Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

– Вас мы думаем направить на другую работу – вне экипажа, – сказал мне Николай. – Необходимо наладить прочную связь с гвардейскими полками. С некоторыми мы связаны, но с большинством связи нет. Вас, как военного, мы и решили использовать для этой цели. Но сначала мы свяжем вас с петербургскими флотскими экипажами: Восьмым, Четырнадцатым и Восемнадцатым. В этих экипажах укрепились эсеры, а наше влияние слабое. Вам и поручаем расширить связи, выявить надежных людей, помочь создать несколько кружков.

Эсеровское влияние в петербургских экипажах оказалось непрочным. Все дело было в том, что среди матросов там было несколько матерых, опытных демагогов-эсеров. По их выступлениям и создавалось впечатление о преобладании эсеровских настроений в экипажах.

Занятия проходили вне экипажа, на частных квартирах.

К стр. 95

То обстоятельство, что среди матросов было много сибиряков, помогло мне наладить связи. Я начал с машинных рот и быстро нашел нужных людей. Организационная работа в экипажах протекала успешнее, чем в Гвардейском экипаже, где дисциплина была строже и надзор за матросами бдительнее. Во флотских экипажах было значительно вольнее. Офицерство показывалось только на поверках. Командовали экипажами боцманы. Но матросы их не особенно боялись.

Во флотских экипажах дело наше пошло успешно. Кружков организовалось много. Но матросы были менее дисциплинированы, некоторые были склонны к анархическим выступлениям и нетерпеливо, безрассудно рвались «в бой».

Однажды меня вызвал к себе Владимир – тот студент, к которому я впервые получил явку. У него я застал Николая и нескольких солдат. Это были представители гвардейских полков: Финляндского, Измайловского, Александро-Невского, Уланского и Конно-гвардейского.

Николай сделал короткое сообщение о состоянии политической работы в гвардейских полках. Из-за чрезвычайно строгой дисциплины в этих полках работа налаживалась слабо. Мешала и малограмотность солдат, весьма низкий их культурный уровень. Гвардейские полки комплектовались преимущественно из зажиточной части крестьянства, что весьма затрудняло возможность подбора надежных людей.

Нам было дано указание использовать наши земляческие связи во всех гвардейских полках. Мне поручили работу в трех из них: Преображенском, Московском и Гренадерском.

Земляческие связи действительно помогли мне установить контакт с гвардейцами. В полках я нашел не только сибиряков, но и иркутян и даже двоих односельчан из Оёка. В лейб-гвардии Преображенском полку я встретил иркутянина Знаменского. Когда я попросил его познакомить меня с хорошими ребятами из его роты, он спросил:

– А зачем тебе это?.. А, понимаю, – политический кружок организовать хочешь?

Я даже растерялся было от неожиданности, но, взглянув на его широкое, простодушное лицо, ответил напрямик:

– Хочу. А ты что – против?

– Нет, что ты! Я совсем не против… Наоборот, это будет такая штука!.. Этакое – в роте его императорского величества!.. Это ты здорово придумал! Сам я этим делом заниматься не буду. В семинарии у нас пробовал, но ничего не вышло. Водка мне мешает. Но я подберу тебе подходящего человека. У нас таких людей найти можно. В воскресенье я к тебе в экипаж приведу. Ладно?

– Ладно. Приводи.

В воскресенье действительно ко мне явился Знаменский и привел с собой двух преображенцев. Один из них был унтер-офицер. Поздоровались, посидели, поговорили немного. Потом вышли из экипажа на берег Мойки. Знаменский простился с нами.

– Ну, мне некогда тут с вами. Ухожу.

Унтер-офицер сказал:

– Я заметил, что вы смутились, когда увидели мои лычки. Вы не смущайтесь. Я на Брянском заводе работал и опять туда вернусь.

– Как же это вас в гвардию-то с завода?

– Благодаря моему высокому росту. Долго канитель разводили, но все же включили, да еще в первую роту.

