Текст книги "Видеосалон 1986 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Потолок мне показал зритель. В первую субботу декабря я поставил «Рокки-три» – взял всё-таки у Славика, по той же схеме, червонец с показа: репертуар требовал свежей крови, а выбор у меня был из двух кассет и обезьяны. Копия была пятая, Славик честно предупреждал, хотя как бы «не сечет».

Зал собрался полный – на новое название пришли даже те, кто «Терминатора» отсидел трижды. И зал смотрел. Бокс есть бокс, Сталлоне есть Сталлоне, драки работали, финал работал, всё было в порядке.

А после сеанса ко мне подошёл Толик и, помявшись, выдал рецензию, которой я ждал и боялся:

– Слышь. А чего оно такое… мутноватое сегодня? Как через сетку.

Вот оно. Месяц назад этот же Толик смотрел шестую копию у Палыча и не жаловался, потому что не с чем было сравнивать. Потом я месяц кормил его третьей копией с живым звуком – и глаз у Толика откалибровался. Теперь пятая копия ощущалась как радио.

Я сам научил свой зал разбираться. И теперь он разбирался – в том числе во мне.

Для полноты картины в понедельник ту же мысль мне высказал Тёма, только по-своему:

– А чего у Рокки морда двоится? У Брюса не двоилась.

– Копия другая.

– А. – Тёма пошевелил носом. – Ну ты тогда бери, где не двоится.

«Бери, где не двоится». Гениальный маркетинговый план, Тёма. Осталось выяснить где именно взять.

Хорошая новость у меня, впрочем, тоже была, и звали её «Выход Дракона».

В среду я поставил его вечерним сеансом, для всех, – своя кассета, третья копия, живой перевод. Аншлаг вышел такой, что Юрка впервые в жизни произнёс слово «перебор»: двадцать восемь сидя, одиннадцать стоя, и в дверь ещё стучали.

Каратисты пришли всей четвёркой и сели в свой второй ряд – смотреть то, что они уже знали по кадрам, вместе с городом, который не знал ничего. Это было новое для меня зрелище: четверо смотрели не на экран, а по очереди то на экран, то на зал, и на каждом «а-ах!» задних рядов Тёма расплывался так, будто это его лично показывают в зеркальном зале.

Они приходили смотреть, как смотрят другие. Собственничество зрителя, который был первым, – я знал это чувство по той жизни, на нём стояли все клубы и половина фестивалей.

Правда, к середине фильма собственничество Тёмы вышло из берегов. Перед каждым коронным моментом он начинал толкать соседей локтями и шептать на весь ряд: «Ща. Ща-ща-ща. Смотри-смотри-смотри», – отчего коронный момент наступал для соседей дважды. Перед зеркальным залом Кабан молча положил ему ладонь на плечо, и Тёма досматривал кино беззвучно, как рыба, изнутри распираемая знанием.

После сеанса Мурат задержался у стола ровно на одну фразу:

– В четверг придём. Утром.

Утренние занятия стали расписанием, которое никто не проговаривал вслух.

В четверг же, только вечером, я сходил на разведку к Грише. После визита Палыча это было делом профессиональной гигиены: конкурент сходил ко мне – я обязан сходить ко всем. Красный уголок при общежитии на Октябрьской нашёлся по слуху и по очереди у торцевой двери: человек пятнадцать топтались на снегу, и пар от дыхания стоял столбом.

Гриша оказался мужиком лет тридцати пяти, полным, в свитере с оленями, и работал на входе сам: брал рубль, отрывал билетик – настоящий, из рулона, украденного, судя по синеве, в автобусном парке, – и приговаривал «проходим, рассаживаемся». Меня он не узнал, потому что не знал: для Гриши я пока был слухом с того конца города, как он для меня.

Аппаратура у Гриши была лучше моей – вот просто лучше, без разговоров. Японский видеомагнитофон, «Шарп» или около того, и телевизор «Фунай» с диагональю, которой у меня не будет ещё год. Картинка стояла такая, что я испытал чистую, беспримесную зависть человека, который возит зрителей на «Рубине» из проката.

Всё остальное было хуже. Совсем всё.

