Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

По окончании массовки мы решили итти в город демонстрацией. Боевые дружины ушли своими скрытыми путями, а вся масса пошла по горному хребту. Демонстранты спустились с горы на широкий Воронцовский проспект. Полиция ждала нас и намеревалась атаковать, но, увидев огромную толпу, не решилась.

Успех первомайских выступлений был огромен.

На следующий день после Первого мая правление профсоюза собралось для обсуждения вопроса о подготовке к стачке.

Правление постановило создать нелегальный стачечный комитет в составе пяти человек. Председателем стачечного комитета назначили меня. Назначили и постоянную легальную делегацию, которая должна вручить требования администрации и вести переговоры от имени всех рабочих. Прежде всего мы решили требовать легализации празднования Первого мая и восьмичасового рабочего дня. Кроме того, решили потребовать, чтобы администрация признала постоянно действующий рабочий комитет, который будет вести контроль за увольнением рабочих, и увеличила заработную плату на 30–40 процентов. Делегацию для переговоров с администрацией составили из наиболее стойких рабочих. Меня тоже включили в состав делегации. Для наблюдения за полицией и жандармами, а также для связи с гарнизоном была создана специальная молодежная дружина. Во главе дружины поставили Михаила.

СТАЧКА

4 мая, по окончании работ, начальнику порта и всем капитанам судов были вручены наши требования.

Вручая их начальнику порта, делегация заявила: «Завтра, к двенадцати часам, должен быть дан ответ. Если все требования не будут удовлетворены, рабочие оставят работу».

Начальник порта заволновался:

– Как же так, без предупреждения? Вы знаете, что иностранные пароходы через неделю подойдут к проливу, а мы задержим очистку канала? Вы думаете, из Петербурга нам спасибо за это скажут?!

– Это зависит всецело от вас, – ответил ему председатель делегации. – Если все требования будут удовлетворены, рабочие продолжат работу.

Делегация ушла.

Ночью был созван митинг всех рабочих. Говорили о том, какие трудности предстоит нам преодолеть во время стачки, о необходимости держаться до конца, если администрация пойдет на частичные уступки. Рабочие твердо решили отстаивать свои требования. «Добились сокращения рабочего дня – добьемся и других улучшений», – говорили выступавшие.

На другой день, утром, капитан судна вызвал меня к себе в каюту и сказал: «По требованию начальника порта я должен вас уволить. Получите расчет». Я ответил, что расчета не возьму, пока мне не скажут, за что увольняют. Ясно было, что администрация считает меня организатором рабочих и решила поскорее отделаться от меня и тем сорвать назревшую стачку. Капитан заявил, что он доложит начальнику порта о моем отказе.

К двенадцати часам – на «Шумский» явился помощник начальника порта, инженер Бойко. Он вызвал делегатов и объявил им, что начальник порта рассмотрит «петицию» и все приемлемые пункты удовлетворит, а рабочим приказывает продолжать работу.

Собравшиеся рабочие громко выражали недовольство. Делегаты заявили, что требования должны быть удовлетворены полностью, что ответ начальника порта неприемлем, работа будет прекращена.

Я подал знак Даниле. Он сейчас же дал продолжительный гудок. Другие суда ответили. В двенадцать часов 5 мая рабочие порта и каравана прекратили работу и сошли на берег. Бойко бессильно разводил руками и растерянно бормотал: «Что происходит?! Что происходит?!.»

Я стоял неподалеку и с радостью смотрел, как рабочие дружно покидали суда.

– Первая победа, господин Бойко, за нами, – сказал я. – Передайте это начальнику порта.

Бойко резко повернулся ко мне.

– Ты кто такой?

– Это электромонтер Малаканов, – торопливо ответил капитан.

– Малаканов? Почему не уволен?

– Он не пожелал взять расчет. Требует законных оснований.

– Уволить немедленно!

– Успеете, господин Бойко, рассчитаемся после стачки. А пока желаю здравствовать! – Я приподнял кепку, слегка поклонился и вместе с толпой рабочих сошел на берег.