Второй гвардеец был крестьянин из Екатеринославской губернии. Унтер-офицер отрекомендовал его как своего приятеля и человека весьма надежного.

Прохаживаясь по набережной, я рассказал новым знакомым, какие задачи на них могут быть возложены. Оба преображенца охотно согласились подобрать подходящих людей и создать кружки.

Работа в Преображенском полку развернулась успешно. В кружки вошли солдаты из всех шестнадцати рот, всего до шестидесяти человек. Дело пошло настолько хорошо, что во время революционных событий 1905 года полк отказался итти на усмирение рабочих и был заперт в казармах. A в 1906 году, когда революция пошла на убыль, первый батальон Преображенского полка разжаловали в армейский батальон, солдат арестовали и вместе с офицерами поместили в концентрационный лагерь в селе Медведь, где до этого находились пленные японцы.

Хорошо была поставлена работа в Гренадерском и Московском полках. Эти полки также были в дни революции заперты в казармах.

Вскоре мне было поручено вести работу и в Павловском полку. Здесь меня едва не постигла серьезная неудача.

Помню, передал мне Николай большую стопу брошюр «Новый закон». Брошюра критиковала новый закон о выборах в Государственную думу. Литературу надо было распространить по полкам. Засунул я несколько пачек под шинель и направился в Павловский полк, где у меня была связь с одним земляком. Земляка я не застал, сел возле его койки и стал ждать. Просидел с час, земляка все не было. Дневальный тщательно наблюдал за мной. Выждав, когда он отвернулся, я сунул пачку брошюр под подушку соседней койки и направился к выходу. Дневальный все же заметил мой маневр и быстро направился к койке. Я еще быстрее зашагал к выходу. Обнаружив под подушкой брошюры, дневальный бросился за мной. Я пустился вниз по лестнице. В это время у меня расстегнулся пояс, и оставшиеся брошюры веером рассыпались по лестнице. Дневальный бросился подбирать их, а я в это время вышел за ворота и направился к Преображенскому полку. Вскочил в ворота и скрылся в казармах.

Преображенцы послали одного гвардейца к пав-ловцам проверить, что там делается. Посланец информировал, что в Павловском полку произошел переполох: говорили, что какой-то матрос пришел в казармы и засунул под подушку книжки. Когда же дневальный попытался его задержать, он разбросал книжки по лестнице, а сам скрылся.

Немного обождав, я направился к себе в экипаж.,

На следующий день были выстроены все роты экипажа. Ротные командиры спрашивали: «Кто из вас был в Павловском полку?» Никто не отозвался.

Офицеру, присланному из Павловского полка, командир экипажа контр-адмирал Нилов с неудовольствием сказал:

– Гвардейский экипаж предан его императорскому величеству, и революционеров в нем не может быть.

Офицер отдал командиру экипажа честь, повернулся и ушел ни с чем.

Когда офицер удалился, командир экипажа приказал выстроить машинные роты во дворе.

– Ну, машинисты, кто из вас вчера был в Павловском полку?

Все молчали.

Так и не узнали, кто был в Павловском полку. Земляка-павловца долго допрашивали, с кем он знаком в Гвардейском экипаже. Он заявил, что в экипаже у него никого знакомых нет. А кто приходил к нему– он не знает.

«ПОЛЯРНАЯ ЗВЕЗДА»

Весной 1905 года первая машинная рота была назначена на императорскую яхту «Полярная звезда». Я был поставлен на должность минного машиниста по обслуживанию электростанции яхты.

Пока яхта стояла на Неве, я имел возможность поддерживать связь с товарищем Николаем и получил от него инструкцию связаться в Кронштадте с подпольной группой матросов и принять участие в ее работе. Он дал мне явку для связи с социал-демократической организацией Кронштадтского порта.

На яхту из нашего кружка попали я и Куценко из строевой команды. К нам присоединились машинист Соколов из команды яхты «Штандарт» и машинист самостоятельного управления Паршин. Так на яхте образовалась партийная группа из четырех человек. К нам примкнуло несколько человек из кружка Гвардейского экипажа, еще не вступивших в партию.