Телевизор стоял на столе – низко, первые ряды закрывали экран задним. Стулья Гриша набил плотно, без прохода, отчего зал напоминал автобус в час пик и дышал соответственно. Начали в девятнадцать двадцать вместо семи – Гриша ждал, «пока подтянутся», и подтянувшиеся четырнадцать минут слушали, как он пересказывает соседу цену аппарата.

А потом пошёл фильм, и я понял главное.

Фильм был «Коммандо» – свежий, восемьдесят пятого года, я такого в этом городе ещё не видел, и Славик мне такого не возил. Канал у Гриши был длиннее и жирнее моего: он доставал то, что до Стародольска ещё не доехало.

Но перевод шёл с кассеты – записанный, гнусавый, вечно опаздывающий. И был у этого перевода один приём на все случаи жизни: каждое второе американское ругательство он передавал словами «срань господня». Шварценеггер прыгал из самолёта – «срань господня». В него стреляли – «срань господня». Он молчал – переводчик всё равно успевал вставить. Обычный советский интеллигент-синхронист, ругать не за что – он делал свою работу как позволяла техника и как просило ТЗ.

К середине фильма зал Гриши, я слышал, начал считать «срань господня» официальным американским приветствием.

На сорок пятой минуте Гриша сделал то, чего я не видел за тридцать лет в отрасли: остановил фильм. Просто нажал паузу, встал и объявил:

– Перекур пять минут. Кто в туалет – по коридору налево.

И вышел курить. Зал послушно замер и стал ждать – привычно, не ропща, как ждут автобуса. Шварценеггер висел на стоп-кадре, дрожал полосами и жевал плёнку, которую Грише, очевидно, было не жалко.

Антракт. Посреди «Коммандо». Ради перекура и бутерброда.

В той жизни за такое я увольнял в день обнаружения. В этой – молча снял шляпу перед залом, который прощал и это, потому что не знал, что бывает иначе.

Гриша вернулся, дожёвывая, и запустил дальше. Ему было хорошо. Зал у него был – потому что «Коммандо», очередь на морозе – потому что свежак, и ничего больше Гриша делать не собирался, потому что не знал, что можно.

Кассу его я, конечно, тоже посчитал – не удержался, привычка. Сорок два человека по рублю, и это четверг: сорок два рубля при зале-автобусе, антракте на перекур и «срани господней». Мой субботний максимум – пятьдесят два, и я за них работал голосом три часа.

Вот это была самая неприятная цифра вечера. Гриша, делая всё хуже меня, зарабатывал почти столько же – просто потому, что его канал приносил «Коммандо», а мой – пятые копии «Рокки». Свежее название заставляло зрителей прощать всё: тесноту, гнусавость, бутерброд. Качество зала решало на длинной дистанции, а касса собиралась на короткой.

Я вышел до титров, как Палыч, и по дороге домой сформулировал диагноз в одну строку, для тетради: аппаратура – лучше, канал – длиннее, зал – хуже, и он об этом не знает. А узнать может: достаточно, чтобы ему кто-нибудь показал.

Значит, канал надо было чинить быстрее, чем Гриша научится залу.

Из нас двоих быстрее исправить своё мог я. Аппаратура и канал покупаются. Умение делать зал – нет.

Но покупать надо было ехать.

Тетрадь моя к тому времени, кстати, прошла аудит.

Мать наткнулась на неё в воскресенье, открыла – «чего у тебя тут» – и пропала на сорок минут. Вернула молча, но с закладкой: на странице «Оборот» её рукой было подчёркнуто одно место и выведено на полях: «ошибка 4 коп.».

Я пересчитал. Ошибка была – четыре копейки, в мою пользу, в сложении за вторую неделю. Мать ходила довольная до четверга и дважды спросила, всё ли я исправил. Комбинат искусственных кож в её лице получил лучшего внешнего аудитора, какого я мог себе позволить, и работал он, как всё в этом городе, за уважение.

Юрка тем временем поднял вопрос о дивидендах.

– Я соучредитель? – зашёл он издалека.

– Соучредитель.

– А дивиденды?

