Текст книги "Видеосалон 1986 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Взял две – больше не позволял бюджет, у которого имелись задачи поважнее целлофана. Одна уходила Славику, и здесь меня ждала отдельная арифметика: на славиковский четвертной в Москве продавали ровно две трети кассеты. «По тридцатке, если знать где» – место, где знать, Славику рассказал человек, который сам знал понаслышке. Классика уже знакомого мне жанра: чем дальше от товара, тем круглее цифры.

– Слышь, – окликнул Гоша уже вслед, задумчиво. – А ты откуда такой?

– Из области.

– Из области, – повторил он и почесал бровь. – Наглый какой-то ты для области.

Это было лучшее, что мне сказали в Москве за день.

Вечером я разрешил себе час туриста – не ради удовольствия, ради калибровки: город, с которым собираешься иметь дело, надо пройти ногами.

Улица Горького сияла огнями, и огней было больше, чем во всём Стародольске, включая машзавод. Витрины светились товаром, у «Националя» стояли машины, каких у нас не видели, а в стекляшке «Соки-воды» продавали «Пепси-колу» – обычную, в бутылке, за сорок пять копеек, и я выпил одну за Стародольск, где о ней рассказывали как о легенде, вроде неубиваемого мужика из будущего.

До Красной площади я дошёл уже в темноте. Она была на месте – брусчатка, звёзды, куранты, всё как через сорок лет, только без подсветки за миллиард и без ларьков с шапками-ушанками по цене моего аппарата. Я постоял посередине, между двумя своими жизнями, ровно минуту – больше не позволял мороз – и пошёл на вокзал.

Ночевал я в комнатах отдыха – койка за рубль восемьдесят, бельё, храп командированных и репродуктор в коридоре. Сосед по комнате, снабженец из Куйбышева, храпел с той производственной мощностью, с какой у нас на заводе работала только литейка, и во сне дважды отчётливо произнёс «по безналу».

Перед сном я подвёл в тетради итоги первого дня, и итоги были не шибко обнадеживающие.

Куплено: восемь чистых кассет по тридцать восемь – четыре Славику на его четвертной с доплатой, четыре себе, в запас, под будущее, о котором я пока молчал даже тетради. Потрачено на жизнь – четыре рубля с копейками. Фильмов куплено – ноль.

Тем не менее ноль этот был не провалом, а результатом. За день я выучил главное про этот рынок: витрина здесь – для приезжих. Настоящий товар – у людей, которые не стоят у крыльца, не божатся мамой и не продают «один раз». К таким людям не подходят с улицы. К таким людям нужен вход.

Входа у меня не было. Были триста рублей на груди, два дня и необычная для «областника» наглость.

Я погасил свет и уснул под репродуктор, как под радиоточку.

В шесть утра меня разбудило государство: репродуктор в коридоре дал гимн на полную, и комнаты отдыха поднялись как казарма – с кашлем, скрипом коек и чьим-то искренним «мля» из-за стенки. Я лежал и думал, что в две тысячи двадцать шестом меня в этом же городе будил телефон мелодией, которую я сам выбрал, и ещё неизвестно, что честнее.

Утром второго дня я вернулся к комиссионке – не к Гоше, внутрь: хотел спокойно, без прилипал, посмотреть цены на технику, прикинуть будущее.

У прилавка сдавали аппаратуру. Сдавал военный – шинель, папаха на прилавке рядом, сам без папахи, лет сорок пять, с коротким седым ёжиком и загаром, который не берётся в Подмосковье. На руке у него были часы – не наши, плоские, на браслете. Перед приёмщиком стояли: магнитофон «Грюндиг», приёмник и две колонки, всё нездешнее, ухоженное, с той заботой протёртое, с какой протирают вещи, которые везли через границу в одеялах.

Приёмщик работал казённо и скучно: «Грюндиг» оценил так, что даже мне, стоящему в стороне, захотелось вмешаться, на колонках сослался на «отсутствие спроса», несмотря на стоящую именно за колонками очередь из трех человек. Военный слушал молча и не спорил – не потому, что соглашался, а потому, что спорить тут было ниже его звания. Он приехал не торговаться. Он приехал сдать – и по тому, как он это делал, было понятно, что дома, откуда он привёз всё это богатство, торговаться тоже было не с кем и не о чем.