Старые матросы пришли на яхту, как домой. Некоторые из них провели на ней по> шести кампаний и, как они говорили, «состарились на яхте». Отличались они от молодых четкостью движений, быстротой исполнения команд и довольно свободными отношениями с младшим командным составом и даже с офицерами. От нас, молодых, еще веяло заводами, деревней. Выправка была, несмотря на зимнюю тренировку, неважная. По палубе мы ходили неуверенно, наивно удивлялись устройству военного судна, его чистоте, мачтам, орудиям и чрезвычайной роскоши внутренних помещений, особенно царских покоев.

Яхта готовилась к плаванию. Пробовали котлы, провертывали паровые машины. Мы, минные машинисты, опробовали свои паро-динамо. Я впервые стал на четырехчасовую вахту и управлял двумя машинами: герметическим «Фениксом» и открытой «Француженкой».

Как только подготовка была окончена, яхта отшвартовалась от пристани Адмиралтейства и в сопровождении двух миноносцев ушла в Кронштадт. Там корабль стал «на бочку» на малом рейде.

На Малом Кронштадтском рейде плавало на якорях несколько больших железных бочек. К одной из них прикрепили якорную цепь нашей яхты. Это означало, что значительную часть кампании мы проведем вокруг этой бочки.

Во время стоянки на рейде я поближе познакомился с командой корабля.

Одной из самых видных фигур был старший боцман Шукалов, знаменосец экипажа. Это был человек огромного роста, старше средних лет. Был он кругл, как бочка, но упругости и подвижности необычайной. Лицо, подстать фигуре, было такое же круглое. Густые жесткие рыжие усы его всегда грозно топорщились. Небольшие черные глаза, как пиявки, впивались в матроса, чем-либо провинившегося, кулаки сжимались, и ругательства с шипением вырывались из пасти.

Такие старые служаки, в бушлатах, обшитых серебряными шевронами, пользовались доверием высшего начальства и имели огромную власть в экипажах.

Нашего Шукалова без санкции царя не имели права снять с должности или отдать под суд ни командир «Полярной звезды», ни командир экипажа. Поэтому его побаивались даже офицеры, хотя они и были князьями, графами и баронами.

Когда еще в ходу были «линьки» (свитые из смоленой пеньки жгуты), в руках Шукалова они превращались в страшное орудие наказания.

Основной чертой характера старшего боцмана была безграничная преданность службе, – не начальству, не командирам, а службе, положенной уставом. Качество драгоценное. Но в сочетании с неистовством, бесчеловечной жестокостью это качество делало службу невыносимо тяжелой для подчиненных ему людей.

Правда, Шукалов в те годы уже был лишен возможности бить матросов: линьки были упразднены. Но матросу было не легче: наказанный, он часами драил песчаным камнем какой-нибудь угол палубы, сбивая в кровь руки.

Мы, машинисты, радовались, что власть Шукалова не распространялась на нас. Однако, когда раздавался пронзительный свист его дудки, означавший «по-вахтенно во фронт!», мы, не успев выспаться, вылетали, как пули, и, на ходу одеваясь, стремительно мчались по трапам наверх. Среди машинистов только Соколов не боялся Шукалова.

Командир яхты, капитан первого ранга граф Толстой не вникал в жизнь матросов. Офицеры также не стремились соприкасаться с матросами, доверяя все руководство корабельной жизнью Шукалову. Только старший офицер Философов настойчиво наблюдал за матросами. Ко всем и ко всему он присматривался и прислушивался. Неприятно колючим был взгляд его зеленоватых глаз. Губы складывались в презрительную гримасу. Сухая, высокая фигура выражала постоянную настороженность. Матросы не любили его, а офицеры боялись. Ходили слухи, что Философов тесно связан с охранным отделением, что ему поручено следить за экипажем «Полярной звезды».

