пропуском снабдили и меня. Теперь я изредка имел возможность после поверки выходить из экипажа.

Два раза я участвовал в совещаниях военной организации ПК партии. Обсуждался вопрос об итогах борьбы солдат в защиту кронштадтцев. Подчеркивалось, что движение в войсках еще в значительной мере стихийно. Необходимо переходить к планомерным, организованным формам борьбы. Не следует допускать разрозненных вспышек. Надо обратить усиленное внимание на политико-воспитательную работу. Кронштадтскому восстанию была дана такая оценка: хотя оно и подготовлялось, все же в нем преобладали элементы стихийности…

После того как я перешел в пекарню и установил регулярную связь с военной организацией ПК, приток нелегальной литературы в экипаж усилился. Наряду с политической литературой появилось много художественных и сатирических журналов.

В пекарне у меня образовалось нечто вроде «почтовой экспедиции», где литература сортировалась и рассылалась по ротам. Пекари деятельно мне помогали. Они оповещали представителей рот о прибытии литературы, а иногда разносили и сами. Пекари оказались самыми прилежными моими помощниками: они же оберегали нашу литературу от «лишнего» глаза, прятали ее с таким искусством, что обнаружить было невозможно.

Офицеры экипажа называли пекарню «дном», куда сваливались «отбросы». Вот эти самые «отбросы» с упоением помогали мне всем, чем могли. Загнанные на каторжную работу, лишенные каких бы то ни было прав, они сразу уразумели значение и направление пашей работы.,

Таким образом, каторжная пекарня в скором времени превратилась в центр революционной пропаганды в Гвардейском экипаже.

Работа в пекарне была тяжела. Но зато моя партийная работа пошла весьма успешно.

«Старики», проведшие в пекарне почти всю свою семилетнюю службу, указывали, кого мне следует опасаться, кому можно доверять.

– Корми, корми братву, – говорили они, – мы хлебом, а ты книжечкой. Пусть братва раскачивается.

Потемкинское и кронштадтское восстания крепко запали в сознание этих бесправных людей. О Кронштадте упорно думали. Матросы были уверены, что Кронштадт еще покажет себя.

А Петербург продолжал кипеть. Иногда затихало, а потом опять над площадями и проспектами вздымались красные флаги, но на улицах стали появляться казачьи патрули. «Чашки весов колеблются»… А какая чашка перевесит?..

Однажды я получил указание от товарища Николая направить группу вооруженных матросов в распоряжение штаба васильеостровской дружины.

– В чем дело? – спросил я.

– Готовится нападение на студентов. Черносотенцы пишут мелом кресты на домах, где живут студенты. Собираются громить.

Мы отобрали группу надежных матросов, вооружили их револьверами. Вместе с ними решил пойти и я. Когда кончилась поверка, мы группой вышли из экипажа, предъявили часовым пропуска и сказали, что идем на «Полярную звезду». Дорогой разошлись и попарно направились по данному нам адресу. Там мы застали рабочую дружину. Нас принял начальник дружины, проверил оружие и патроны. Предложил всем располагаться в этой же комнате.

В одной из комнат сидели товарищ Николай и двое рабочих. Это был штаб васильеостровских дружин. Мне сообщили, что «черная сотня» получает оружие от министерства внутренних дел, пополняется переодетыми полицейскими и намеревается в нескольких районах столицы учинить погромы. Мы договорились, в случае, если понадобится, вывести на помощь дружинам всю надежную часть Гвардейского экипажа.

Ночь прошла тихо. В пять часов утра нас распустили по домам. Мы вернулись в экипаж. Слухи о готовящемся погроме продержались еще несколько дней. По-видимому, слух был пущен правительством с целью прощупать, как будут реагировать рабочие. Несомненно, стало известно, что рабочие дружины дадут отпор.

Однажды, возвратившись из города в пекарню, я выгрузил на скамейку газеты и несколько брошюр. Углубившись в чтение газеты, я не заметил, как в пекарню вошел командир экипажа контр-адмирал Нилов. Матросы не ожидали «высокого» посещения и не успели предупредить меня. Нилов подошел ко мне, потрогал за плечо. Взглянув на вице-адмирала, я как ошпаренный вскочил и вытянулся в струнку.

– Как твоя фамилия? – спросил Нилов.