Слово он выучил недавно и носил, как значок. Дивиденды мы согласовали быстро: симпатичная лаборантка с кафедры прошла в субботу без билета, и по дороге Юрка дважды ввернул ей «у нас тут», один раз – «мы с Андрюхой решили». Полтора рубля упущенной выручки окупились: соучредитель светился так, что от него можно было запитать «Рубин».

А вечером после Гриши я сел за тетрадь и устроил себе то, что в той жизни называлось стратегической сессией, стоило денег и требовало флипчарта. Здесь хватило двух страниц и чая.

Левая страница – экономика.

Месяц работы: двенадцать сеансов, выручка пятьсот восемьдесят. Минус аренда тридцать, прокат «Рубина» пятнадцать, Славику за кассеты девяносто, долг погашен на сто двадцать. Чистыми – триста двадцать с копейками, из которых сто ушло в кубышку на поездку, остальное – на жизнь, взнос матери в хозяйство и мелочи вроде запасных ламп, которые я купил, не дожидаясь, пока «Рубин» объяснит мне, зачем они нужны.

Дальше – потолок, посчитанный честно. Двадцать восемь стульев плюс стоячие, три вечера, два сеанса за вечер – вот тогда тысяча в месяц, и больше из этой комнаты не выжать никаким гением.

Только вторым сеансом в тетради стоял мой личный позор. Помещение у тёти Вали оплачено под два, город готов сидеть на двух – а идёт один, потому что кассета одна, и во второй раз в тот же вечер на неё не останется никто. Я платил за шесть часов и работал два с половиной.

И полной посадки не будет без репертуара, а репертуар упирался в Славика, а Славик – в своего областного барыгу, а тот – в московского, и каждая пара рук в этой цепочке съедала деньги и поколение копии.

Я записал это отдельной строкой, потому что строка получилась рабочая: поколение копии равно числу посредников. Хочешь копию выше – убирай руки. Убирать руки можно единственным способом: доехать до начала цепочки самому.

Правая страница – риски.

Её я писал дольше, чем левую, потому что левую я считал месяц, а правую – двадцать лет. Пожарный надзор, СЭС, прокатные удостоверения, участковые, плановые и внеплановые проверки – в той жизни проверки появлялись у меня в календаре за вполне разумные деньги. Здесь календаря не было, но не было и иллюзий: проверка приходит не «вдруг». Проверка приходит обязательно, вопрос только в том, кто и когда откроет дверь.

Список вышел такой: участковый – зайдёт сам, это его земля. Облкинофикация – придёт по жалобе, а жалоба будет, потому что жалоба бывает всегда. ОБХСС – если кто-то грамотный сложит два и два. Родители – если детям приснится что-нибудь из репертуара. И конкуренты, у которых я сегодня ел глазами «Фунай».

Последнюю строчку правой страницы я писал медленнее остальных: «спортивные, тот берег» – и знак вопроса. Ни фамилий, ни статьи, ни решения – только приметы тёти Вали и ощущение, знакомое по той жизни: из всего списка рисков самый серьёзный всегда тот, у которого вместо названия знак вопроса.

Против каждого пункта полагалось решение, и решений на все пункты у меня было два, оба – из той жизни, где я усвоил простую вещь: с проверкой не воюют. Проверке заранее готовят бумагу, с которой ей не стыдно вернуться к начальству.

Я написал на правой странице два слова: «дети» и «лекторий». Обводить не стал – тетрадь не любит пафоса. Но для себя отметил: в Москве, кроме боевиков, ищу мультфильмы. Настоящие, рисованные, диснеевские. Сколько бы ни стоили.

Пункт про пожар решений не требовал – он был решён у меня руками ещё при расстановке: проход метр двадцать по центру, стулья не вплотную, у двери ведро с песком, которое тётя Валя считала моей блажью. Я не спорил. Я в той жизни видел, чем кончается проход в семьдесят сантиметров, и с тех пор не обсуждаю эту тему ни с кем.

Внизу страницы я подвёл итог сессии, короткий, как приказ по предприятию: еду в Москву. Цель – не кассеты. Цель – руки, в которых эти кассеты находятся.

Славику я вернул остаток долга в пятницу – сто рублей, до Нового года, как договаривались, только раньше.

– О, – обрадовался Славик и тут же насторожился: – А чего это ты весь рассчитался?

– В Москву еду. Не хочу должным ехать.