Я смотрел на этот натюрморт и слышал стародольского заведующего в нарукавниках: «Военный сдавал. Из Германии вернулся. Их у нас тут знаешь сколько».

Из Германии. С техникой. С деньгами, которые кончаются быстрее, чем привычки.

Военный расписался в квитанции, надел папаху, забрал свою шинель с вешалки у прилавка и пошёл к выходу – прямой спиной человека, которому только что заплатили треть цены и который не позволил себе этого заметить.

Я оставил цены на потом и пошёл за шинелью.

Глава 12

Догнал я его через квартал и по дороге успел понять, в каком положении оказался.

Незнакомый человек догоняет офицера на московской улице, чтобы поговорить о деньгах. В переводе на язык вчерашнего вагона это называлось «геолог». Всё, что я собирался ему сказать, звучало как подкат жучка, и читать меня он будет именно так – с первой секунды, по умолчанию, и будет прав.

Значит, работать надо было тем, чего у жучков не бывает.

– Товарищ подполковник.

Он обернулся – на звание, не на голос. Посмотрел: пиджак, сумка, возраст. Прочитал ровно то, что я и предполагал, и лицо его закрылось, как магазин на учёт.

– Слушаю, – произнёс он тоном, которым не слушают.

– Я стоял сейчас в комиссионке. Видел, как вам посчитали «Грюндиг». – Я не улыбался и не части́л. – Посчитали по прейскуранту для проезжающих: минус треть за то, что вам некогда, и ещё минус за то, что вы не будете скандалить. Это у них профессиональное.

– И что?

– И то, что у вас, скорее всего, дома лежит ещё. У всех, кто оттуда, лежит ещё. А я покупатель. Не перекупщик – себе, для дела. Из области, город Стародольск, держу кинозал. Отслужил срочную, восемьдесят первый – восемьдесят третий. Деньги при мне, разговор на десять минут, дальше как скажете.

Он молчал и смотрел. Взгляд у него был профессиональный – не жучковский, считающий карманы, а офицерский, считающий человека: стоит ровно, руки на виду, глаза не бегают, «срочную» не приплёл бы жучок, жучок приплёл бы «Афган».

– Кинозал, – повторил он наконец. – Это как понимать?

– Видеосалон. Двадцать восемь мест, три вечера в неделю. Перевожу сам, вживую.

– Начальник, значит, – что-то дрогнуло у него в углу рта, ещё не улыбка, но уже направление. – Какой полк?

Я назвал часть, округ и фамилию комполка. Он кивнул на второй позиции из трёх – округ знал.

– Ладно, – решил он. – Десять минут. Пельменная вон там, и ты платишь, начальник. У меня сегодня, сам видел, день неудачной торговли.

Звали его Дмитрий Сергеевич, по-полковому – Сергеич, и пельменная получила в его лице лучшего едока дня: порцию двойную он умял, не прерывая разговора и не роняя ни пельменя.

Разговор я начал правильно – не с товара, а с вопроса, как там оно вообще, в Группе войск. И следующие двадцать минут не столько спрашивал, сколько слушал, потому что Сергеич, пять месяцев как выведенный, ещё не наговорился про ту жизнь и, похоже, не наговорится никогда.

Та жизнь выглядела так. Гарнизон под Магдебургом, служба как служба, но вокруг – Германия, пусть и демократическая: снабжение, от которого у советского человека первые полгода кружилась голова. Магазины, где всё есть. Телевизор, который ловит западные каналы, – не положено, но антенны у всех, и по вечерам гарнизон смотрел ФРГ, как мы смотрим Первую программу. Аппаратура в свободной продаже: магнитофоны, приёмники, видео. Офицерская получка в марках – и за пару лет службы человек обрастал имуществом, которое дома не снилось завмагу.

Про западное телевидение он рассказывал отдельно и со вкусом. Антенны в гарнизоне не полагались, и замполит вёл с ними войну – планомерную, по графику: до обеда обходил дома и заставлял снимать, после обеда, по разведке гарнизонных пацанов, смотрел у себя то же самое, что все. Война шла годами со счётом ноль-ноль, и всех устраивала.

