Текст книги "Видеосалон 1986 (СИ)"

Автор книги: Павел Смолин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

– Разговор не закончен, – сказала она наконец. – Ты не думай.

– Я не думаю.

– Завтра договорим. – Она допила, поставила стакан. – Слесаря дождись, в ЖЭК с утра сходи, заявку продиктуй, скажи – у Фоминых стояк, пусть сгон меняют, а не хомут вешают. И Шуре побелка. Понял?

– Понял.

– Вот и… – она не договорила «хорошо», не то было слово.

Поднялась, задвинула табурет. У двери в комнату остановилась, не оборачиваясь:

– Отец бы тебе, между прочим, тоже сказал, что ты дурак.

Пауза.

– Но перекрывал бы с тобой вместе.

Дверь за ней закрылась.

Я остался на холодной кухне, с горячим стаканом, посреди отмытых полов. С крючка у двери пахло её мокрой кофтой – линолеум, ржавчина и немного грибов.

Завтра меня ждали: слесарь, ЖЭК номер шесть, побелка для бабы Шуры и продолжение разговора, в котором у меня не было шансов.

«Завтра» меня устраивало.

Глава 5

Слесарь из шестого ЖЭКа пришёл в десять, звали его Витя, и с порога, ещё из-за двери, он поставил диагноз:

– Хомут воткнём.

– Мать сказала – сгон менять.

Витя вошёл, посмотрел на батарею, на лужу протечки, потом на меня.

– Как мать звать?

– Фомина. Мастер ОТК, комбинат искусственных кож.

Витя помолчал, как молчат перед начальством.

– А, ну тогда сгон, – грустно вздохнул он и полез в сумку. – Сгон, между прочим, дефицит. У меня свой, из личных запасов.

Личные запасы обошлись мне в три рубля. Я отдал их без звука: в той жизни я платил за это же самое управляющей компании по квитанции, дороже и с меньшим уважением к процессу.

Работал Витя, надо признать, красиво – на совесть, с прибауткой, с перекуром в середине, как антракт. Через час батарея стояла сухая, а Витя, вытирая руки, дал заключение:

– До весны доживёт. А там опять рванёт, но уже не у вас, а у Игнатьева. Я эти стояки читаю, как газету.

В этом городе все читали что-нибудь своё: мать – брак, дед – трубы, Витя – стояки. Я читал залы, но об этом пока знали не все.

В ЖЭК номер шесть я пошёл после обеда – продиктовать заявку, как было велено, потому что сгон сгоном, а бумаги бумагами.

ЖЭК занимал первый этаж кирпичного дома на Пролетарской: коридор, крашенный зелёным по пояс, доска объявлений, из которой торчали кнопки без бумажек, и очередь из трёх бабушек в окошко техника-смотрителя.

Очередь шла со скоростью очереди. Бабушка номер один жаловалась на соседей, бабушка номер два – на бабушку номер один. Я стоял третьим и читал доску объявлений: «Уважаемые жильцы! Убедительная просьба…» – дальше бумажку оторвали, и просьба осталась убедительной, но неизвестной.

Заявку у меня приняли с уважением.

– Сгон, а не хомут, – продиктовал я мамину формулу. – И в журнал, пожалуйста, что авария была четверга на пятницу, а устранили жильцы своими силами.

– Грамотный, – сказала техник-смотритель с лёгким осуждением, но записала.

На обратном пути, в конце коридора, я увидел открытую дверь и за ней комнату.

Красный уголок. Портрет над сценой-возвышением в одну ступеньку, знамя в углу, стол под кумачом. На стене – план политзанятий на четвёртый квартал, отпечатанный через копирку: одна строчка в октябре, одна в ноябре, прочерк в декабре. Стулья стояли вдоль стен ровными штабелями, и было их много.

Комната была хорошая. Сухая, тёплая, с двумя окнами во двор.

Я вышел раньше, чем начал считать стулья.

* * *

Устранять последствия заливания квартиры бабы Шуры начали с потолка, но им нифига не закончили. К потолку прилагалась шатающаяся полочка в ванной («раз уж пришёл»), к полочке – розетка в коридоре («искрит, зараза, с Покрова»), к розетке – телевизор («рябит на первой программе, а на второй у меня сердце»). Кот ходил за мной по квартире и проверял каждую операцию, как представитель заказчика.

За работу баба Шура отплатила как принято: борщ у неё был такой, что я на секунду простил этому дому стояк.

А еще баба Шура знала всё. Кто в двух ближайших домах живёт, кем работает, что достал, с кем поругался и почему на самом деле. Информация из неё шла безостановочно, как вода из нашего стояка, только горячее. За четыре часа я узнал про двор больше, чем за месяц в той жизни узнавала служба безопасности моей сети кинотеатров, – и служба безопасности, между прочим, обходилась гораздо дороже трехчасового мини-ремонта.

– А ты, говорят, с завода ушёл, – сказала она, когда я домывал кисть. – В кино подался.

– Так, баб Шур.

– Дурак, – определила баба Шура и положила мне добавки. – Руки-то на месте. Вон, розетка не искрит. Шёл бы в бытовое обслуживание.

Премировала она меня банкой вишнёвого варенья и предложением: «Ежели чего узнать надо будет – заходи, а то ходят тут всякие, а спросить не у кого».

Я обещал заходить, и обязательно зайду.

