Текст книги "В годы большевисткого подполья"

Автор книги: Петр Никифоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)

– Правильно! Арестовать его надо! Мироедничал, измывался над нами! – твердо проговорил однорукий скуластый мужик Спиридон.

– Так упразднить его, что ли? – спросил председатель.

– Согласны! Упразднить. Не надо нам мироеда!

– Софрон Иванович, возьми с собой Кирюху Комарова, приведите сюда старшину. Сход, мол, зовет.

– Правильно! Волоки его прямо в холодную!

Сход развеселился и расшумелся. Мужики кричали:

– Передышку, Семен Митрич, дай… Духу в присутствии мало, дышать нечем.

– Ладно. Айда на двор курить!

Сход с шумом высыпал на улицу.

Во время перерыва между мужиками шли возбужденные разговоры.

Народ передохнул, и старик опять пригласил всех в «присутствие». Я продолжил свою речь.

– Товарищи, вы будете сейчас выбирать волостной комитет, которому передадите власть в вашей волости. Для того чтобы волостной комитет хорошо и справедливо разрешал все ваши дела, чтобы он хорошо защищал интересы крестьян, нужно в комитет выбрать тех, кто сам трудится, а не ездит на чужой шее. Нужно не допустить, чтобы мироеды опять силу взяли. Выбирайте, кто почестнее да понапористее, чтобы мироедам спуску не давали да мирские дела по справедливости решали. Ни одного мироеда в комитет не пускать!

– Ну, давайте комитет выбирать, – обратился к сходу старик. – Как, начнем, што ли?

– Товарищи, – сказал я, – думаю, что комитет надо составить человек из пятнадцати. Волость у вас большая, деревень в ней много; надо, чтобы каждая деревня имела в комитете своего представителя. Сколько обществ в вашей волости?

– Восемь с Александровском, – сообщил волостной писарь, ведущий протокол.

– Вот! От больших обществ выберите по два представителя, а от малых по одному.

– А от всех ли обществ есть представители? – спросил я.

– Есть, есть, выберем! – закричали крестьяне. – От всех обществ есть! Вон митинг у волости устроили.

Действительно, у здания волостного присутствия шумела толпа. Наехали со всех деревень. Народ сидел кучками на санях, толпился у крыльца, стараясь узнать, о чем говорят в присутствии.

– Раз есть от всех обществ, то можно комитет в полном составе выбрать, – предложил я.

Старик взмахом руки водворил порядок. Шум прекратился.

– Приступаем к выборам нашего волостного комитета. Каждое общество пусть выдвинет кандидатов. Тихопадские, безруковские, кармагайские, выдвигайте по два, а остальные – по одному. Александровским придется дать больше… Как выбирать-то будем, шарами али как, может, по-новому?

– Можно без шаров. Составим общий список выдвинутых и сразу поднятием руки проголосуем.

– Эй, опчества, как у вас там? Сговорились, что ли?

– Все подали, Семен Митрич. Я уже их вписал в общий список.

Писарь подал председателю список.

– Теперь на двор голосовать пойдем, – сказал Митрич.

Народ повалил на улицу. Мы сговорились со стариком, что предложим сначала выбрать председателя, а потом проголосуем список членов комитета.

Старик вышел на крыльцо. Рядом с ним – писарь со списком.

– Приступаем к выборам новой, народной власти! Сначала нам надо выбрать председателя, а потом проголосуем список членов комитета. Возраженьев не будет?:

– Согласны!

– Кого председателем? Называйте.

– Митрича! Митрича! – дружно заголосил сход.

– Сорокина! – крикнуло несколько голосов.

– Богатеи кричат, – шепнул мне Спиридон. – Сорокин – зять старшины.

– Голосуем Сорокина, – объявил было старик, но сход запротестовал:

– Тебя, тебя сначала! Зачем Сорокина?

– Ладно уж, голосую меня. Кто за меня, поднимите руку.

Как лес, поднялись руки,

– Считать, что ли?

– Что там считать. Единогласно!

– Кто за Сорокина?

Ни одной руки не поднялось.

– Ишь, спрятались, выставили, а не голосуют! – смеялись мужики.

Комитет дружно проголосовали списком.

– Ну вот, граждане, теперь мы избрали свою новую, народную власть, – сказал Митрич и обратился ко мне: – А теперь что еще нам надо сделать?