Через два дня к начальнику порта пришла наша делегация узнать, намерен ли он удовлетворить наши требования. Начальник порта делегацию не принял, а вместо себя выслал инженера Бойко. Помощник заявил нам, что начальник не считает нужным отвечать на дерзкие требования рабочих. Мы ушли.

У Андрея был на телеграфе приятель, с которым мы установили тесную связь. Он сообщил нам, что из министерства торговли и промышленности поступила телеграмма начальнику порта с запросом – почему не начаты работы по очистке канала пролива.

С весны начиналась кампания вывоза за границу пшеницы из Ростова и азовских портов. Иностранные суда проходили к портам через Керченский пролив. Но пролив за зиму замывало песком, и его необходимо было очищать.

При дальнейших переговорах с администрацией мы решили использовать это обстоятельство как средство нажима. На следующий день после получения телеграммы начальник пригласил нашу делегацию. Мы решили послать одного делегата – узнать, зачем вызывают делегацию. Посланный вернулся и доложил, что начальник порта желает переговорить о требованиях. Мы пошли.

Начальник пригласил нас в кабинет.

– Ну, давайте поговорим. Я изучил ваши требования. Часть их я могу удовлетворить, но многие требования неприемлемы и не могут быть удовлетворены.

Я сейчас же ответил:

– Подумайте, господин начальник, мы подождем. Начальник побагровел, но, сдерживаясь, спросил: – С какого вы судна?

– С «Виктора Шумского», – ответил я.

– Как ваша фамилия?

– Малаканов.

Начальник вспылил:

– Ты уволен! Я с тобой разговаривать не желаю!

Но председатель делегации спокойно заметил:

– Малаканов расчета не получил и числится на работе. Кроме того, он избран делегатом всеми рабочими порта и каравана. Если вы не будете с ним говорить, мы откажемся вести переговоры.

Начальник порта больше не поднимал вопроса о моих полномочиях. Переговоры начались.

Начальник заявил, что он готов удовлетворить большинство наших требований. Делегация ответила, что она уполномочена говорить только об удовлетворении всех требований. Начальник попытался втянуть нас в дискуссию, но мы уклонились, еще раз повторили наши требования и ушли. Уходя, мы услышали, как Бойко раздраженно говорил начальнику:

– Казаков бы на них!

Когда мы вышли из конторы, я спросил делегатов:

– Слышали насчет казаков?

– Пугает. Казаков в городе нет, – спокойно ответил председатель делегации Васюков.

– Все же надо иметь в виду эту угрозу, – предупредил я. – Нет казаков, есть солдаты. Как бы провокацию какую-нибудь не устроили!

Наша разведка сообщила, что начальник порта подал градоначальнику просьбу вмешаться и прекратить стачку. Но градоначальник ответил, что пока нет бесчинств, он вмешиваться не считает возможным. Начальник порта обращался и к начальнику гарнизона, но тот тоже отказал, заявив, что у него самого в гарнизоне неспокойно.

Нерешительность городской и военной администрации укрепляла дух рабочих.

Все землечерпательные машины и шаланды стояли неподвижные. На баках землечерпалок молча сидели одинокие рабочие – наблюдатели. Задачей их было сообщать о действиях администрации, предупреждать о возможном появлении штрейкбрехеров.

Нас сильно беспокоила большая землечерпалка «Лисовский», стоявшая в проливе. Были основания опасаться, что ее команда, поддавшись уговорам администрации, может начать работу ночью, тайком.

Делегация решила поехать на эту землечерпалку и привести судно к берегу. Катер начальника порта стоял у пристани под парами. Мы решили воспользоваться им. Но находившийся там инженер Бойко категорически отказался дать нам катер. Когда мы попытались захватить его силой, машинист пустил машину, и катер отошел от пристани.

– Айда на гребном! – предложил Михаил.

Мы сели в баркас, и три пары весел быстро погнали нас к «Лисовскому».

Бойко, заметив это, круто свернул к стоявшей на рейде военной брандвахте. Этот маневр нас встревожил: если Бойко уговорит командира брандвахты, последний может не допустить нас к «Лисовскому». Я сказал об этом председателю.