– Мы там твоего Шварценеггера раньше Москвы видели, – в голосе Сергеича прорезалась гарнизонная гордость. – И боевики, и это, у жены сериал был любимый, про нефтяников, – как его… неважно. По пятницам весь городок ужинал пораньше, чтоб к программе успеть. Замполит говорил – идеологическая диверсия. Сам, между прочим, спрашивал у моей Гали, чем прошлая серия кончилась: у него антенна похуже стояла, ему не всё показывало.

– А потом замена, – он отодвинул пустую тарелку, и голос сел на полтона. – И ты это всё – в контейнер. Ковры, сервизы, технику. Эшелон, Брест, таможня – отдельная песня: таможенник ковры считает, а у самого глаза такие, будто это ты ему лично недодал. Приезжаешь домой – и выясняется интересное.

– Что девать некуда?

– Что девать некуда, продавать негде, а деньги – кончаются. – Он загнул три пальца, по-юркиному. – Квартира тёщина, своя когда ещё будет? Пенсион у запасника знаешь какой. Вокруг вашего брата-покупателя нет, есть комиссионки, где меня сегодня постригли, и жучьё у комиссионок, с которым я разговаривать брезгую. Вот и вся коммерция. Полконтейнера стоит у тёщи в комнате, тёща ходит боком и намекает.

– А кассеты? – подвёл я к делу. – С видео. Писали же там, с телевизора.

Сергеич посмотрел на меня с новым интересом.

– Писали, – подтвердил он. – Все писали, у кого аппараты. Только кому они тут нужны? Там же немецкий. Шварц твой по-немецки шпарит, как Штирлиц. Жучьё ваше их не берёт вообще: говорят, неликвид, кто такое смотреть будет?

– Я буду.

– Ты по-немецки понимаешь?

– Да мне ж и не надо понимать. Я звук глушу и перевожу сам, в живую, в микрофон. Мне от кассеты нужна картинка, а картинка у записи с эфира лучше, чем у половины того, что здесь продают как первую копию.

Сергеич помолчал, глядя на меня поверх стакана с компотом.

– То есть весь этот хлам, – медленно проговорил он. – Который у меня жучьё не берёт как брак…

– Для меня не брак, а товар. Причём, подозреваю, по цене брака.

Вот тут он засмеялся – впервые за день, коротко, по-настоящему.

– Ну ты жук, начальник.

– Не жук. Жук покупает у вас за треть и божится, что делает одолжение. Я скажу свою цену честно, а вы скажете свою. Поторгуемся как нормальные люди.

– Поехали к тёще, – решил Сергеич и встал. – Только предупреждаю: тёща у меня, – поежился, сильно меня удивив. – Хуже комдива.

* * *

Тёща оказалась сухонькой, стремительной и встретила нас в дверях фразой, отработанной, судя по интонации, до автоматизма:

– Митя, если это опять насчёт гаража, то я вчера ещё сказала…

– Мама, это покупатель.

Слово «покупатель» произвело действие волшебное: тёща отступила вглубь квартиры, на ходу превращаясь из комдива в радушнейшую бабушку, и уже из кухни донеслось звяканье – ставился чайник, доставалось варенье. Покупателя в этом доме ждали давно.

Квартира была двухкомнатная, и вторая комната была оккупирована Германией.

Коробки стояли до подоконника, проходы между ними в одного человека. Ковры в рулонах вдоль стены, как брёвна. Сервиз «Мадонна» в упаковке, перевязанной бельевой верёвкой. Магнитофон, второй, колонки, приёмник с зелёным глазом. И у окна, на письменном столе – видеомагнитофон, накрытый вышитой салфеткой, как телевизор у бабушки.

– «Шарп», – Сергеич снял салфетку жестом фокусника. – Рабочий, штатный, двести двадцать вольт через переходник. Не продаётся, – отрезал он раньше, чем я открыл рот. – Это память.

– Понял. А где кассеты у вас?

– Митя! – долетело с кухни, где тёща разливала чай со скоростью звука. – Ты ковёр покажи! Молодой человек, вам ковёр не нужен? Три на четыре, не хоженый!

– Мама, он за кассетами.

– Кассеты, – фыркнула кухня. – От кассет в доме пыль одна. Ковёр – вещь!

– У них с Гошиным жучьём, – вполголоса пояснил Сергеич. – Одна школа, только тёща бескорыстно.

Кассеты жили в двух коробках из-под бананов, и было их – я прикинул на глаз – штук пятьдесят.