– Никифоров, ваше превосходительство! – ответил я громко и отчетливо.

– Ты что же это не встаешь, когда начальство входит?

– Виноват, ваше превосходительство. Увлекся чтением.

– Чтением? А что ты читаешь? Э-э, почему у тебя столько газет! Откуда они?

Адмирал потыкал тростью в пачку газет и вопросительно посмотрел на меня. «Врать надо», – мелькнуло у меня в голове.

– Накопились, ваше превосходительство. Печи ими подтапливаю и на прикурку тоже…

– А что это за книжки? Откуда?

– Из нашей библиотеки, ваше превосходительство.

– А за что тебя в пекарню послали?

– Выпил лишнее, ваше превосходительство.

– Ну, врешь! За это в пекарню не посылают. Наскандалил, наверное?

Я промолчал.

Нилов, оглядев пекарню, ушел.

– Вот дьявол! И как его занесло к нам? – удивлялись пекари.

Вице-адмирал иногда выходил из своих апартаментов и прогуливался по внутреннему плацу, по двору. В пекарню он никогда не заглядывал.

– Как ведь подобрался-то, никто и не заметил.

Нилов был близок ко «двору». Положение дел в экипаже его мало интересовало. Единственное, что могло его обеспокоить, – это недовольство им со стороны кого-либо из великих князей, числившихся офицерами при экипаже. Восстание на яхте тревожило его только с точки зрения того, как отнесется к этому «его величество». Когда на «Полярной звезде» все улеглось, он быстро забыл все свои тревоги.

Так, обнаружив «непорядок» в пекарне, он поинтересовался только формальной стороной дела. Это и спасло меня. Все же я боялся, как бы моя «штаб-квартира» не провалилась. Но командир, видимо, о своем посещении пекарни забыл. Наша работа опять вошла в свою колею.

Напряжение в столице нарастало. Совет рабочих депутатов, руководимый меньшевиками, не делал никаких шагов к укреплению своей власти. Эта нерешительность нервировала рабочих. В то же время и правительство выжидало. «Чашки весов» продолжали колебаться. Так прошел весь ноябрь и половина декабря.

В ЧЕТЫРНАДЦАТОМ ЭКИПАЖЕ

Однажды товарищ Николай вызвал к себе меня и матроса Коломейцева из Четырнадцатого экипажа. Коломейцев сообщил, что начальство решило перевести Четырнадцатый экипаж из Петербурга в Кронштадт. Он рассказал, что матросы экипажа волнуются, не хотят попасть «под штрафное положение» в Кронштадте и намереваются оказать сопротивление. Николай предложил нам не допустить неорганизованного выступления.

На следующий день Коломейцев пришел ко мне в пекарню.

– Ты что же, отбываешь наказание здесь? – спросил он.

– Начальство лучше знает, где нашему брату находиться… Но я не возражаю: здесь у нас нечто вроде штаба, да и отлучаться отсюда значительно легче. Как у вас дела?

– Дела все те же. Братва все больше возбуждается. Не хотят ехать в Кронштадт. Сам понимаешь, какое теперь там положение, – сплошная тюрьма.

– Какой ты предлагаешь выход?

– Как ты думаешь, гвардия может подняться? – спросил меня Коломейцев.

– Тяжело поднять гвардию. Момент уже прошел. Наш экипаж тоже, пожалуй, теперь на восстание не пойдет. Настроение уже не то.

Коломейцев задумался. Смуглое лицо его стало мрачным и усталым.

Подумав, я сказал:

– Сейчас широкого восстания не поднять. А одни вы, что же… Опять отдельная вспышка. Партия против частичных выступлений. Кронштадта, видимо, вам не миновать. Вопрос стоит только так: ехать ли со скандалом, то-есть в сугубо штрафном состоянии, или отступить?

Долго мы обсуждали положение и решили так, как указывал товарищ Николай: воздержаться от активного сопротивления, ограничиться требованием не распространять штрафного состояния на Четырнадцатый экипаж.