– Держим на брандвахту! – решил он.

Вслед за Бойко на брандвахту поднялись мы. У трапа нас встретил командир судна.

– Что за необычайные визитеры сегодня! – весело сказал он, здороваясь с нами.

Мы объяснили, что хотим пришвартовать к пристани землечерпалку, которая стоит в проливе, а господин Бойко хочет нам помешать.

– Да, он просил меня воспрепятствовать, но я не имею права этого делать без приказа моего начальства. Я могу вмешаться только в том случае, если на «Лисовском» будет учинено насилие.

– Ну, какое там насилие! «Лисовский» все равно бастует. Он только рискует, стоя без дела, врыться в ил, а мы не хотим этого допустить.

Командир брандвахты обратился к Бойко:

– Я должен извиниться перед вами, но вмешиваться в это дело я не могу.

Обескураженный черносотенец спустился в свой катер и уехал в порт. Мы направились к «Лисовскому».

После наших переговоров с командой и капитаном землечерпалка снялась с якорей и ее отбуксировали к пристани. Рабочие на берегу встретили «Лисовского» рукоплесканиями.

С телеграфа поступили новые вести. Министр торговли и промышленности запросил, почему не приступают к землечерпательным работам. Начальник порта ответил, что рабочие устроили политическую забастовку. Мы решили передать министру по телеграфу наши требования, настаивая на полном их удовлетворений.

Забастовка продолжалась уже восемь дней. У бастующих стала ощущаться нехватка денег. Рабочим угрожал голод. Наступил самый опасный момент забастовки. Еще в самом начале стачки мы послали профсоюзам черноморских и азовских портов письма с просьбой материально поддержать нас. Из Одессы и Большого Токмака к нам приехали представители профсоюзов и привезли около пяти тысяч рублей.

Эта поддержка окрылила нас. На общем собрании рабочих единодушно решили продолжать стачку до полной победы.

ОДЕССКИЕ ГОСТИ

Из Одессы от Правления союза моряков мы получили телеграмму, что в Керчь вышел одесский землечерпательный караван в составе четырех черпалок и восьми шаланд. Нависла угроза срыва стачки. Созвали общее собрание бастующих и решили уговорить одесских моряков примкнуть к нашей стачке. Для встречи и переговоров с прибывающими избрали особую делегацию. Ночью захватили паровой катер и поехали навстречу одесскому каравану.

Одесские моряки устроили на своих судах собрания и решили примкнуть к стачке. Караван вошел в бухту, и все суда стали в стройном порядке на якоря.

На объединенном собрании наших и одесских моряков было решено, что одесские суда не уйдут из керченской бухты, пока не кончится забастовка.

Из Одессы пришел приказ каравану вернуться обратно. Однако команды заявили, что они снимутся с якоря только тогда, когда кончится стачка. Таким образом силы бастующих увеличились.

Из Мариуполя также выслали было две землечерпалки, но, узнав, что одесские моряки примкнули к стачке, командиры повернули суда обратно.

В это время к Керченскому проливу начали подходить иностранные пароходы. Они становились на якоря у входа в пролив, ожидая, когда их проведут в Азовское море. К двенадцатому дню стачки у пролива скопилось восемь пароходов.

Капитаны иностранных судов требовали пропуска и компенсации за простои. К министру летели телеграммы и протесты консулов. От министра пришла третья телеграмма начальнику порта с приказом срочно урегулировать конфликт с рабочими и приступить к очистке пролива. Начальник порта метался, не зная, что делать. Инженер Бойко не показывался. Чувствовалось, что начальство теряет почву под ногами. На берегу возле порта появился полицейский поет, на пристанях показались жандармы. Однако арестов не было.

Шел пятнадцатый день стачки. Утром наш связной с телеграфа принес мне телеграмму. Читаю: «…начальнику порта. Копия – Малаканову. Распоряжению министра приказываю основе требований ликвидировать конфликт и приступить к работам. По распоряжению министра управляющий делами».