Наш корабль простоял на малом рейде до июля 1905 года. За это время мне удалось побывать два раза на берегу, в Кронштадте. Я связался с кронштадтской партийной организацией.

Работу она проводила в основном среди рабочих порта, с матросами крепких связей не было. Вследствие этого в матросской среде чувствовалось влияние эсеров.

Партийный комитет созвал собрание матросов-партийцев в одном из цехов мастерских. Пришли партийцы из шести экипажей – 14 человек.

Я сделал подробный доклад о том, как под руководством представителя ПК партии мы наладили в Петербурге работу с матросами и среди солдат гвардейских полков. Изложил, в чем заключалась эта работа и какие результаты она дала. На этом же собрании была создана организационная группа под руководством одного из членов городского комитета.

Я связался с моими земляками, разбросанными по всем экипажам, вовлекал их в революционное движение.

Подъему революционных настроений кронштадтских матросов весьма способствовало восстание на броненосце «Потемкин». С «Потемкиным» были связаны все помыслы матросов. С рассказа о нем начиналось каждое политическое выступление на собраниях. Главную роль на митингах играли матросы Черноморского флота, присланные в Кронштадт «на исправление» после волнений в Севастополе и на «Потемкине». Однако ни программы действий, ни плана революционной работы у них не было.

Все же черноморцы своими пламенными выступлениями усиливали стихийно нараставшее революционное движение среди матросов Кронштадта.

Побывав на двух открытых митингах – в Седьмом и Девятнадцатом экипажах, я поразился силе и смелости протеста матросов против существующего строя.

Однажды я чуть было не попался в лапы охранки. Возвращаясь из города на корабль, я нагрузился нелегальной литературой, насовав ее под форменку, захватив при этом пачку легальных газет. На «Полярной звезде» меня встретил Философов. Он вырвал у меня газеты.

– Это зачем? Кто разрешил? – накинулся он на меня.

Тут только я сообразил, какую сделал глупость. Матросам было строго запрещено приносить на корабль какие-либо газеты. Я вытянулся в струнку и ответил, что купил газеты в Кронштадте.

– A-а, купил в Кронштадте… Хорошо. Иди!

Как он не догадался меня обыскать?!.

Когда он сказал «иди!», я, еле сдерживаясь, чтобы не побежать, поспешил к себе, в среднюю палубу.

Соколов встретил меня на трапе и, взглянув на мое раскрасневшееся лицо, спросил с удивлением:

– Что с тобой?

– Иди в кубрик, – ответил я ему коротко.

В кубрике я быстро выгрузил «нелегальщину».

– На Философова нарвался, – говорил я торопливо, – и чуть было не засыпался. Прячь скорее!

Соколов слетел по трапу в кочегарку и исчез между котлами.

Через некоторое время меня вызвал минный офицер.

– Никифоров, ты что наделал?

– Не могу знать, ваше благородие, как будто ничего…

– Гм, ничего! А какие газеты ты на корабль притащил?

– Самые обыкновенные, ваше благородие. Купил в Кронштадте. Интересные газеты…

– Интересные. Вот за эти интересные газеты ты будешь подвергнут судовому аресту на два месяца. Понял?

– Понял, ваше благородие, судовому аресту на два месяца.

– Ты понимаешь, что из-за ареста ты будешь лишен в этом году производства?

– Это меня не печалит, ваше благородие… Мне бы свое отслужить – и домой!

Офицер посмотрел на меня и молча покачал головой. Не верилось ему в мою простоту.

– А ты поменьше попадайся на глаза старшему офицеру.

– Есть, ваше благородие!

– Ну, иди.

Так я из-за своей оплошности оказался на два месяца лишенным связи с внешним миром. Впрочем, мне было ясно, что минный офицер не склонен относиться ко мне сурово, а лишение производства меня совсем не огорчало. Только скучно и утомительно было сидеть всю кампанию на судне, поставленном «на бочку».