Я взял верхнюю. BASF, сто восемьдесят минут, и на наклейке – аккуратным женским почерком, по-немецки: «Der weiße Hai, ZDF» – и дата.

– Жена подписывала, – пояснил Сергеич. – У неё порядок: что записали, когда, с какого канала. Она у меня в школе гарнизонной немецкий вела.

Я перебирал коробку. Записи с эфира ФРГ, подписанные учительницей немецкого: название, канал, дата. Орднунг присущ не только немцам.

– Проверить дадите?

– А как же, – Сергеич включил «Шарп» и телевизор без вопросов и обид – первый продавец за два дня, для которого просьба посмотреть товар не была оскорблением. – Только учти, картинка у тёщиного «Рекорда»…

Картинка у тёщиного «Рекорда» была чёрно-белая, и я знал почему.

– ПАЛ, – кивнул я на экран. – У вас записи в ПАЛе, аппарат немецкий, а телевизор наш, СЕКАМ. Цвет он не соберёт, нужен декодер.

Сергеич посмотрел на меня так, как утром в комиссионке я смотрел на его «Грюндиг».

– Ты первый, – сообщил он. – Кто это слово знает. Жучок один брал у сослуживца кассеты, потом прибежал скандалить: чёрно-белое, обман. Мы ему объясняем про систему – он нам про совесть.

– У меня дома тот же вопрос встанет, – признался я честно. – Телевизор наш. Но декодер – задача решаемая: у нас политех, а в политехе полно людей с руками, которым скучно. Соберут.

А на экране тем временем из чёрно-белой глубины шла к чёрно-белому пловцу чёрно-белая смерть, и музыка Уильямса работала даже через тёщин динамик.

– «Челюсти», – опознал я на четвёртой секунде. – Спилберг, семьдесят пятый.

– А по-нашему они как? – заинтересовался Сергеич. – Мы-то их там смотрели, слова знакомые, а как оно тут называется – не знаю.

– По-разному называется, – я вспомнил стародольский рынок и не сдержал улыбки. – У нас в городе ходят как «Зубы».

Сергеич хмыкнул, потом посерьёзнел и провёл ревизию вслух, вынимая кассеты по одной: это боевик со Сталлоне, злой, про партизанщину – «Первая кровь», перевёл я ему его же добро; это про робота, жена весь вечер потом молчала – я взял кассету в руки, «Терминатор», запись с эфира, картинка против моей пятой копии – как день против сумерек; это детское, мультипликация, целых три штуки – «Том и Джерри» сборником и два выпуска чего-то, что жена подписала «Biene Maja». Пчела какая-то, пожал плечами Сергеич. Пчёлка Майя, не поверил своим глазам я – и отложил все три молча и быстро, пока продавец не понял, что для меня они дороже боевиков.

Одну кассету я вернул в коробку сам. «Dallas, 3 Folgen» – три серии, писала жена, тот самый, про нефтяников.

– Это оставьте. Семейное.

– Да Галя его уже наизусть…

– Оставьте, – я положил кассету поглубже. – По этому добру страна ещё сойдёт с ума, но позже и без меня.

Сергеич посмотрел странно, но спорить не стал.

За час мы отобрали одиннадцать кассет.

Торг я построил так, как обещал – в одну итерацию.

– Жучьё вам за них не даёт ничего, комиссионка не берёт вообще. Значит, рыночная цена этой коробки – ноль, и мы оба это знаем. Но товар мне нужен, канал мне нужен, и обманывать человека, к которому собираюсь приезжать ещё – это великая глупость. По тридцать за кассету. Одиннадцать штук – триста тридцать. Столько у меня с собой нет и близко: беру шесть сейчас, сто восемьдесят, остальные пять – следующим заходом. Без долгов, вы меня первый день знаете.

Сергеич выслушал, не перебивая, потом помолчал – не торгуясь, а взвешивая, я видел разницу.

– По тридцать – это ты по-божески, – признал он. – Жучок предлагал по десятке, и то морщился… Значит, так, начальник. Шесть бери сейчас. А насчёт «приезжать ещё» – есть разговор. Садись.

Разговор оказался тем самым, за которым я ехал в Москву.