Быстро собрали делегацию, правление и стачечный комитет. Телеграмма вызвала у всех нас ликование. Мы победили!

Нам сообщили, что начальник порта желает с нами говорить. Мы пошли. Начальник был в кабинете один.

– Поговорим серьезно. Пора эту глупую стачку кончать. Садитесь, пожалуйста, – сказал он.

Сели. Начальник вынул из ящика стола наши требования.

– Выясним, какие требования я не могу выполнить. Вот «Первое мая»: это вопрос политический, и он не входит в мою компетенцию. Восьмичасовой рабочий день – тоже не могу. Рабочий комитет – это ведь вмешательство в дела управления. Я думаю, вы и сами настаивать на нем не будете.

– Нет, будем! – резко ответил я.

Начальник поморщился, но по всем пунктам уступил, за исключением трех.

На узаконении празднования Первого мая мы не настаивали, но на восьмичасовом рабочем дне для кочегаров и признании прав рабочего комитета настаивали упорно. К соглашению не пришли.

Когда мы вышли, некоторые из делегатов заявили:

– Надо согласиться. Ведь начальник почти все наши требования удовлетворил. Давайте уступим насчет комитета.

Мне с большим трудом удалось доказать делегатам, что от комитета нам отказываться никак нельзя, что без комитета все завоеванное нами будет отобрано и многих рабочих уволят с работы.

Делегаты с этими доводами согласились. Надо было собрать общее собрание бастующих и получить их санкцию на продолжение стачки. Решили сначала провести подготовительную работу, доказать необходимость добиться признания рабочего комитета.

Я созвал молодежь и поручил ей провести агитационную работу главным образом среди наиболее авторитетных стариков. Молодежь энергично принялась за дело. Ночью созвали общее собрание. Прения были горячие. Некоторые рабочие настаивали на принятии предложения начальника порта:

– Ведь мы уже добились удовлетворения почти всех наших требований. Насчет комитета можно и уступить.

После долгой дискуссии большинством голосов решили продолжать стачку, пока администрация не согласится на создание рабочего комитета.

Начальник порта снова пригласил делегацию к себе.

– Ну, ваша взяла, согласен, – сказал он.

– С чем «согласен»? – спросил я.

– На комитет согласен, чорт с вами!

– А восьмичасовой рабочий день для кочегаров?

– Тоже согласен. Становитесь завтра на работу.

– Нет. Надо сначала подписать наши требования, которые вы приняли. Подпишите два экземпляра.

Председатель вынул заготовленные экземпляры условий и положил на стол.

– Что же, вы не верите моему слову? – наигранно возмутился начальник.

– Все-таки лучше подпишите. Крепче будет.

Начальник взял оба экземпляра, внимательно прочел их и спросил:

– А кто будет подписывать от вас?

– Председатель комитета.

Начальник подписал оба экземпляра. После него подписался председатель комитета Васюков. Один экземпляр он взял себе, а второй подал начальнику, сказав:

– Господин начальник, все вопросы, связанные с проведением принятых условий, вам придется разрешать с председателем рабочего комитета. Прошу внимательно выслушать пункт о рабочем комитете: «Рабочие каравана и порта избирают рабочий комитет из своей среды, которому предоставляется право контроля над увольнением рабочих с судов каравана и порта. В случае возражения комитета администрация воздерживается от увольнения рабочего. Если комитет найдет необходимым кого-либо из рабочих удалить с работы, администрация обязуется согласиться с предложением комитета. Комитет следит за выполнением соглашения рабочих с администрацией, достигнутого в результате стачки». Имейте в виду, господин начальник, – продолжал Васюков, – что общее собрание рабочих дало полномочия комитету в случае нарушения администрацией подписанного соглашения в любое время объявить стачку.

Утром Первого мая всё рабочие явились к месту работ… Начался митинг.

Начальник смотрел на бумагу и молча кивал головой. Обратившись ко мне, он сказал:

– Надеюсь, Малаканов, вы не подходите под это соглашение. Увольнение мы вам предъявили до стачки.

– Я не настаиваю, тем более, что я обещал принять расчет после стачки.