Моим бесправным положением воспользовался наш минный квартирмейстер, ненавидевший меня за непокорный нрав. Он решил меня доконать. Теперь мне за малейшее неподчинение грозила военная тюрьма.

Подлый квартирмейстер начал меня «гонять» – так нагружать работой, что у меня не оставалось ни одной свободной минуты. А между тем в связи с нараставшим революционным движением требовалось энергично развернуть партийную работу. И, несмотря на все затруднения, нам удалось усилить агитацию среди матросов. Агитационную работу вели по ночам. Каждую ночь кто-нибудь из нашей группы беседовал с матросами, читал им прокламации, воззвания.

Именно в этих ночных беседах выявлялся тот крепкий революционный костяк, который в дальнейшем сыграл решающую роль в восстании на нашем корабле.

Мы стремились донести до сознания матросов то, чему мы сами научились в политических кружках, то, что нам удавалось усвоить из статей и брошюр В. И. Ленина.

Сотни и тысячи таких же, как мы, агитаторов по всей необозримой матушке России вели неустанную работу… Нас вдохновляли идеи великой партии, созданной Лениным и Сталиным. Мы трудились во имя новой жизни, во имя разрушения всего старого, отжившего, того, что нещадно давило и угнетало нас самих и миллионы наших братьев – рабочих, крестьян, солдат.

* * *

В один из дней наш судовой кок, ездивший на берег за провизией, привез на корабль волнующую весть: будто бы в Либаве восстали матросы, побили офицеров и захватили корабли и город.

Известие было весьма важное. Следовало его тщательно проверить.

Я сам сойти на берег не мог: мой арест еще продолжался. Посоветовавшись между собой, мы решили поручить проверку достоверности известия машинисту самостоятельного управления Паршину. Он придумал какой-то наряд в мастерские порта и получил разрешение съехать на берег. Я дал ему явку в комитет кронштадтской партийной организации.

Паршин вернулся с еще более серьезными вестями. В комитете ему сообщили, что в Либаве действительно происходят волнения, однако известия о ходе событий разноречивы. Но и в Кронштадте, оказывается, шло открытое брожение среди матросов. В Седьмом флотском экипаже они выкинули в окна баки с обедом и заставили офицеров покинуть экипаж. Неспокойно и в других экипажах. Из Петербурга сообщали о сильных волнениях среди студентов и о забастовках на некоторых заводах. Технологический институт окружен полицией.

Эти известия взволновали нас. Мы готовились начать действовать…

Но сделать мы ничего не успели. «Полярная звезда» снялась с бочки и ушла в море. Случилось это вот как.

Неожиданно ночью был получен приказ стать на боевую вахту. Стало ясно, что предстоит «боевой поход». Я занял свой пост у динамомашин. В ту же ночь на яхту прибыло много дворцовой прислуги. Утром приехал на колесной яхте «Александрия» царь Николай II со всей семьей, вдовствующей императрицей и огромной свитой. Вскоре приехал морской министр Бирюлев, и «Полярная звезда», подняв якори, отправилась в поход. Впереди яхты и по флангам шли крейсеры, а следом шел броненосец «Слава», единственный броненосец во всем Балтийском флоте, оставшийся после ухода эскадры адмирала Небогатова.

Прибыв в финляндские шхеры, «Полярная звезда» стала на якорь недалеко от Свеаборга. Отдохнув несколько дней, Николай II начал ездить на острова – охотиться за лисицами. Для загона зверя наряжали матросов. Я тоже записался в загонщики, но меня не пустили.

Через несколько дней мы узнали, что в шхеры прибывает немецкая эскадра во главе с яхтой кайзера Вильгельма II. Германский император приезжал на свидание с Николаем.

Действительно, на горизонте показались белые военные суда. Впереди шла яхта «Гогенцоллерн». Обменялись салютами – 101 выстрелом, и немецкая эскадра стала на якорь.