Вечером я направился в Четырнадцатый экипаж. Часовые, стоявшие у ворот, спросили, кого мне надо. Я ответил, что иду к Коломейцеву. Меня тотчас же пропустили. В помещениях экипажа не было кроватей, тянулись сплошные нары. На нарах – не особенно чистые постели. Было неуютно. Матросы группами сидели на нарах и оживленно разговаривали. Некоторых я знал по кружкам и по собраниям. Встретили меня шутками:

– Эй, бабушкина гвардия![1]1
  Шефом Гвардейского экипажа была вдовствующая царица Мария Феодоровна, мать Николая. Поэтому нас дразнили: «бабушкина гвардия».


[Закрыть] С нами, что ли?

Я поздоровался со знакомыми и спросил, где Коломейцев.

– Он на кухне. Совещаются там. Иди туда!

Дежурный провел меня на кухню. За столом сидело человек десять матросов, с ними – Коломейцев.

– Ну вот и гвардия! – приветствовал он меня. – А мы обсуждаем, как держаться на сегодняшнем митинге. Братва заявляет, что оружия не сдаст, из казарм не выйдет…

Я принял участие в совещании. Все склонялись к решению: оружия не сдавать. Стал вопрос: как держаться, если начнут разоружать?

– Как ты думаешь, – обратились ко мне матросы, – если мы будем сопротивляться, кто-нибудь нас поддержит?

– По вашим разговорам и по обстановке видно, что события надвигаются так быстро, что вам, пожалуй, никто не успеет помочь, если бы даже и захотел.

Вошел Николай. Все встретили его радостно.

– Едва ли кто успеет вам помочь, – подтвердил он. – Я предлагаю большой игры не затевать.

– Нам надо добиться сейчас одного, – убеждал Коломейцев – сохранить в руках оружие. Не будем растрачивать наши силы преждевременно! Не дадим разбить себя по частям!

Мы с Николаем решительно поддержали Коломейцева. Николай сказал:

– Решительность – весьма ценное качество в революции, но она бесплодна, когда затрачивается не во-время, без учета обстановки. Партия призывает вас воздержаться от частичных выступлений и копить силы. Ваша сила слишком ценна, чтобы растрачивать ее зря. Если вас увезут в Кронштадт, вы встретитесь там с матросами других экипажей – поддержите их дух. Вместе с ними готовьтесь к новым боям, вместе с армией и рабочим классом всей России.

Речь Николая внесла некоторое успокоение. Обсуждение положения приняло более организованный характер. Наконец подавляющим большинством предложение Коломейцева было принято.

Решили до последней возможности держать в руках оружие. В случае применения силы – сопротивления не оказывать.

– Вот хорошо бы нас сейчас рабочие поддержали! – раздавались голоса.

– Забастовку едва ли можно организовать, но насчет демонстрации солидарности надо подумать. Я поговорю, где следует, – пообещал Николай.

– Правильно! Вот это будет хорошо! – радостно зашумели матросы.

Митинг окончился. Николай, я и Коломейцев пошли к выходу. Матросы провожали нас дружески.

В конце ноября возвратились в экипаж команды «Полярной звезды», «Александрии» и «Штандарта». Свежего народа в экипаж влилось до восьмисот человек. Рассказывали, что после снятия нас с «Полярной звезды» ждали притеснений, однако все осталось по-старому: «клуб» продолжал существовать. Боцман Шукалов окончательно присмирел. О старшем офицере Философове ничего не было слышно. Повидимому, он в экипаж не вернется.

С приходом команд проводить политическую работу стало легче. Матросы охотно втягивались в политическую жизнь столицы. Наше партийное ядро значительно выросло. Пекарня не раз видела в своих стенах партийные собрания, насчитывавшие до полусотни человек.

Четырнадцатый экипаж отказался сдать оружие. Для переговоров с матросами приезжал начальник морского штаба фон Нидермиллер. Он предложил матросам сдать оружие и погрузиться на баржу для отправки в Кронштадт. Матросы отказались, заявив, что в Кронштадт они поедут лишь в том случае, если там будет снято военное положение, и только с оружием.

23 ноября была устроена демонстрация рабочих. С красными флагами они подошли к Четырнадцатому экипажу и приветствовали матросов, затем направились к правительственным войскам, расположенным у Крюкова канала и приготовленным для штурма экипажа. Рабочие призывали солдат не выступать против матросов. Матросы радостными возгласами встретили рабочих. В окнах казармы были вывешены красные флаги. Демонстранты кричали матросам:

– Берегите силы! Не давайте себя разбить! Долой правительство насилия! Да здравствует революционный флот!