– В Москву-у, – протянул он, и по лицу его прошла целая гамма: одобрение, зависть и что-то третье, тревожное. – За кассетами?

– За каналом.

Славик помолчал. Я видел, что в нём борются два Славика: один хотел помочь, второй понимал, что помогать – значит сдать цепочку.

– Слушай, – выдавил он наконец, и впервые за наше знакомство ему было по-настоящему неловко. – Я б тебе дал концы. Но мне барыга сразу условие ставил: приведёшь кого – всё, торговли нет. Он стреляный, ему лишние лица…

Эх, Славик. Я тебе технологию на сотни потенциальных тысяч, а ты мне – вот так. Не обижаюсь. Запомню.

– И правильно ставил, – перебил я.

– Чего?

– Правильно, говорю, ставил условие твой барыга. Стреляные живут дольше. Не парься, Славик. Я сам найду. Мне даже полезно самому.

Славик посмотрел на меня со странной смесью облегчения и обиды – как человек, которого простили раньше, чем он успел извиниться, – и полез во внутренний карман.

– Тогда хоть это. – Он выложил на стол четвертной. – Возьми мне там чистых кассет, сколько выйдет. Здесь по полтиннику, а в Москве, говорят, по тридцатке, если знать где.

– Если найду где – возьму.

– Ты найдёшь, – вздохнул Славик с непонятной интонацией. – Ты вообще, я смотрю, всё находишь.

К поездке я составил список – не пожеланий, а репертуарного плана на полгода, в порядке приоритета: «Рэмбо: Первая кровь». «Полицейский из Беверли-Хиллз» – копией не ниже второй, эту строчку я писал с отдельным удовольствием и думал при этом о Палыче. «Чужой». «Кулак ярости». Мультфильмы диснеевские, любые, сколько унесу. И в самом низу, с пометкой «если повезёт», – ещё четыре названия, которые в этом городе пока не слышал никто.

Список прочитал Юрка – через плечо, по своему обыкновению.

– «Чужой» – это про шпионов?

– Не совсем.

– «Кулак ярости» – понятно. А «Первая кровь» – это где дерутся до первой крови, что ль? Как у пацанов?

– Приходи на сеанс, Юр – узнаешь.

– Да я-то приду, – Юрка вернул список. – Я ж бесплатно.

Салон на время поездки вставал – и вопрос вывески решил Юрка, решил гениально и сам.

В пятницу днём на двери красного уголка появилась табличка, выведенная его почерком на картонке: «УЧЁТ». Одно слово, без дат и объяснений, – и ни один человек в Стародольске не задал ни одного вопроса. Учёт был силой природы, как метель: его не обсуждали, его пережидали.

– А чего, – скромно пояснил Юрка, – у нас в гастрономе всегда так пишут, когда Зинка с ревизором пьёт.

Билет я взял на пятницу, на двадцать три сорок, плацкарт, семь рублей с копейками.

Мать выслушала программу поездки стоя, у плиты, не перебивая: еду за кассетами и связями, вернусь через два дня, деньги везу с собой, четыреста двадцать.

– Наличными, – уточнила она таким тоном, каким уточняют диагноз.

– Наличными. Там сберкнижку не спросят.

– Четыреста двадцать рублей. В поезде. В плацкарте.

– Мам.

– Помолчи.

Она ушла в комнату и вернулась с шитьём: иголка, нитки, старый отцовский пиджак, который был мне почти впору. Дальнейшее заняло у неё сорок минут и происходило в полном молчании: она вспорола подкладку изнутри, соорудила на груди слева карман, которого не нашла бы и таможня, убрала туда триста рублей, зашила и разгладила шов пальцами.

– Сто двадцать положи в кошелёк, – распорядилась она, откусывая нитку. – Кошелёк – во внутренний. Будут щупать – пусть найдут кошелёк и успокоятся. Остальное на груди, и не лезь туда на людях, хоть гори всё.

Я смотрел на неё и понимал, что технология отработана не на мне.

– Отец так возил? – тихо спросил я.

Игла остановилась.

– Отец, – помолчав, отозвалась мать, – много чего так возил. Ты в поезде не спи до Рязани, после Рязани спокойнее.