Сергеич был не один такой упакованный. Полк выводили целиком, и офицеры его рассеялись по Подмосковью и области – с теми же контейнерами, теми же коробками из-под бананов и той же тёщей в разных лицах. У каждого второго лежали кассеты, которые некому продать. Люди сидели на неликвиде и стеснялись друг другу в этом признаться.

– Я могу собрать, – Сергеич смотрел на меня уже не как на покупателя, а как на решение проблемы. – Обзвоню своих, кто что держит. Только мотаться сюда каждую неделю ты не намотаешься, у тебя зал.

– Не намотаюсь. Поэтому – проводник.

– Чего проводник?

– Классика жанра, – я разложил ему схему, отработанную страной задолго до меня. – Ваш человек передаёт коробку проводнику московского поезда, называет город и фамилию. Я встречаю вагон, забираю, деньги передаю тем же проводником обратно, в конверте. Трёшка проводнику за труды с каждой коробки. Вы собираете со своих, держите учёт – жена ваша, судя по наклейкам, учёт держит лучше сберкассы – ваш процент обсудим отдельно и честно.

Сергеич думал недолго.

– Одиннадцатичасовой московский, по чётным, – выдал он результат. – Пятый вагон. Проводницу зовут Люба, она свояченица нашего зампотеха, человек проверенный, коробки возит со времён Хрущёва. Первую передачу жди после Нового года – пока обзвоню, пока соберут.

Мы ударили по рукам.

А в прихожей, когда я уже обувался с сумкой кассет в ногах, я вспомнил про ниточку, с которой всё началось.

– Дмитрий Сергеич, последнее. У нас в Стародольске в комиссионке «Панасоник» стоит, четыре пятьсот, третий месяц. Сдал военный, из Германии, в комплекте кассета с немецкой наклейкой. Не ваши?

– Стародольск… – Сергеич потёр подбородок. – Наших там нет. А вот мотострелки из-под Шверина – тех, говорят, в вашу область выводили, точно. Так что найди у себя Дом офицеров, начальник, и сходи туда в субботу. Там сейчас сидят человек двадцать таких, как я – с коробками, с тёщами и без покупателя.

Он проводил меня до лестницы и на прощание, уже сверху, добавил – без улыбки, по-уставному:

– Кино, говоришь, показываешь. Ты показывай. Кино-то капиталистическое, но тож про людей.

Я пообещал.

Сумка оттягивала плечо: шесть кассет, четыре килограмма Германии, включая мультипликацию, за которую я переплатил бы вдвое и не поморщился. В кармане лежал график: одиннадцатичасовой, по чётным, пятый вагон, Люба.

Канал существовал. У канала было имя, отчество и свояченица зампотеха.

По дороге я сделал ещё одну остановку – у знакомого крыльца.

Гоша стоял на посту, как маяк, и встретил меня без энтузиазма: покупатель, который ничего не берёт и всё спрашивает, в его системе координат был браком породы.

– Опять смотреть пришёл?

– Покупать. Только не кассеты. – Я достал четвертной, сложенный пополам. – Мне нужны два адреса. Первый: где в Москве иностранные студенты кассетами меняются, – общага, ты обмолвился в прошлый раз. Второй: кто в городе пишет копии с хорошего мастера. Не продаёт у крыльца, а пишет. Ты такого знаешь, потому что ты знаешь всех.

Гоша посмотрел на четвертной, потом на меня, и в глазах его происходила борьба жанров: с одной стороны, сдавать точки было не по понятиям крыльца, с другой – за информацию ему не платил ещё никто и никогда, а признание ценит даже жучок.

– Наглый ты, – определил он в итоге, и четвертной исчез, как не было. – Но соображаешь: у меня не товар главный, у меня – география… Пиши. Общага на Юго-Западе, спросишь у метро любого чёрного, где торгуют – доведут. А который пишет – это тебе в Медведково. Рома его зовут. Только имей в виду: он чокнутый. С ним про деньги нельзя сразу, с ним сначала надо про плёнку.

– Про плёнку я умею.

– Все так говорят, – Гоша сплюнул под крыльцо. – А он потом неделю плюётся.

С Центрального телеграфа, по дороге на вокзал, я отбил домой телеграмму. Командировка выходила за обещанные два дня – впереди лежали общага на Юго-Западе и Медведково – и мать полагалось предупредить.