Когда Вильгельм впервые прибыл к нам на яхту, все матросы были повахтенно выстроены во фронт. Так стояли все время, пока императоры завтракали в салоне. В рядах матросов кто-то довольно громко произнес:

– Вот сейчас рвануть бы! Сразу две империи пошли бы на дно!

Послышался приглушенный смех. Офицеры заволновались, зашикали на матросов.

Встреча двух монархов вызвала много толков в прессе всего мира. Газеты высказывали всевозможные предположения о последствиях этого свидания. Мы, матросы, понимали, что встреча Вильгельма с Николаем и сговор между ними, как всякий сговор империалистов, не сулит ничего доброго русскому народу.

Часто мы видели этих «вершителей судеб» разгуливающими по палубе.

Царь, невысокого роста, невзрачный на вид, отнюдь не производил впечатления «величавого самодержца». Как-то нескладно изгибаясь и забегая вперед, глядел он снизу вверх на Вильгельма и говорил глухим, невыразительным голосом.

Германский император, дюжий, огромного роста, чуть склонив голову, свысока посматривал на Николая. Он говорил уверенно, сдерживая свой гудящий голос, и, видимо, понимал свое превосходство над тщедушным собеседником.

Обмен визитами продолжался в течение трех дней. Затем германская эскадра снялась с якорей и под залпы салюта ушла.

Вскоре стало известно, что Николай подписал с Вильгельмом договор, по которому Россия обязывалась помогать Германии в случае ее войны с «третьим» государством. Этот договор был направлен против Англии, а также и против Франции, с которой Россией был подписан точно такой же договор. В придворных кругах результаты свидания императоров характеризовали как «скандальные».

Простояв еще несколько суток в шхерах, «Полярная звезда» возвратилась в Кронштадт.

Мы, матросы, скоро забыли о встрече царя с Вильгельмом. Развивавшиеся в стране события вытеснили впечатление от свидания монархов.

В порядке дня стояла революция.

* * *

Возвратившись в Кронштадт, где Николай с семьей и всей его свитой покинул яхту, мы снова прочно приклепались к бочке.

Потянулись монотонные дни. Матросы по воскресеньям уходили на берег, в очередные отпуска. Только я безвыходно сидел на яхте, с грустью вглядываясь в очертания Кронштадта.

Мрачные старинные форты смотрели своими подслеповатыми бойницами. Серые казармы экипажей высились над домишками обывателей. Труба портовых мастерских выпускала клубы черного дыма, который нависал грибом над портом. Свинцовые волны моря тяжело вздымались и наваливались на борта яхты; корабль вздрагивал.

Возвращаясь из отпуска, товарищи сообщали: «Матросы ходят по Кронштадту, сдвинув фуражки на затылок (это всегда было признаком возбуждения), а офицерня прячется по квартирам».

В одно из воскресений на берег поехали Паршин и Соколов. Паршин зашел в комитет партийной организации. Там ему сообщили, что движение среди матросов усиливается и нужно ждать крупных инцидентов, даже всеобщей вспышки.

Матрос Шамелин из Седьмого экипажа прислал мне записку, извещая, что идет выработка требований к начальству, скоро начнется их обсуждение по экипажам. Главным пунктом является сокращение срока военной службы.

Вся эта информация послужила хорошим материалом для наших ночных бесед. Слухи о скором выступлении матросов Кронштадта держались упорно.

Доносились волнующие вести и из Петербурга. Там на крупных заводах с новой силой развертывалось забастовочное движение. А затихшее было движение студентов вновь разгорелось. Забастовали студенты университета и Технологического института. Грандиозные рабочие демонстрации прорывались к центру столицы, к университету и на Забалканский проспект, к институту. Несли знамена с лозунгами: «Долой царя!», «Долой самодержавие!» Полиция растерялась и не проявляла былой прыти. Казачьи и драгунские патрули держали себя так, что полиция не решалась прибегать к их помощи. Гвардейский экипаж, флотские экипажи и некоторые гвардейские полки, в которых было сильно влияние большевиков, отказывались помогать полиции. За этими воинскими частями царские власти установили тщательный надзор. Начальство принимало все меры к тому, чтобы не дать «ненадежным» полкам выйти на улицу.