– Я думаю, следовало бы составить приговор, чтобы Временное правительство приняло меры насчет прекращения войны и возвращения солдат к своим семьям и хозяйствам.

Старик согласился.

– Теперь, – объявил он сходу, – насчет войны нам надо приговор составить.

Сход напряженно загудел.

Я попросил слова. В краткой речи обрисовал им положение страны и наших армий на фронтах. Выложил все, что мы обсуждали в наших дискуссиях на каторге. Закончил призывом добиться окончания войны во что бы то ни стало.

– Нужно добиваться, чтобы Временное правительство заключило мир и вернуло солдат к своим разоренным хозяйствам, – сказал я.

– Правильно! Скорее чтоб домой. Навоевались, довольно! – взволнованно гудел сход.

– Приговор составим. Писарю поручим, а комитет подпишет. Теперь все, кажется? – спросил меня старик.

– Пожалуй, что все. Нужно за работу взяться.

– Товарищи, мы все вопросы решили. Объявляю сход закрытым.

Крестьяне, не торопясь, стали расходиться. Площадь перед волостным правлением постепенно пустела.

Мы со стариком пошли к нему на квартиру. Возле дома нас догнали Ванюха и инвалид Прокопий. Мы остановились.

– Ну что, ребята, нашли? – обратился к ним Митрич.

– Всех нашли, – весело объявил Прокопий, – даже больше: помощника пристава с урицким урядником прихватили. Нашего-то дома застали. Смотрим, бутылка, рюмки на столе. Спрашиваем: «Кто у тебя был?» – «Урицкий урядник, – говорит, – был с помощником пристава». – «А где они?» – «Сейчас только на Усолье выехали». Мы приказали уряднику никуда из дома не выходить, Кирюху оставили его караулить, а сами махнули вслед за помощником пристава. Верстах уже в пяти догнали. Едут себе легонько в бричке, а мы им: «Ваше благородие, минуточку!» Испугались. «Что, – говорит, – вам надо?» А мы ему: «Вертайте, ваше благородие, обратно, сход вас требует». Я на него берданку навел. «Вы, – говорю, – ваше благородие и господин урядник, ваши револьверики дайте сюда и сабельки тоже». У обоих руки трясутся. Вместе с поясами револьверы отдали и сабли тоже. На обратном пути и нашего урядника прихватили. В холодной теперь, вместе со старшиной сидят. Ребята за стражниками пошли, а мы – к вам.

Я сказал старику, что надо к арестованным хороший караул поставить, чтобы не скрылись. А завтра в Иркутск их под конвоем отправим.

Прокопий и Ванюха пошли в правление, а мы со стариком – в его избу. Детишки и молодуха уже спали, а старуха дожидалась нас. На столе шумел самовар.

– Заждалась я, – заговорила она. – Самовар-то несколько раз уж переставал шуметь. Приутомились, небось?

– Новую власть, старуня, выбирали. Войну, может, скоро кончать будем. Может, Илья вернется, – проговорил, понизив голос, старик, чтобы невестка не услыхала.

– Ой, да что ты! Дай-то бог, – старуха глубоко вздохнула и перекрестилась. – Младшенького-то, Ни-колушку, убили, вот и молим бога, чтобы Илья вернулся…

– Ну, старуня, покорми нас, проголодались мы, да спать гостя дорогого укладывать надо…

Чай пили молча. Каждый думал свою думу. После чая я свалился, как мертвый, и крепко заснул.

Проснулся от шопота и тихих шагов. Открыл глаза и долго не мог сообразить, где нахожусь. Перед глазами – тесовые полати. С них свешивались две детские головки. Ребята с любопытством смотрели на меня.

Воля!.. Я поднялся на постели и обернулся. Старики и невестка пили чай. От их шопота я и проснулся.

– Ну, вставайте, вставайте! Я уже хотел будить вас да старуха остановила. «Пусть, – говорит, – поспит. Первую ночь на воле-то живет».

Напились чаю. Я поблагодарил хозяев, и мы со стариком ушли.

В волости уже собрались все члены комитета и ждали нас. Там же были инвалид Прокопий, Ванюха со своими ребятами и Спиридон. Пришли мужики посмотреть, как будет заседать новая власть. Первое свое заседание комитет открыл в волостном присутствии.