Телеграмма стоила по три копейки за слово, и я составил её с уважением к тарифу:

«ЗАДЕРЖУСЬ ДВА ДНЯ ВСЁ ХОРОШО ПИДЖАК ЦЕЛ»

Поймет.

Глава 13

Инструкция Гоши – «спросишь у метро любого, доведут» – оказалась рабочей до неприличия.

У метро на Юго-Западной я подошёл к молодому человеку в дублёнке поверх спортивного костюма и спросил, где тут общежитие с иностранцами. Молодой человек оценил меня в полсекунды, ответил «за универмагом, второй корпус, там где ёлки», и добавил не по инструкции:

– Только к Мамаду не ходи. Мамаду – шакал.

Кто такой Мамаду, я выяснять не стал, но имя записал.

Общежитие оказалось девятиэтажным, серым и обыкновенным – и абсолютно неотличимым от нашего политеховского, если не считать одного: над крыльцом висела растяжка «ДРУЖБА – ФРОЙНДШАФТ – AMISTAD», причём слово «дружба» выцвело сильнее прочих, а испанское было явно дописано позже и другой рукой.

Вахта отсекала посторонних. За стеклом сидела вахтёрша – монументальная, в оренбургском платке поверх плеч, с вязанием и с тем выражением, которое я по стародольскому опыту опознал сразу: этот человек не пропустит даже пожарного, если пожарный без пропуска.

Первую попытку я потратил на честность.

– Здравствуйте. Мне бы к студентам, я по обмену.

– По какому обмену?

– По культурному.

Вахтёрша посмотрела на меня поверх спиц.

– Тута все по культурному, – сообщила она. – Пропуск.

Вторую попытку я построил на профсоюзной риторике.

– Я по обмену опытом.

– Опыт у всех есть, – не поднимая глаз, отозвалась вахтёрша. – Пропуск.

Третья попытка, с упоминанием, что я из области, провалилась ещё быстрее: «из области» вахтёршу не тронуло вовсе. Судя по всему, области ходили сюда потоком, и все с опытом.

Спас меня, как это часто бывает, товар.

Из дверей вышел парень – высокий, чернокожий, в куртке и вязаной шапке, натянутой до бровей, – и, проходя мимо, скользнул взглядом по моей сумке. Сумка была характерная: тяжёлая, углы квадратные, ровно по размеру видеокассеты. Такие сумки в этом дворе, судя по всему, читались с трёх шагов.

Парень остановился.

– Продаёшь?

– Покупаю.

Он посмотрел на меня внимательнее, и что-то в его лице сдвинулось – как у Славика, когда тот увидел мою варёнку.

– Покупаешь, – повторил он с интересом. – Кто покупает, тот заходит. Идём.

Вахте он объявил на ходу, не сбавляя шага:

– Тётя Зина, это ко мне. Земляк.

Вахтёрша посмотрела на моё лицо, потом на его. Сходство между нами было не самое очевидное, но тётя Зина, видимо, устала за смену.

– Ага. Земляк, – буркнула она и вернулась к вязанию. – До девяти чтоб.

Так я попал внутрь, и попал за счёт того единственного гражданства, которое здесь признавали безоговорочно – гражданства человека с деньгами.

Звали его Ассан, приехал он из Гвинеи, учился на четвёртом курсе строительного и говорил по-русски так, что я через десять минут перестал замечать акцент, а через двадцать – начал завидовать словарному запасу.

– Ты не бойся, – объяснял он, ведя меня по коридору. – У нас нормально. У нас лучше, чем в русской общаге. Там пьют, у нас торгуют.

Я был уверен, что у нас торгуют, а здесь – пьют не меньше, но спорить не захотел.

У лестницы нам встретился щуплый темнокожий парень в кожаной куртке, который поздоровался с Ассаном чрезвычайно радушно и с ходу поинтересовался, не нужно ли гостю чего.

– Иди, Мамаду, – отрезал Ассан. – Гость мой.

– Я же просто спросил.

– Ты никогда просто не спрашиваешь.

Мамаду удалился без обиды, как человек, у которого таких попыток за вечер двадцать.

– Он что, правда шакал? – уточнил я.

Ассан посмотрел на меня с уважением.

– Тебе у метро сказали? Значит, до самого метро дошла слава. – Он покачал головой. – Нет, он не шакал. Он торговец, просто плохой.