Последующие попытки начальства уговорить матросов подчиниться ни к чему не привели.

В три часа ночи приготовленные для штурма части были подтянуты к экипажу. У Крюкова моста была установлена артиллерия. Однако начальство атаковать не решилось. Ночь прошла спокойно.

Утром к осаждающим подтянулись драгуны. Проезд и проход мимо экипажа был запрещен. Матросам сделали последнее предупреждение. И только когда была подана команда на штурм, из казармы вышла матросская делегация. Она заявила, что матросы, не желая доводить дела до кровопролития, сдаются.

В казарму экипажа немедленно были введены войска. Матросов разоружили, под конвоем драгун и солдат доставили на баржи и сейчас же отвезли в Кронштадт. Коломейцев под сильным конвоем был отправлен в Петропавловскую крепость.

Правительство не ограничилось арестом Четырнадцатого экипажа и отправкой его в Кронштадт. Наиболее революционно настроенные матросы были разосланы по дисциплинарным батальонам и штрафным ротам. Многих распределили по провинциальным армейским частям. Осталось из всего прежнего состава экипажа всего несколько десятков человек. Чтобы дискредитировать Четырнадцатый экипаж в глазах остальной матросской массы, влили в него матросов, остававшихся верными правительству и помогавших гвардейской бригаде подавлять кронштадтское восстание. Влили также много пехотинцев, переодели их в матросское платье и в качестве карательного отряда послали в Прибалтику для подавления революционного движения.

РЕАКЦИЯ ПЕРЕХОДИТ В НАСТУПЛЕНИЕ

Реакция все более наглела. Участились аресты рабочих и студентов. В подвалах полицейских участков избивали арестованных. Кавалерийские патрули разъезжали по многолюдным улицам. Теперь они не отшучивались, как прежде, а решительно напирали на толпу <и действовали нагайками, а кое-где и шашками.

26 ноября я спросил Николая:

– Будет что или нет? Мы можем вывести до двухсот матросов.

Николай ответил:

– Держитесь в готовности. Настанет момент – сообщим.

В пекарне собрали партийную организацию. Я сделал сообщение о положении в столице, о настроениях в войсках, о том, что некоторая часть солдат колеблется и отходит от революции, но подавляющее большинство еще держится непримиримо. Я упомянул о том, что обещал представителю военной организации вывести, если понадобится, до двухсот матросов.

– Выведем больше! – кричали матросы. – И солдаты пойдут с нами!

– Сколько, думаете, выставят строевые роты в случае надобности? – спросил я.

– Человек триста, если начнется бой. За ними потянутся и те, кто пока молчит и не проявляет себя.

Постановили работу в ротах усилить, подготовлять матросов к возможным боям, внимательно следить за оружием, чтобы его внезапно не изъяли.

Правительство продолжало свое методическое наступление на революцию. 4 декабря ночью был арестован Совет рабочих депутатов.

Удар по Совету рабочих депутатов глубоко потряс рабочие массы Петербурга и вызвал бурю демонстраций.

В Петербурге началась забастовка. Прекращалась работа на заводах и фабриках. Рабочие валом валили на широкие проспекты и площади столицы. Начались столкновения с полицией и войсками. На окраинах появились баррикады. Демонстрации с красными флагами заполняли площади и Невский проспект. Полиция и казачьи патрули отступали в боковые улицы, но не исчезали. На рабочих окраинах казаки налетали на безоружную толпу и, «прогулявшись» нагайками, исчезали. Кое-где рабочие встречали казаков огнем, – те пускали в ход шашки. Были убитые и раненые.

Из Москвы пришли радостные вести о восстании рабочих.

7 декабря в Москве началась политическая забастовка, перешедшая в восстание. В Петербурге забастовка продолжалась недолго и начала спадать как раз в то время, когда в Москве она переходила в вооруженное восстание.

Руководство в Московском Совете рабочих депутатов принадлежало большевикам, и поэтому действовал он совсем не так, как Петербургский меньшевистский Совет. Но московское восстание не встретило надлежащей поддержки Петербурга.

Николаевская (ныне Октябрьская) железная дорога была изолирована и находилась в руках правительственных войск. По этой дороге царь имел возможность перебрасывать верные ему войска на подавление восстания. Из Петербурга в Москву был направлен гвардейский Семеновский полк во главе с полковником Мином.