Откуда она знала про Рязань, я спрашивать не стал.

В пятницу вечером она сунула мне свёрток с варёными яйцами, солью в спичечном коробке и половиной курицы, проверила пиджак – не глазами, ладонью, по шву – и на пороге, уже в дверях, выдала напутствие, которое я потом вспоминал всю дорогу:

– В Москве все умные. А ты не умный, ты – с деньгами. Почувствуй разницу и не путай.

Поезд уходил в двадцать три сорок.

Глава 11

Плацкартный вагон – это государство в миниатюре: у каждого своя полка, все всё слышат, и через час все друг с дружкой пусть и безмолвно, но знакомы.

Мне досталась нижняя в четвёртом купе, и к отправлению наше купе укомплектовалось полностью. Напротив – тётка лет пятидесяти с двумя пустыми клетчатыми сумками, сложенными одна в другую, как матрёшки. Наверху – командировочный в костюме, который лёг сразу, отвернулся к стене и до Москвы существовал в виде спины. На боковушке – дед с удочками в чехле, едущий, как выяснилось в первые же три минуты, не рыбачить, а к сыну, но удочки «чтоб были».

Проводница разнесла чай – в подстаканниках, с теми самыми ложечками, которые звенят на стыках. Я взял два стакана и полчаса просто слушал вагон.

Вагон ехал за продуктами.

– … колбасы палок шесть, если давать будут по две, значит, три захода…

– … а я апельсинов детям. У нас с октября не выбрасывали…

– … майонезу. Свекровь без майонезу этот Новый год не переживёт, так и сказала…

Тётка с сумками-матрёшками развернула тетрадный листок и сверялась с ним, шевеля губами. Я скосил глаза: листок был исписан с двух сторон, столбиком, с фамилиями. Заказы. Полподъезда снарядило её в Москву со списком, как снаряжают гонца.

– А ты, парень, за чем? – обратилась она ко мне, устав от своих столбцов.

– За плёнками.

– За чем?

– Кино буду покупать. Кассеты.

Тётка посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на убогих и на артистов.

– Кино, – повторила она и вернулась к списку с видом человека, который лишний раз убедился, что мир катится не туда. – Колбасы б лучше взял. Кино по телевизору показывают.

Спорить я не стал. У нас с ней были разные представления о дефиците, и оба правильные.

К третьему стакану чая в нашем отсеке образовался гость – из соседнего купе. Лет тридцати пяти, свитер с оленями не хуже гришиного, аккуратная бородка и улыбка, которая включалась раньше слов.

– Геолог, – представился он, подсаживаясь к деду. – С поля еду, пятый месяц без людей, соскучился по разговорам. Не помешаю?

Не помешал. Геолог оказался золотым попутчиком: слушал, смеялся где надо, подливал деду чай и разговаривал так легко, что через полчаса наш отсек знал о нём всё, а он о нас – вообще всё.

Работал он вопросами, и вопросы я начал считать со второго десятка. Тётку он расспросил, сколько же это заказов надо свезти на полподъезда – «рублей на триста, поди, доверили? ох, смелые у вас соседи»; тётка, сияя ответственностью, поправила: на четыреста двадцать. Деда – надолго ли к сыну и не стеснит ли, пенсию небось всю везёт внукам на гостинцы; дед подтвердил насчёт пенсии с гордостью. К спине командировочного геолог тоже сунулся – «в столицу по делам?» – но спина ответила спиной, и он не настаивал.

Дошла очередь и до меня.

– А ты, я слышал, за кино? – Улыбка включилась на полную. – Дорогое, наверное, удовольствие. Кассеты-то, говорят, кусаются?

– Как повезёт, – пожал плечами я. – Еду прицениться. Может, и пустой вернусь – денег-то почти и не взял, так, маме чего-нибудь привезти.

– Ну, дай бог, дай бог, – покивал геолог и переключился на дедовы удочки.

Я допил чай и подумал о госте внимательнее. Пятый месяц в поле – а руки белые, без единой мозоли, и ноготь на мизинце длинный. Вопросы все до одного – про деньги, только в профиль: сколько доверили, сколько везёшь, надолго ли. И глаза, которые работали, пока рот улыбался, – я такие глаза видел в той жизни у людей, считавших мою кассу от дверей.