Коридор седьмого этажа пах одновременно жареным луком, специями, которым я не знал названия, табаком и общажной сыростью. Из-за одной двери гремела музыка – что-то духовое, латинское, живое. Из-за другой шла тихая арабская речь нараспев. Мимо прошли двое, поздоровались с Ассаном на языке, который я опознать не смог даже приблизительно.

Это была, наверное, самая нерусская сотня метров, по которой я ходил за две жизни, и находилась она в двадцати минутах от Кремля.

– Тебе что надо-то? – спросил Ассан.

– Кино. На кассетах.

– Кино у всех есть. У кого какое. – Он загнул палец. – У арабов – кино египетское. Драмы. Три часа мужчина плачет, потом женщина плачет, потом оба плачут, потом свадьба. Русские не берут.

– А ещё?

– У кубинцев – американское, но всё старое и всё с испанским звуком. Ещё у кубинцев музыка, но её не продают, её слушают. – Второй палец. – У вьетнамцев – боевики. Хорошие боевики, гонконгские, только копия… – Ассан сделал рукой волнообразное движение, означавшее, видимо, качество, – плавает.

– Плавает – это плохо.

– Это дёшево, – поправил Ассан. – Ты сам решай, чего тебе.

– А у ваших? – спросил я. – У африканцев?

– У наших кино нет, – с достоинством ответил Ассан. – У наших музыка. Но её тоже не продают.

– Слушают?

– Танцуют.

Он остановился у двери с бумажкой «Стучать!!!» – три восклицательных знака, один подрисован фломастером, – и дверь эта оказалась его собственной.

– Только сразу говорю: у нас не деньгами.

– А чем?

Ассан посмотрел на меня с жалостью человека, объясняющего очевидное.

– Всем. У нас тут рынок. Это у вас, у русских, культуры бартера нет – вы всё в рубли переводите. А рубль, – он поднял палец, – это не ценность. Рубль – это очередь.

Я подумал, что за одну эту фразу его можно было бы взять в мой коммерческий отдел той жизни без всяких собеседований.

Рынок работал так.

Стоимость кассет выражалась не в рублях, а в том, что было нужно владельцу и чего не было в магазине, и стоимость эта держалась в голове у каждого обитателя коридора.

За следующий час я узнал, что джинсы идут по две кассеты, что чистая кассета сама по себе валюта высшей пробы (за одну чистую дают полторы записанных), что советские значки уходят на родину пачками и что за импортную зубную пасту можно получить час чужого видеомагнитофона.

Отдельного изучения заслуживала солдатская шапка-ушанка: за неё давали кассету, и брали её, как объяснил Ассан, исключительно чтобы сфотографироваться в ней на фоне снега и отправить домой. Носить не носили. «В ней жарко и она колется. Но мама должна видеть, что сын в России». Таким образом, четверть коридора имела дома в Африке фотографию в ушанке, и, по прикидкам Ассана, ушанок в общежитии было больше, чем в ближайшей воинской части.

Отдельной статьёй шёл чай.

– Индийский, – объяснял Ассан благоговейно. – Со слоном. Настоящий. Кубинцам не давай, они его на кофе меняют, а сами не пьют.

– А кому давать?

– Мне давать.

Логика была безупречной. Чая у меня, к сожалению, не было. Зато была одна вещь, которой не было ни у кого в этом коридоре, и вещь эта лежала в кармане пиджака.

Я показал Ассану фотографию Брюса Ли.

Свою, отпечатанную в ванной, ту самую, где я вытянул тени и выровнял контраст, – две штуки из старых запасов случайно завалялись в пиджаке с ноября.

Ассан взял её двумя пальцами, поднёс к лампе и надолго замолчал.

– Откуда?

– Сам печатаю.

– Ты фотограф?

– Я по кино.

– Слушай, – Ассан оторвался от карточки. – У нас за такое… Знаешь что? Пошли к Хосе. Хосе тебе кассету даст. Хосе за Брюса Ли мать родную даст.

Насчёт матери он, как выяснилось, преувеличил незначительно.

Хосе, кубинец из Сантьяго-де-Куба, жил в комнате, обклеенной изнутри вырезками из журналов, и держал в этой комнате культ.

Культ был посвящён двум богам: революции и кино. Над кроватью висел Че, рядом с Че – вырезанный из «Советского экрана» Брюс Ли, и оба смотрели в одну сторону.