Вечером мы уже открыто собрались на берегу у пристаней. Стачечный комитет дал полный отчет в том, как протекала борьба.

Показали всем рабочим требования, подписанные начальником порта. Я указал на великое значение пролетарской солидарности, приведя в пример одесских моряков. Выступали и их представители. Они говорили о стойкости и дисциплинированности керченцев.

Стачечный комитет сложил свои полномочия. Собрание единогласно преобразовало его в рабочий комитет. Вынесли постановление: «В случае нарушения пункта о рабочем комитете администрацией комитет немедленно объявляет стачку и приказу комитета все обязаны подчиняться».

Утром я пошел за расчетом. Работа на всех судах кипела. Порт и караван после семнадцатидневного бездействия ожили, и «Лисовский», медленно развернувшись, пополз в пролив. За ним потянулись шаланды. На одесском караване гремели якорные цепи, раздавалась команда: суда собирались в поход.

Расчет мне дали быстро. Попрощавшись с друзьями, я пошел по мосткам на берег. Ко мне подбежали наши разведчики.

– Уходи в степь. Жандармы ищут тебя!

Я ушел в степь, испытывая радостное чувство завершения большой работы. В условленном месте я ждал своих ребят. Скоро они пришли и сообщили, что жандармы искали меня на «Шумском». Капитан ответил им, что Малаканов уволен.

В партийном комитете решили, что мое дальнейшее пребывание в Керчи небезопасно, и предложили мне выехать в Симферополь, в распоряжение Крымского союза РСДРП. Я все же с отъездом не спешил: мне хотелось посмотреть, как будет вести себя администрация порта, и убедиться, что рабочие удержат свои завоевания.

Подошел срок выборов городского партийного комитета. К этому времени в партийную организацию влилось значительное количество рабочих порта и каравана. Они принесли с собою большевистские настроения. Многие рабочие-меньшевики все более склонялись к большевистской тактике борьбы.

Партийные собрания проходили теперь не так спокойно, как раньше. Рабочие, настроенные по-боевому, требовали выпуска прокламаций, устройства более частых массовок и широкого освещения событий перед рабочими массами, вовлечения их в политическую борьбу. Меньшевики, верховодившие комитетом, понимали, что все эти выступления направляются мной, и стремились как можно скорее избавиться от меня.

Отчетно-выборное партийное собрание было многолюдно и шумно. Прения по докладу комитета развернулись горячие. Рядовые рабочие выступали с острой критикой соглашательской политики комитета, его бездеятельности в дни стачки рабочих.

Тайным голосованием были произведены выборы нового состава комитета. Был избран и я. Вообще состав комитета значительно обновился. Старые комитетчики говорили, что «отношения в комитете теперь осложнятся и с былым спокойствием придется проститься».

Принять участие в работе комитета мне не пришлось. Через неделю я выехал из Керчи.

Перед отъездом я собрал правление профсоюза и рабочий комитет. Договорились об их дальнейших действиях.

В Симферополь ехать я отказался и взял явку на Мелитополь, рассчитывая затем пробраться в родную Сибирь.

ПО ПОЛЯМ, ПО ДОРОГАМ

В Мелитополе меня приняли хорошо и сейчас же Предложили поехать на машиностроительный завод и выступить перед рабочими: там назревала стачка.

Меня встретил молодой рабочий – большевик, руководивший движением рабочих на заводе. Узнав, что я руководил стачкой в керченском порту, он предложил мне рассказать рабочим о том, как проходила эта стачка. «Это их подбодрит, а то многие колеблются», – говорил он.

По окончании работы закрыли заводские ворота. Рабочие собрались в сборочном цехе. Я сделал сначала общий обзор политического положения в стране, рассказал о развитии стачечного движения, о крестьянских и солдатских восстаниях, а затем перешел к керченской стачке, подробно осветив ход событий. Рабочие завода задавали много вопросов. Собрание затянулось.

Стоявшие за воротами завода наблюдатели сообщили, что из города едет хозяин с приставом и стражниками. Видимо, они узнали, что на заводе появился агитатор. Я вместе со встретившим меня молодым рабочим вышел через калитку на пустырь, а оттуда полями пробрался в город.