Члены комитета уселись вокруг стола. Я предложил оформить сначала президиум комитета, выбрать двух заместителей председателя, секретаря, назначить казначея, пересмотреть состав сотских, десятских и всех остальных должностных лиц волости, а потом уже составить повестку текущих вопросов.

Выборы заместителей и пересмотр состава должностных лиц мы провели быстро. Одним из заместителей выбрали Спиридона. Секретарем комитета назначили бывшего волостного писаря. Одного заместителя назначили казначеем и поручили ему все налоговые и другие финансовые дела.

Назначили делегацию во главе с Прокопием – поехать в Урицк с предложением арестовать станового пристава. Спиридона с ребятами назначили сопровождать арестованных старшину, помощника пристава, урядников и стражников в иркутскую тюрьму.

Я случайно взглянул на стену и увидел портрет царя. Во вчерашней суматохе его не заметили.

– Это теперь надо уничтожить, – показал я на портрет.

И то, спохватился старик, – к чему он теперь… А нуте-ка, ребята, возьмитесь за него.

– А мы сейчас… – и ребята начали стаскивать портрет со стены. – Какой, чорт, тяжелый…

– Раму-то, раму не сломайте! – волновался Спиридон. – Золоченая она, на опчественную пользу пойти может.

Ребята со смехом потащили портрет на улицу. За ними выбежал Спиридон – спасать раму.

Целый день работал комитет. Много решений записал в протокол бывший волостной писарь, теперь секретарь комитета.

Комитет отменил все местные поборы и штрафы. Избрали комиссию по пересмотру недоимок, по освобождению от них солдатских семей.

Работу закончили поздно вечером. Я попросил комитет отпустить меня. Все согласились.

Пока мы ужинали у Митрича, к воротам подъехали сани, запряженные парой лошадей. На санях сидели парни. Они с шумом и смехом ввалились в избу.

– Готово, дедушка Семен, – отрапортовал Ванюха.

Я попрощался со стариками и вышел.

Сели в сани. Ваня гикнул на лошадей, и мы понеслись вольными птицами.

ПЕРЕД НОВОЙ РЕВОЛЮЦИОННОЙ БУРЕЙ

Лошади быстро несли нас на перевал. Я оглянулся. Централ утопал в ночном мраке. Фонари светились на сторожевых вышках.

Лошади бежали легко, постукивая копытами по утоптанному снегу. Вот и Ангара. Лошади шагом пошли по льду. Река ощетинилась причудливо навороченными друг на друга льдинами.

Въехали в Усолье. Соляные вышки черными силуэтами выступали в темноте. Село спало. Через десять минут мы были уже на станции.

Я постучал в дежурную.

– Войдите. Что вам надо? – И, не дав мне ответить, дежурный быстро заговорил: – Вы, должно быть, амнистированный. По арестантской куртке узнаю. Много вчера ваших проехало.

Ребята начали стаскивать портрет со стены.

К стр. 320

– Да, я вот задержался, отстал. Проехать бы мне до Иркутска. Денег на билет нет.

– Вы не беспокойтесь, я вас отправлю. Сейчас поезд подойдет.

Дежурный надел свою красную фуражку, и мы вышли на перрон. Поезд, громыхая, подошел к станции. Дежурный что-то сказал старшему кондуктору. Тот кивнул головой.

– Садитесь вон в тот вагон, – сказал он мне.

– Амнистированный, должно? – спросил меня проводник. – Отмучились, отдохнете теперь на воле. Ну, спите до Иркутска. Там ждут, небось.

Опять мерно постукивают колеса, как они постукивали, когда я ехал на «Амурку». Но теперь другие чувства пробуждались во мне. Я как будто выходил на новые необозримые просторы. Мерное движение поезда постепенно успокаивало меня, мысли приходили в порядок, обращались к завтрашнему дню, к близким встречам, к новой жизни на воле.

Поезд прибыл в Иркутск ночью, перед рассветом. Город еще спал. Улицы были тихи и пустынны. В будках, завернувшись в тулупы, спали сторожа. Чуть морозило. Паровозные гудки нарушали сонную тишину.

Я шел по городу, вглядываясь в знакомые улицы, в знакомые дома.

На одной из Иерусалимских улиц жил брат Степан. С трудом я отыскал деревянный домик. Брат уже вторую ночь не спал, все ждал меня. Он беспокоился: кто-то сказал ему, что я остался в Александровске.

Семья брата встретила меня сердечно. Дети ласкались ко мне. Степан подробно рассказал, как произошла в городе революция, как встречали освобожденных политических каторжан.