Жаль, что предъявить ему нечего, а если я просто попрошу вагон соблюдать бдительность, вагон на меня и ополчится – гость всем очень понравился. Хрен с ним.

Свет погасили в час. Вагон угомонился, задышал и захрапел на разные голоса, колёса вошли в ритм, и я остался лежать с открытыми глазами – по инструкции.

До Рязани я не спал. Лежал на спине, держал ладонь на груди, где под подкладкой отцовского пиджака грелись триста рублей, и слушал, как по проходу изредка проходят люди: в туалет, покурить, просто так. Один раз кто-то притормозил у нашего купе – мягко, без шагов, просто тень сгустилась в проходе – постоял и стёк дальше. Мамина наука не объясняла, что делать, она объясняла – когда не спать, и я не спал. Тень это, видимо, учла.

Рязань случилась в четвёртом часу: долгая стоянка, лязг, чужие голоса на перроне, мороженые окна. После Рязани, как и было обещано, стало спокойнее, и я подремал часика три – без снов, как в армии.

Проснулся от света и от того, что вагон изменил звук.

За окном кончалась зима и начиналась агломерация: платформы пошли чаще, названия замелькали знакомые по той жизни – только там я проезжал их на «Сапсане» с кофе, а тут они плыли мимо в инее, с бабками на платформах и собаками у касс. Подмосковье восемьдесят шестого выглядело как чёрно-белая фотография Подмосковья две тысячи двадцатого, и разница была не в домах. Разница была в проводах: их было мало. Небо стояло пустое, непривычно чистое от паутины, которой я даже не замечал, пока она не исчезла.

А за час до Москвы вагон взорвался.

Началось с дедовой боковушки: дед полез во внутренний карман телогрейки за билетом – порядок есть порядок, прибываем – и не нашёл там кошелька. Искал сначала молча, потом вслух, потом с помощью всего вагона: перетрясли постель, удочки, вещмешок. Кошелька не было. Шестьдесят рублей, пенсия, внукам.

Пока трясли деда, проснулся командировочный – впервые за сутки повернувшись к миру лицом, – сунул руку в пиджак, висевший на плечиках у окна, и лицо это медленно поменяло цвет. У него взяли аккуратнее: кошелёк оставили, вынули из него командировочные, сотню с лишним, а трёшку и мелочь положили обратно. Профессиональная вежливость: пропажу с трёшкой обнаруживают позже.

– Геолог где? – спросил я, уже зная ответ.

Геолога не было. Полка его в соседнем вагоне стояла заправленная, по-армейски ровно, и проводница, бледнея на глазах, вспомнила, что «бородатенький» сошёл рано, в Голутвине, – «вежливый такой, спасибо ещё сказал за чай».

Тётка с матрёшками в суматохе сидела странно спокойная, потом перекрестилась и объяснила своё спокойствие всему вагону:

– А у меня в лифчике. Четыреста двадцать рублей, все тута. Я чай не первый год за колбасой езжу.

Народная наука ношения денег совпадала с маминой до стежка, и я вторые сутки убеждался, что эту науку писали не трусы, а статистика.

На Казанском к вагону подошёл сержант транспортной милиции – молодой, с планшетом, с лицом человека, которому это не в первый и не в десятый раз. Опрос занял пятнадцать минут и дал следующее.

По версии деда, вор был высокий, с бородой и «на инженера похожий». По версии тётки – среднего роста, с усами, «а бороды не было, я б запомнила». По версии проводницы – «интеллигентный, в очках». Очков не было вовсе. Сержант записывал всё подряд, не поднимая брови, и по его почерку было видно, что приметы эти лягут в дело ровно с той же пользой, что и предыдущие сто.

– Геолог, значит, – подытожил он, захлопывая планшет. – Позавчера на Ярославском археолог работал. Тоже с поля ехал, тоже соскучился по людям.

Я дал свои показания честно: бородка, свитер с оленями, белые руки, длинный ноготь на мизинце, вопросы про деньги. Сержант впервые поднял глаза:

– Наблюдательный. Чего ж вечером-то никому…

Он не договорил и махнул рукой – вопрос был не по протоколу, и вопрос был безнадежный.