В Мелитополе я и выехавший вместе со мною из Керчи Виктор Элерт, участник восстания на «Очакове», пробыли весь следующий день. Потом, получив явку в Харьков, прошли на ближайший разъезд и с первым же поездом уехали. В Харькове мы получили немного денег на дорогу и явку в Самару. Нам посоветовали по железной дороге не ехать, а отправиться пешком и по пути посетить ряд мельниц и побеседовать с рабочими.

Был конец мая, погода стояла теплая, кругом все цвело. Вещей у нас никаких не было, только узелок с хлебом.

Шли мы не спеша. Вокруг зеленели поля. Женщины в цветных платьях пололи озимые. Мы зашли на первую же мельницу. Рабочие пили чай на открытом воздухе, угостили и нас. Разговорились. От них мы узнали, что работают они в две смены, по двенадцати часов в сутки: «От шести до шести так и отбухиваем. А насчет платы – в долгу, как в шелку!»

Хотя по внешнему виду мы походили на безработных и так себя и рекомендовали, рабочие все же поняли, что от нас можно кое-что узнать. Разговоры о политике заводили издалека:

– Стражники вот у нас появились – ингуши. С чего бы это?

– Неспокойно, – отвечали мы равнодушно. – Бастуют рабочие…

– Бастуют? С чего бы бастовать-то?

– С чего? Заработка нехватает, работа тяжелая… Двенадцать-то часов не всякий вытянет. Вот и бастуют. Ну, для страху стражников и ставят.

– Тяжело, что и говорить… От шести до шести ломим, аж спина трещит, а заработков-то, верно, нехватка: то ли самому «проесть, то ли семье послать…

– У вас как тут? – спрашивали мы. – Думаете что-нибудь предпринять?

– Что же думать-то: дело ясное, на пятнадцать рублей не проживешь. Посмотрим, как на других мельницах… А мы что же, хоть сейчас, не отстанем…

– Ну, всего вам хорошего, хлопцы. Нам двигаться пора… А двенадцать-то часов работы многовато. Если, того… двинете – сбавят Ну, прощайте!

– Счастливо вам. Петуховскую мельницу обогните, не заходите туда. А если завернете на мельницу Песочникова, там Федора спросите – парень добрый.

Так по проселкам, по полевым межам пробирались мы с Виктором. Побывали на многих мельницах. Заводили разговоры о революции, о забастовках, о тяжести жизни. Иногда натыкались на управляющих мельницами. Эти косились на нас, а мы по-простецки спрашивали у них: «Нельзя ли подработать?» Чаще всего нам отвечали: «Проваливайте, нечего тут шарить!»

На одной мельнице мы остановились на ночь. Долго беседовали с рабочими, слушали их жалобы, отвечали на вопросы.

– Далеко бредете?

– До первой работенки. Как наткнемся, так и остановимся.

– Кусается она, работенка-то. Ищешь – не найдешь, а найдешь – бросить хочется.

– Не прибыльно, что ли?

– Как не прибыльно! Спину понатужишь и мозоли натрешь, вот и прибыль.

– Добиваться надо – будет легче. Под лежачий камень вода не течет…

Было тепло. В иссиня-черном небе помаргивали звезды. Мельница глухо гудела тяжелыми вальцами. Из высокой трубы вместе с дымом вылетали искры. В темноте маячили огоньки самокруток. За мельницей играла гармошка, слышалась песня, раздавался девичий смех. Часть рабочих уже спала на земле под открытым небом. Улеглись спать и мы.

Глубокой ночью, сквозь сон, я почувствовал, что кто-то слегка постегивает меня по спине. Я открыл глаза: стражники-ингуши. Закрыл глаза и повернулся на другой бок. Слышу:

– Вставай!

Мы поднялись.

– Что вам надо? – спросил Виктор.

– Ничаво ни нада. Зачем спать? Пойдем к начальнику. Прямо! – один из ингушей махнул нагайкой по направлению железной дороги.