Надвигалась гроза. Вести о нарастающих событиях доносились до Кронштадта и усиливали возбуждение матросов. Тайные собрания сменились открытыми и бурными митингами. Создавались матросские комитеты по экипажам. Социал-демократическая организация Кронштадта постепенно овладевала движением,

стараясь с помощью матросских комитетов придать ему организованность. По экипажам началось обсуждение матросских требований.

В этот критический момент «Полярная звезда» опять получила приказ готовиться к походу. Ночью на корабль прибыл царь с семьей и огромной свитой. Рано утром яхта ушла в море. Царь покинул беспокойную столицу и направился в тихие воды финских шхер.

…Мы с Соколовым стоим на боевой вахте уже двенадцать часов бессменно. Кафельный пол минно-машинного отделения накалился так, что жжет даже через подошвы опорок. С голых тел ручьями льется пот. Мощный «Феникс» глухо гудит. Щетки динамо брызжут синими искрами. Соколов, опершись локтями на кожух второго, еще более мощного «Феникса», дремлет.

Уже пятнадцать человек кочегаров и машинистов выбыли из строя, не выдержав жары в котельных и машинных отделениях, и отлеживаются в лазарете. Наш капрал Маковский тихо уговаривал Соколова:

– Соколов, голубчик, не спи… Скоро придем, сменишься, отдохнешь…

Соколов глядел мутными глазами на капрала и сонно говорил:

– Уйди, шкура…

Отворачивался и опять засыпал. Капрал шел к трапу и караулил, как бы не наскочило начальство. Я мочил себе голову холодной морской водой: голова болела, перед глазами носились круги, но я держался.

На восемнадцатом часу вахты «Полярная звезда» начала замедлять ход. Через некоторое время, судорожно вздрагивая корпусом, корабль остановился. Глухо зарокотали цепи якорей. Стала отчетливо слышаться команда. Наконец все шумы стихли.

На этот раз яхту сопровождали все суда Балтийского флота. Они плотным кольцом окружили «Полярную звезду». Ночью над морем сияло сплошное огненное кольцо прожекторов. На горизонте шныряли быстроходные миноноски не подпуская к яхте ни одной лодки. Вглядываясь в воду, осматривали каждую подозрительную щепку.

Николай II проводил целые дни на охоте, на островах, в прогулках на катерах между островами. Меня по-прежнему не пускали на облавы, хотя срок моего ареста и кончился.

Наша агитационная работа опять замерла. Усиленное наблюдение придворной секретной охраны заставляло нас быть осторожными. Старший офицер Философов был вездесущ.

Оторванность от внешнего мира весьма чувствовалась всеми нами. Решили использовать царского дядьку. Соколов выпил с ним и попросил достать нам газеты, которые Николай и его свита получали из столицы.

– Это я могу, – обещал дядька. – Газет у нас много. Никто их не читает. Принесу. Только, тово… на офицеров не нарвитесь.

Дядька стал приносить нам газеты с нераспечатанными бандеролями. Были тут черносотенные и либерально-буржуазные газеты.

Газеты дали нам некоторое представление о том, что делается в столице. «Технологический институт забаррикадировался. Студенты требуют свобод. Полиция бессильна», – писали левые газеты. «Полиция малодушествует и потакает анархии», – писали буржуазные газеты. Черносотенные листки призывали «истинно-русских людей» «дать отпор революции». «Новое время» и «Биржевые ведомости» писали, что это не бунт, а нечто значительно большее.

Нам самим надо было разобраться в происходившем и дать верную оценку событиям. С большой осторожностью наша группа сошлась в умывальном кубрике. Умываясь, мы подводили итоги прочитанному и наметили общую линию информации, которую решили той же ночью дать матросам.