17—18 декабря из Москвы стали поступать неблагоприятные сведения. Подоспевшие на помощь московским властям войска из Петербурга и других мест подавили восстание.

Поражение восстания в Москве сразу же отразилось на положении в Петербурге. Исчезли баррикады, приступили к работе фабрики и заводы. Революция явно пошла на убыль.

Царское правительство оправилось от страха и стало смелее. В Петербурге начались повальные обыски и массовые аресты. Колеблющиеся воинские части были приведены к повиновению и выведены на охрану «порядка».

Военная организация ПК партии созвала совещание военных организаторов. Было решено усилить работу в полках и экипажах, имея в перспективе подготовку нового, более организованного восстания.

Положение тем временем осложнялось. Все флотские экипажи как в Кронштадте, так и в Петербурге были разоружены. Матросам было запрещено общение с солдатами, особенно с гвардейскими полками.

Однажды меня вызвал к себе товарищ Николай. Мы долго беседовали. Стоял вопрос о работе в Семеновском гвардейском полку. После подавления московского восстания полк вернулся в столицу. Усмирители были осыпаны правительственными наградами, но рабочие, солдаты, передовая интеллигенция их презирали. Многие гвардейские полки бойкотировали семеновцев, рабочие позорили их при всех случайных встречах. Семеновцы получали укоряющие письма и от родных из деревень. Родные, узнав об участии своих сыновей в подавлении московского восстания, присылали письма, осуждающие семеновцев. Многие отцы и матери писали, что они отказываются от своих детей-карателей.

Военная организация нашей партии решила обратить серьезное внимание на Семеновский полк и развернуть в нем политическую работу. На меня была возложена задача установить с полком связь и создать в нем надежную группу.

В Семеновском полку у меня было несколько земляков. Через них я решил наладить связи и позондировать почву.

В ближайшее воскресенье, вооружившись фальшивым пропуском, я направился к семеновцам.

У ворот полка стояли двое часовых. Когда я сказал, что мне нужно в одну из рот, они вызвали караульного начальника, чего обычно в таких случаях не делалось. «Эге, – подумал я, – полк, значит, под замком». Вышел офицер. Осмотрел меня. Моя гвардейская форма, видимо, внушала ему некоторое доверие. Он спросил:

– Тебе кого надо?

– Я, ваше благородие, хочу повидать земляка, – и назвал фамилию.

Офицер подробно допросил меня, кто такой мой земляк и зачем он мне нужен. Получив исчерпывающие ответы, офицер не решился отказать мне. Приказав обождать, он ушел.

– Пустят, значит, – проговорил один из часовых.

– А почему ты думаешь, что меня могли не пустить?

– Матросам, которые раньше приходили, сразу говорили «нельзя» – и все тут. А ты – морская гвардия, тебя пустят.

Действительно, через несколько минут вышел унтер-офицер и предложил мне следовать за ним. У входа в казарму я опять встретил двух часовых.

«Ну, ну, прижали же вас, землячки!» – подумал я.

Кругом тишина. В коридоре не было слышно никаких разговоров. Унтер-офицер окликнул моего земляка. Тот быстро подошел ко мне и подал руку.

– Здравствуй, дорогой дружище, – проговорил он радостно, – давно не видел земляков.

Мы подошли к его койке и уселись. Унтер-офицер тоже подошел поближе и слушал, о чем мы говорили. Я вспомнил несколько смешных происшествий из нашей деревенской и городской жизни – разговор получился обыденный, ничего общего не имеющий с политикой. Унтер-офицер, видимо, удостоверившись в «безобидности» нашей беседы, стал прохаживаться между койками, несколько отдаляясь от нас. Земляк в это время успел сообщить мне: «Зажато до предела. Большую группу арестовали, в том числе двух наших иркутян. Куда их увезли, неизвестно».

Экипаж за экипажем выходили матросы с оружием в руках…

К стр. 124

– Надо бы побеседовать вне казармы, можешь?

– Сейчас – нет. Никого не выпускают. Может, потом ослабят…

В казарму вошел офицер. Остановившись невдалеке, он стал прислушиваться. Мы вели обычный разговор. Однако офицер не уходил. Как мы ни старались, но все обыденные темы скоро иссякли, и нам пришлось попрощаться.