Мы, не торопясь, зашагали по пыльному проселку. Ингуши ехали по бокам. До железной дороги было километра полтора. Подошли к сторожевой будке, Вокруг нее на привязях стояли кони. Рассветало. Перед будкой сидели стражники и пили чай.

– A-а, где забрали? На мельнице?

Ингуш мотнул головой, шлепнул нагайкой по голенищу.

– На мельнице спал.

– Чего по мельницам шляетесь? – спросил русский коренастый унтер.

– А где же нам, по вашим казармам, что ли, шляться? Работы, чай, не дадите, – смело вступил в пререкания Виктор. Я отмалчивался.

– Знаем мы вас, работничков! Павло, прими их да пошарь, нет ли чего.

Павло нас тщательно обшарил и заглянул в узелок.

– Что там? – спросил унтер.

– Сподники да хлеб… – Он отпихнул узелок ногой. – Забирай!

Я взял узелок. Ждем, что будет дальше.

– Павло, – сказал унтер, – отведи их на станцию. Там сдашь жандарму.

Поднялось солнце. Под конвоем двух стражников и Павло мы тащились вдоль насыпи. Шли долго. Во рту пересохло, губы потрескались, налитые свинщхм ноги еле передвигались. Отдыхать не давали. К полудню мы добрели до станции. Нас заперли в арестантской комнате. Через некоторое время дверь открылась, и жандарм пропустил к нам торговку, которая поставила на стол молоко и хлеб.

– Поснидайте, хлопцы.

– От добрая душа! – воскликнул Виктор. – Сколько это, бабуня, стоит?

Сторговались, поели хлеба, запили молоком. Когда покончили с едой, жандарм выпроводил торговку и сел за стол.

– Ну, давайте ваши документы, – сказал он, – и говорите, зачем вы были на мельнице.

– Ясно, зачем: не хлеб молоть завозили, – ответил я.

– Знаю, что не хлеб, потому и спрашиваю.

– Работу ищем.

Жандарм постучал в стенку. Вошел другой жандарм.

– Что, поймал?

– Стражники привели. Таскают кого попало. Ты, Василий Иванович, довези их до Курска, а там пусти на все четыре стороны. А если еще появятся в нашем районе – упрячем.

Через полчаса подошел поезд. Подхватив узелок, мы в сопровождении жандарма вошли в вагон и удобно разместились в служебном купе. Жандарм сейчас же забрался на верхнюю полку и лег спать, а мы устроились внизу.

В Курске мы сошли с поезда. Денег осталось всего два рубля. Ехать надо было через Воронеж. Решили опять двигаться пешком, а где удастся – на товарных поездах.

Однажды мы залезли в пустой товарный вагон, закрыли дверь и улеглись спать. Проснулись ночью. Поезд замедлял ход. Открыли дверь. Вдали сверкало много огней.

– Кажется, Воронеж, – сказал я.

– Похоже, как будто мы не вперед, а назад едем, – заметил Виктор.

– Это тебе со сна кажется…

Наконец подъехали к станции. Вагоны тихо прокатились мимо перрона.

– Саратов! Вот те фунт! – воскликнул Виктор.

В Саратове мы прочно сели на мель. Деньги кончались. Явки не было. Стали раздумывать, как нам добраться до Самары. Решили продать мое пальто. Пошли на барахолку. Там нас встретил высокий блондин с русой шевелюрой и огромным носом, должно быть пропившийся барин.

– Эй вы, иностранцы, сколько за хламиду?

– Не хламида, а пальто. Пятнадцать рублей.

– А трешку не хочешь?

– Не берешь – не вяжись!

– Пятерку получай – и катись с толчка!

– Десятку, – уступил я.

Мы еще походили по базару, но никто не хотел покупать мое пальто. Продали мы его все-таки тому же «барину» за шесть рублей.

Я шел с толчка и ругался. Жалко было пальто, почти даром отдали.

– Не удивляйся, Петр, ведь это Саратов. Тут, брат, под липку разделывают, – говорил Виктор.