В поздний час, притаившись между висячими койками, мы сообщали матросам, что делается в столице. Мы говорили, что в Кронштадте сейчас опять усиливается движение, что экипаж «Полярной звезды» не может остаться в стороне. Если Кронштадт поднимется, наша поддержка будет иметь большое политическое значение.

– Если кронштадтцы поднимутся, то и мы с ними! – загудели матросы.

Окончив информацию, мы разошлись по своим койкам и прислушивались к разговорам и спорам матросов. Эти споры и разговоры радовали нас.

На яхте тем временем произошли два важных события. Первое – приезд Маркони. Итальянский «ученый»-авантюрист продемонстрировал управление паровым катером посредством радиоволн. Катер без рулевого, с одним машинистом совершил круг вокруг нашей яхты. (Позднее мы узнали, что этот Маркони украл изобретение у русского ученого Попова.).

Маркони уехал, и о нем сейчас же забыли.

Второе событие – приезд на яхту графа Витте, возвратившегося из Америки после заключения мира с Японией.

Царь и царица встретили Витте у трапа и устроили в честь его обед.

После обеда Витте долго ходил с царем по палубе. Он все время говорил, а Николай слушал и, соглашаясь, изредка кивал головой. Витте был очень высокого роста, и ему все время приходилось наклоняться к Николаю.

В тот же день Витте был назначен председателем кабинета министров и уехал в Петербург.

Разговоры о Витте среди свиты были сдержаннее, чем во время свидания Николая с Вильгельмом. Назначение Витте вызвало среди свиты двоякого рода настроения. Одни были раздражены «выскочкой», другие говорили: «Этот с революцией справится».

К концу сентября император вернулся в Петербург. «Полярная звезда» опять приклепалась к бочке.

Ввиду того, что срок моего судового ареста кончился, я в первое же воскресенье поехал на берег. В Кронштадте я зашел к земляку Шемелину, и мы вместе с ним направились в партийный комитет. Там мы ознакомились с окончательной редакцией матросских требований, которые были отпечатаны на гектографе^ Кроме специфических матросских требований, в документ были включены и общеполитические требования.

Движение охватило почти все экипажи, кроме Первого. Вход в этот экипаж был закрыт; матросов из него никуда не выпускали. В партийном комитете мне задали вопрос: каковы настроения на «Полярной звезде»? Я сообщил, что матросы яхты заявили: «Если кронштадтцы поднимутся, мы не отстанем и присоединимся». В комитете нам предложили сейчас же созвать совещание представителей матросских комитетов и заслушать взаимную информацию. Совещание состоялось в Седьмом экипаже. Я рассказал о настроениях на «Полярной звезде». Мое заявление вызвало радостное оживление среди присутствующих. Матросы понимали, что присоединение «Полярной звезды» к восстанию будет иметь большое политическое значение. Присутствовавшие на совещании артиллеристы крепости заявили, что они готовы принять участие в восстании. Таким образом, было выяснено, что настроение подавляющего большинства кронштадтского гарнизона благоприятно для нашего дела.

Начало восстания мы решили приурочить к первому же удобному случаю. Разошлись в приподнятом настроении.

На яхте я сделал нашей группе подробный доклад о положении дел в Кронштадте, зачитал выработанные кронштадтцами требования, сообщил о сделанном мной заявлении, что «Полярная звезда» поддержит восстание. Товарищи одобрили мое заявление.

Из Питера ездившие туда товарищи привезли тоже хорошие вести. Рабочие фабрик, заводов и железных дорог Петербурга готовились к всеобщей стачке.

Ночью мы разошлись по кубрикам и негромко рассказывали матросам, что делается в Кронштадте и Петербурге. Матросы, свесив с коек головы, внимательно слушали. Выработанные кронштадтцами требования очень заинтересовали всех. Когда мы закончили информацию, начались споры, и настолько они разгорелись, что мы попросили говорить потише. Трусов и доносчиков матросы знали хорошо и предупредили их, что «если будут трепать начальству, живо за борт отправятся».