Мамина наука защищала владельца пиджака. Совесть полагалось пришивать отдельно, своими нитками.

В одиннадцать двадцать, минута в минуту, поезд втянулся под дебаркадер Казанского вокзала – и Москва, как выяснилось, началась не с него. Москва начала работать с нами ещё в вагоне, за двести километров, руками человека с включённой улыбкой.

Москву-86 я знал по той жизни плохо. Приезжал студентом, дважды, за впечатлениями и джинсами. Москву-2026 я знал как свои залы. Теперь предстояло совместить.

Первое, что совмещаться отказалось, – толпа.

Толпа на Казанском была большая. По стародольским меркам – немыслимая: весь наш вокзал в час пик поместился бы тут в одном тоннеле, и осталось бы место для духового оркестра. Но я-то помнил эту же площадь через сорок лет – и по тем меркам толпа была прозрачная. Между людьми оставался воздух. В метро на «Комсомольской» в вагон вошли все желающие, что в две тысячи двадцатых считалось бы чудом света.

Зато двигалась эта толпа так, как наша не умела.

Стародольск бродил. Москва – шла. Быстро, целеустремлённо, не глядя по сторонам, с лицом человека, который опаздывает туда, где начнут без него. Здесь никто ни с кем не здоровался, и я, честно, вдохнул это как кислород: город, где все всё про всех знают через одного, хорош для сарафана, но анонимность – тоже товар, и в Москве он выдавался бесплатно.

Второе – снабжение.

Про категории снабжения я знал теоретически: Москва стояла в особом списке, и туда стекалось то, что не доезжало до Стародольска в принципе. Но одно дело знать, другое – увидеть в гастрономе на Кировской колбасу. Не «выбросили», не очередь за час до привоза – просто лежит. Варёная, полукопчёная, ещё какая-то. Люди подходили и покупали её со скучными лицами, как хлеб, и вот эти скучные лица были самым сильным впечатлением дня. У нас с такими лицами не покупали ничего.

Очереди в Москве тоже были – но столичные, за столичным дефицитом: у ювелирного, за какими-то сапогами, и одна длинная, огибающая угол, – за апельсинами. В очереди писали номера на ладонях шариковой ручкой. Тётка из моего купе, надо думать, уже стояла в одной из таких со своими матрёшками, и я мысленно пожелал ей шесть палок в два захода.

Я апельсинов брать не стал. Мой дефицит не продавался в гастрономах.

Метро добило меня окончательно – не теснотой, а машиной времени наоборот. Пятак в прорезь, латунный турникет, эскалатор, по которому все стояли справа и шли слева без единого объявления, – порядок, не спущенный сверху, а выращенный. На «Комсомольской» я задрал голову на мозаики, как положено приезжему, и был немедленно наказан: в спину въехала сумка, и голос без возраста и пола произнёс «ну чего встал-то». В Стародольске так не толкались – у нас за «чего встал» пришлось бы потом здороваться до пенсии. Здесь толчок был бесплатным и безымянным, как воздух.

С Центрального телеграфа я позвонил домой – очередь, кабина номер девять, «Стародольск, три минуты». Слышно было, как через подушку.

– Доехал, – отчитался я. – Всё цело.

– Пиджак? – Голос матери сквозь треск звучал как с Луны, и по существу.

– Цел пиджак.

– Курицу доел? Не таскай её третий день, отравишься. Всё, не трать деньги, тут по рублю минута.

И короткие гудки – раньше, чем я успел попрощаться. Рубль за минуту мать не простила бы даже прощанию.

К моему дефициту я подступился после обеда, и подступ выглядел так: комиссионный магазин радиотоваров, о котором мне как-то вскользь рассказал Славик – не адрес канала, просто «место, где трутся».

Тёрлись у входа.

Магазин торговал легально: приёмники, магнитофоны, с недавних пор видеотехника – японский аппарат стоял в витрине с ценником, от которого стародольская комиссионка покраснела бы. А у крыльца, на подходе, дежурили двое-трое молодых людей с внимательными глазами, и работали они, как рыбы-прилипалы при ките: магазин собирал публику, а они выбирали перспективных.

Меня прилипала вычислил на третьей секунде.