– Хоть бы зашел как-нибудь к нам в экипаж… – проговорил я громко.

– Обязательно, при первой же возможности зайду. Не обижайся, пожалуйста, на меня. Занятий сейчас у нас много: времени нехватает.

Выйдя за ворота полка, я почувствовал, точно гора с меня свалилась, – настолько тяжела была атмосфера в полку. «Словно в тюрьме», – подумал я.

На следующий день меня внезапно изъяли из пекарни. Никакого допроса мне не делали и причины не объяснили. Приказали неотлучно находиться в роте. Видимо, мой визит в Семеновский полк сыграл тут какую-то роль. Возможно, что из Семеновского полка навели справку или сообщили о моем посещении. Начальство решило меня изолировать. Во всяком случае, моя связь с городом опять прекратилась.

Положение мое в экипаже сильно ухудшилось. Я попытался устроиться на экипажную электростанцию. «Шкура» на мою просьбу ответил:

– Сиди и не рыпайся!

Связь с военной организацией ПК поддерживалась через нескольких наших партийцев. Мы были в курсе дел военной организации. В начале февраля 1906 года товарищ Николай прислал мне записку. В ней говорилось: «Имеем сведения из морского штаба о предполагаемом аресте Никифорова и Зайцева. Предлагаем обоим скрыться».

Зайцев был машинист, служил во второй роте.

Посоветовавшись между собой, мы решили уйти из экипажа, но не с пустыми руками.

Рядом с пекарней находилась артиллерийская учебная комната. В ней стояла на вертлюге пятиствольная пушка «Гочкис». Пекари уже давно предлагали мне эту «пушечку» вывезти и передать рабочим. «Пригодится при случае», – говорили они. Но, дорожа своей штаб-квартирой, я не соглашался на их предложения. Между тем мои товарищи по пекарне уже подделали ключ к дверям артиллерийской комнаты и обещали все устроить. Теперь мы с Зайцевым решили использовать этот ключ.

Но как вывезти пушку? И тут нам помогли пекари.

– Познакомьтесь с молочником-эстонцем, который возит молоко в экипаж, – предложили они. – Договоритесь с ним, и на его место посадите своего человека. Вот и вывезете.

Мы сообщили наш план Николаю. Военная организация пришла на помощь. Поручили рабочему-эстонцу связаться с молочником и подружиться с ним. Рабочий-эстонец договорился с молочником, что в следующий раз вместо него он повезет молоко в экипаж. Накануне ночью мы с Зайцевым вытащили пушку из учебной комнаты и зарыли ее в мусор во дворе, возле того места, где обычно останавливался молочник. Рано утром приехал наш «молочник».

Пока он разносил молоко, мы быстро положили пушку в сани, прикрыв ее соломой. Молочник вышел со своими бидонами, уселся на пушку и выехал со двора экипажа[2]2
  Пушка была потом зарыта в земле и пролежала до Октябрьской революции. Позднее она была помещена в Ленинградском музее революции.


[Закрыть].

Мы с Зайцевым по чужим пропускам с браунингами в карманах пошли за молочником. Часовые пропустили его беспрепятственно. Мы предъявили пропуска и заявили, что идем на «Полярную звезду» работать. Нас тоже пропустили.

За углом на всякий случай стоял наготове рысак. Проходя мимо, я сказал кучеру, что все в порядке.

Он гикнул и умчался. Мы отправились на явочную квартиру.

Товарищ Николай передал нам, что товарищи из ЦК партии рекомендуют мне и Зайцеву уехать за границу. Это предложение нас смутило. Иностранных языков мы не знали, – как мы будем жить за границей?

Мы попросили оставить нас в России. Тогда нам предложили переехать в Крым, предупредив, что работать там будет трудно: большевиков в тех местах мало, повсюду засилье меньшевиков и эсеров.

Через три дня, получив одежду, деньги и явки в Москву, мы покинули столицу.

Поезд медленно двигался. За окном вагона в февральском тумане постепенно таял, исчезал Петербург.

Наконец он исчез. Исчезли на некоторое время и матросы Никифоров и Зайцев. Вместо них в почтовом поезде ехали двое молодых рабочих: Петр Малаканов и Иван Сырцов.