На следующий день я отыскал партийный комитет. Меня спросили, останусь я работать в Иркутске или уеду в Петроград; все туда стремятся. Я сказал, что останусь.

– Ну, вот и хорошо. Поедешь крестьян организовывать, у тебя уже и опыт есть.

Получив деньги на дорогу и мандат, я пошел посмотреть на город, зашел в столовую пообедать.

Столовая, где собирались освобожденные каторжане, находилась на Амурской улице, в подвале. Здесь я встретил Прованского, Дмитрия Мельникова и других товарищей.

– А, явился! – расплылся широкой улыбкой Прованский. – А мы думали – тебя мужики не отпустят.

Мы договорились пойти вечером в клуб приказчиков, где александровские меньшевики и эсеры устраивали собрание «по текущему моменту».

Зал клуба набит доотказа. На сцене за столом сидели александровские оборонцы. Председательствовал эсер Архангельский. Он же выступил с докладом.

Архангельский долго распинался о революционных заслугах своей партии, о том, что «наша армия с чистым и спокойным сердцем готова теперь продолжать войну до победного конца».

– Ишь, чего хочет, – проговорил сидевший передо мной солдат, – самого бы его в окопы…

Эти слова меня подтолкнули.

– Сами идите в окопы! Долой войну! Долой буржуазных прихвостней! – что есть силы закричал я.

– Долой войну! Довольно гнить в окопах! – подхватили другие большевики.

Нас поддержали рабочие, солдаты. По залу неслись возгласы:

– Довольно войны! Долой войну!

Кто-то из организаторов собрания потушил свет. Публика начала в темноте пробираться к выходу.

На следующий день на почтовых я отправился в путь по родным местам. Вот и гора Веселая, откуда виден город. На западе маячил монастырь и блестела Ангара.

За две недели я объездил много сел. Крестьяне с радостью выбирали волостные и сельские комитеты, сменяли старшин и старост. Везде выносили приговоры о прекращении войны.

Статьи товарища Сталина, напечатанные в «Правде», служили основой всех моих выступлений по «текущему моменту».

Товарищ Сталин указывал: «Рабочие, солдаты и крестьяне должны устраивать митинги и демонстрации, они должны потребовать от Временного правительства, чтобы оно открыто и во всеуслышание выступило с попыткой склонить все воюющие державы немедленно приступить к мирным переговорам на началах признания права наций на самоопределение.

Только в таком случае лозунг «долой войну!» не рискует превратиться в бессодержательный, в ничего не говорящий пацифизм, только в этом случае может он вылиться в мощную политическую кампанию, срывающую маску с империалистов и выявляющую действительную подоплёку нынешней войны».

Руководствуясь этой статьей товарища Сталина, я и поднимал крестьян против войны, и они охотно выносили приговоры и слали их Временному правительству.

Окончив свою работу в деревнях, я возвратился в Иркутск, где на 10 апреля был назначен первый уездный съезд крестьян.

С докладом на съезде выступил представитель эсеров и меньшевиков. В течение двух часов он доказывал, что теперь уже достигнуто все, что могла дать революция. Теперь-де требуются только осторожность и выдержка. Старое не следует разрушать, а заделать трещины, подновить, подбелить… Мы теперь должны крепче связать свою судьбу с нашими западными союзниками и довести вместе с ними войну до победного конца…

Доклад обескуражил крестьян. Они приехали, настроенные против войны, а тут предлагают им «трещины заделывать» и воевать.

Я в своем выступлении воспользовался словами докладчика «подремонтировать и подбелить». Объяснил эти слова крестьянам в том смысле, что эсеры и меньшевики непрочь восстановить старое и покрепче обуздать трудящихся, заставить их воевать за интересы капиталистов и помещиков.

Часть делегатов дружно поддержала мое выступление. Эсерам не удалось протащить решение, чтобы крестьянские сходы отменили свои требования о прекращении войны.

* * *

Вскоре меня направили на партийную работу во Владивосток. Опять мчался я в поезде вокруг Байкала, весело поглядывая на его неподвижную гладь.

Надвигалась новая революционная буря. Впереди предстояла борьба – упорная и горячая борьба за социалистическую революцию под знаменем Ленина и Сталина.

Художник Б. Зеленский

Цена 7 р. 60 к.

(По прейскуранту 1952 г.)