Пошли на пристань. Решили ехать на пароходе. Хотя медленнее, зато дешевле.

– Сколько стоит билет до Самары?

Кассир посмотрел на нас через очки и как бы нехотя ответил:

– Четыре восемьдесят.

Нехватит наших денег. Пошли к капитану, может, уступит.

Я поднялся на мостик парохода.

– Здравствуйте, господин капитан!

Капитан посмотрел на меня и ничего не ответил.

– Мы к вам с просьбой, – продолжал я. – Мы безработные, денег у нас семь рублей. Нужно доехать до Самары. Сделайте скидку.

– Нельзя!

– Мы поможем работать в пути.

– Работать? А что вы умеете?

– Я – электромонтер, а товарищ – слесарь.

– Электромонтер? Электрическое освещение поправить можешь?

– Могу.

– А мы всю ночь шли без огня. Монтера не найду никак. А ну, посмотри и скажи. Можешь исправить – обоих даром довезу и обед дам.

Я осмотрел динамомашину и проводку. Провозившись часа полтора, я нашел и исправил повреждение.

– Вот молодцы! – воскликнул капитан. – Вот хорошо! Кок, накорми ребят! Боцман, отходим!

Поплыли. Медленно уходили назад низкие берега С приволжских лугов тянуло прохладой. Волга мерно катила свои воды в далекий Каспий. Пароходные колеса глухо ударяли по воде. Гудки эхом разносились по окрестным берегам.

Мы благополучно прибыли в Самару.

Самарская организация ушла в глубокое подполье. Через Самару недавно проехала карательная экспедиция Меллера-Закомельского и произвела некоторые

опустошения в рядах социал-демократов, особенно среди железнодорожников. Меня попытались устроить в железнодорожное депо, но не удалось: слишком строга была проверка. Таким образом, осесть в Самаре нам не пришлось.

В Самаре в то время организовалось Средневолжское бюро РСДРП; по его решению нас направили в распоряжение уфимского комитета.

Получили явки и поехали в Уфу. Начиная от Самары, чувствовались следы кровавой расправы царских опричников с участниками революции. Рабочие держались замкнуто и необщительно. В Кинели каратели расстреляли большевиков, руководивших движением рабочих. На всех крупных станциях стояли эшелоны с солдатами. Это были отряды «усмирителей».

В Уфе нас приняли с радостью.

– У нас так «выскребли», что на уральские заводы послать некого, а там сейчас брожение среди рабочих. Отдохните немного – и на Урал!

Три дня мы отдыхали в Уфе. Катались вечерами в лодке по Дёме, тихой, но глубокой речонке, окаймленной густой растительностью – яблонями, черемухой, ивой. В комитете заготовили для нас литературу, дали нам явки и немного денег. Мы уложили литературу в котомки и покинули гостеприимную Уфу.

Путь наш лежал на Усть-Катав, а оттуда – пешком на Катав-Ивановские заводы, где мы должны были обосноваться.

Усть-Катав – небольшая станция. Хотя вблизи и находился крупный завод, но карателей здесь не было. Вся охрана станции состояла из пяти жандармов, да у станового пристава было столько же стражников.

Это обстоятельство нас обрадовало.

Осмотревшись на станции, мы спустились к речке Катав и расположились завтракать. Солнце пекло. На пригорке лениво валялись стражники, не обращая на нас внимания. Мы позавтракали, выкупались, выстирали белье, растянули его на траве для просушки, положили под головы котомки и заснули. Сквозь сон я почувствовал, что кто-то тычет меня в бок. Открыл глаза: надо мной стоял стражник.

– Чего вы тут нагишом развалились! Проваливай отсюда. Шляются тут…

Стражник еще что-то пробурчал себе под нос и ушел. Я разбудил Виктора.

– Вставай, братуха, «дух» прилетел. Неприлично, говорит, нагишом в таком месте обретаться. Приказал проваливать.

Мы оделись, вскинули за плечи котомки и пошли по берегу речки. Итти было прохладно и легко. Уральские горы, покрытые щетиной ельника, тянулись хребтами на север.