– Ищем чего? – Он материализовался сбоку, невысокий, в дублёнке, с лицом одновременно приветливым и никаким.

– Смотрю.

– Смотреть в магазине. У меня – находят. – Он отработанно улыбнулся. – Гоша.

За следующие двадцать минут Гоша провёл мне экскурсию по московскому рынку, не сходя с места, и экскурсия стоила того, чтобы её законспектировать.

Чистые кассеты у Гоши были «от полтинника», на моё встречное «в магазине по сорок пять» Гоша не моргнул: «В магазине по записи и по одной в руки, а у меня хоть десять и сейчас». Это, надо признать, была правда и честная наценка за логистику.

Дальше правда кончилась.

– Фильмы есть – закачаешься, – Гоша понизил голос до градуса гостайны. – «Рэмба» есть, свежая. «Коммандос». «Кинг-конг» есть. Всё – первая копия, с мастера писано, мамой клянусь. По сто пятьдесят.

– Первая копия, – повторил я.

– Перва-ая. У меня аппаратура знаешь какая пишет? Японская.

– Посмотреть можно?

Гоша посмотрел на меня как на человека, который в бане попросил меню.

– Чего посмотреть?

– Кассету. Перед покупкой. Десять минут любого куска.

– Слушай, – Гоша даже развеселился. – Я тебе чё, кинотеатр? Где я тебе посмотрю? У меня не глядя берут. Генералы берут не глядя! Приезжаешь домой – смотришь сколько влезет.

– А если там пятая копия? Или вообще не то?

– Обижа-аешь, – протянул Гоша с интонацией, в которой обиды было ноль, а скуки много: разговор переставал быть товарным. – Не хочешь – не бери. Только ты учти: у других ты вообще хер найдёшь, а не «Рэмбу». Рынок, знаешь, какой? Никакой рынок. Всё через своих. Тебе повезло, что на меня вышел.

Для полноты образования мне в тот же час достался и второй педагог.

Пока Гоша отвлёкся на новую жертву с чемоданом, ко мне подплыл его сменщик по крыльцу – постарше, седоватый, в очках, с портфелем и лицом учителя пения. Работал он в другом амплуа.

– Молодой человек интересуется фильмами, я слышал? – Голос у него был доверительный, на полтона ниже необходимого. – Тогда вам не к Гоше. Гоша – это ширпотреб. У меня есть вещь. Одна. Для себя держал, поверьте, самому жалко.

Из портфеля, как из алтаря, явилась кассета в затёртом футляре.

– «Крёстный отец». Обе серии. Копия – вторая, писал человек, который… – он значительно помолчал, – в общем, серьёзный человек писал. Двести. Только вам, и только потому, что вижу – понимающий.

Я оценил постановку: у Гоши всё было первой копией и мамой клялось, у этого – единственным, выстраданным и от сердца. Два амплуа на одном крыльце, ассортимент приёмов шире ассортимента товара.

– Посмотреть дадите?

– Молодой человек, – учитель пения прижал портфель, как раненого, – вы меня оскорбляете недоверием.

– Значит, не дадите.

– Значит, не для вас вещь, – скорбно подытожил он и уплыл к следующему понимающему.

Вот это была вторая часть московской школы, и её я законспектировал целиком: «у других хер найдёшь» здесь произносили как приветствие, а «для себя держал» – как гарантию качества. Каждый продавец был единственным, каждый товар последним, каждая копия первой. Проверить нельзя ничего, вернуться некуда – завтра тебя тут не будет, и все всё понимали одинаково.

Стародольск торговал среди своих и потому в среднем не врал: обман возвращался вместе с покупателем и его старшим братом, я это в своё время учёл в технологии. Москва торговала с проезжающими. Проезжающему можно было продать что угодно один раз, и весь бизнес-план здешнего рынка стоял на этом «один раз».

Покупать кино вслепую я, понятно, не стал. Взял то, что не подделаешь: чистые кассеты – целлофан, пломба, счётчик по нулям, всё проверяется на ладони. Сторговались с полтинника до тридцати восьми за штуку, и торг вышел красивый: я один раз молча повернулся уходить, и цена догнала меня на втором шаге, как хорошо брошенный снежок.