– Ой, – выдохнул Хосе, увидев мою карточку.

Дальше он говорил минут пять, из которых по-русски было процентов сорок, и суть сводилась к тому, что вот у него что есть, а вот такого нет, а вот такого качества нет ни у кого во всей общаге, и где я это взял.

– Сам печатаю.

– Ещё есть?

– Одна. Но могу прислать.

Хосе схватил мою руку и потряс её, как насос.

Кассеты у него были в чемодане под кроватью, и чемодан этот оказался кладбищем несбывшихся ожиданий: американское кино с испанским дубляжом, записанное родственниками с кубинского телевидения. «Челюсти» по-испански. «Рокки» по-испански. Какой-то вестерн, где Клинт Иствуд разговаривал голосом, идеально подходящим для рекламы курорта.

– Русские не берут, – Хосе развёл руками. – Смотрят пять минут, говорят: не понимаю. Я говорю: там же всё видно! Он говорит: не понимаю.

Я перебирал чемодан и чувствовал знакомое тепло под ложечкой.

Опять неликвид. Опять брак по чужой логике – и опять товар по моей, потому что мне звуковая дорожка не нужна вообще ни в каком виде: я её выключаю.

Испанский. Немецкий. Японский, до которого я пока не дошёл. Вся страна отбраковывала кассеты по признаку, который для меня не существовал.

– Беру три, – я отобрал те, где картинка была четче. – Что за них хочешь?

– За те три? – Хосе задумался, глядя на моего Брюса. – Одну карточку.

– За три кассеты одну фотографию?

– Ты не понимаешь, – серьёзно объяснил Хосе. – Кассета – это кино. Кино я посмотрел, и всё. А это, – он поднял карточку, – это на стену. Навсегда.

Спорить с человеком, у которого своя теория ценности, я не стал.

Из комнаты Хосе я вышел с тремя кассетами, отдав фотографию, отпечатанную из рубля бумаги и полутора часов ночного времени. Курс получался такой, что стародольские спекулянты удавились бы от зависти.

Дальше был арабский коридор.

Там мне налили чаю – настоящего, с кардамоном, в маленьких стаканчиках, – и полчаса очень вежливо показывали египетские мелодрамы, каждую предваряя фразой «это лучший фильм». Четвёртую предварили фразой «а это самый лучший», и в интонации я услышал, что запасы превосходной степени у хозяина не ограничены. Я честно посмотрел куски четырёх. Все четыре были про любовь, разлуку, семейную честь и заканчивались, судя по объяснениям, слезами.

Брать я не стал и объяснил почему: у меня в зале сидят слесари, каратисты и тётя Валя со шваброй.

Хозяин комнаты, серьёзный юноша по имени Валид, подумал и признал аргумент, добавив к нему совет:

– Женщинам показал бы, – заметил он. – Женщинам это хорошо идёт.

Я мысленно записал совет в тетрадь. Совет был профессиональный: Валид, судя по всему, разбирался в аудитории лучше половины советского кинопроката – тот делил зрителя на «трудящихся» и «молодёжь», а Валид сразу на мужчин и женщин, и Валид был ближе к кассе.

У вьетнамцев боевики действительно плавали, а торговались они коллективом: в комнате жили пятеро, и по каждому вопросу все пятеро совещались, тихо и быстро, после чего итог совещания оказывался ровно тем же, что был до него. Я посмотрел десять минут и отказался: то, что Ассан называл «плавает», было шестым поколением, а шестое поколение у меня уже показывал Палыч. Пятеро посовещались и не обиделись.

– Ты привередливый, – с уважением заметил Ассан.

– Я с копиями работаю. Мне нельзя иначе.

– Тогда тебе к Кэндзи, – решил Ассан. – У Кэндзи вообще никто ничего не берёт.

Кэндзи жил на девятом, в одиночной комнате, и это объясняло многое: одиночная комната в этом здании означала либо большие связи, либо полное отсутствие компании.

Он открыл дверь после первого стука, что тоже было необычно – в этом коридоре сначала спрашивали, кто.

Двадцать пять лет, тонкий, в очках, в свитере под горло. За спиной у него была комната, поразившая меня чистотой: заправленная койка, стол, на столе – стопка книг корешками в одну линию, и над столом от руки написанный по-русски список трудных для японца слов.