В воскресенье я провёл ревизию активов и совершил первую сделку. По инвентаризации недельной давности «Зенит» шёл на продажу за семьдесят рублей. Я достал его из чемодана, подержал и понял, что неделю назад ошибся в оценке. Аппарат не надо было продавать. Аппарат надо было трудоустроить.

А вот парадку с сапогами я понёс в Дом культуры, в театральный кружок, – и попал в золотое время: кружок ставил к ноябрьским литературно-музыкальную композицию про революционных матросов и красных командиров, а с формой у революции было туго.

Руководительница кружка, Маргарита Ивановна, женщина с голосом на весь ДК, осмотрела парадку профессионально, как костюмер.

– Пятнадцать – это вы загнули, молодой человек. Десять.

– Маргарита Ивановна, тут аксельбант ручного плетения.

– Аксельбант у красного командира⁈ – Она задумалась. – А впрочем, кто их проверит. Десять, и я вам дам две контрамарки на премьеру.

– А сапоги хромовые нужны?

– Хромовые⁈ – Голос ушёл куда-то под колосники. – Так. Комплектом. Тридцать пять за всё и четыре контрамарки.

Так я впервые в этой жизни продал реквизит и получил билеты в зал, который пока был не мой. Две контрамарки я тут же передарил бабе Шуре – в счёт борща и будущих разведданных. Она приняла благосклонно и пообещала взять с собой Клавдию из восьмой квартиры.

Выходило неплохо: седьмого ноября весь мой двор пойдёт в ДК смотреть литмонтаж про революционных матросов, и в первом ряду будет сидеть баба Шура и смотреть на мою парадку на могучей груди красного командира. Аксельбант ручного плетения, я уверен, ей понравится.

Часы «Полёт» я по дороге сдал в комиссионку – знакомый заведующий в нарукавниках оформил квитанцию и обнадёжил: «Продадутся – получите». Стародольская комиссионная торговля работала по принципу моей будущей отрасли: деньги потом, если зритель придёт.

Дальше начались ночные смены. Не заводские – те шли своим чередом, через день, до тридцать первого. Другие.

Увеличитель «УПА-5» нашёлся на антресолях, в чемоданчике, где я его оставил перед армией. Красный фонарь был жив, ванночки тоже. Бумагу и химию я купил в «Культтоварах» на семь рублей, у одноклассника Юрки выменял на обещание два югославских журнала с артистами, а у пацана возле «Родины» купил за рубль фотографию Брюса Ли – серую, затёртую, пятую копию с пятой копии, на которой Брюс Ли был опознаваем в основном по стойке.

Дома я переснял её «Зенитом» со штатива, потом три ночи печатал в ванной.

Хозяйство моё выглядело так: красный свет, три ванночки, верёвка с прищепками через всю ванную, и из-под двери в коридор – адское красное свечение. Мать постучалась на вторую ночь:

– Ты там что, живёшь?

– Работаю.

– В ванной⁈

– Все великие начинали в ванной, – заявил я

– Хос-с-споди, – вздохнула мать и ушла.

Секрет был простой, и он был мой – профессиональный. Все городские фотоспекулянты печатали копии с копий, с каждым поколением серее. Я сделал одну копию – но правильную: выровнял контраст, вытянул тени, кадрировал так, чтобы стойка Брюса читалась через комнату. Моя пятая копия выглядела лучше их вторых.

Копия с копии, только качественная, – похоже, профессия нашла меня раньше, чем я успел до неё дойти.

Продавал я у «Родины», перед вечерними сеансами, из папки для бумаг, по полтиннику за карточку.

Маркетинга не требовалось – требовалось стоять и открывать папку. Брюс Ли уходил влёт. Сталлоне со второго журнала шёл вдвое медленнее, пока я не стал говорить «это который Рэмбо», после чего пошёл вровень. Пацаны, от которых пахло спортзалом и канифолью, брали Брюса по две штуки – себе и «одному человеку».

На третий вечер подошёл щуплый пацан лет четырнадцати, долго изучал ассортимент и спросил:

– А этого нет… который робот?

– Какой робот?

– Ну, наши с Черёмушек рассказывали. Американский. Мужик из будущего, его из пулемёта в упор – а он идёт. Его вообще убить нельзя, он внутри железный. Он там тётку одну ищет по всему городу.

Вот так я узнал, что «Терминатор» уже дошёл до Стародольска – не кассетой, а легендой, в устном пересказе, копией десятого поколения. Спрос ходил по городу и искал предложение.

– Будет, – сказал я.

– Когда?

– Скоро, – обнадежил его я.

А на четвёртый вечер ко мне подошли двое с красными повязками.

– Молодой человек, – начал старший дружинник голосом Маргариты Ивановны, – а что это мы тут распространяем?

Я не стал вступать в дискуссию о природе распространяемого. Я побежал.

Бежал я через двор кинотеатра, сквозь арку, вдоль гаражей и через сквер, с папкой под мышкой, как шпион из плохого фильма, впервые чувствуя прелести молодого тела на полную катушку. Оно перемахнуло гаражную приступочку, не сбив дыхания, ушло в темноту между сараями и остановилось только потому, что я его попросил.

Отдышавшись, я подвёл итог погони. Доход – пятьдесят два рубля за четыре вечера. Расход – достоинство, разовое. Вывод – торговля с рук не мой формат: мне нужны четыре стены, касса, и чтобы бегал кто-нибудь другой.

Я не обиделся на дружинников. Они, того не зная, сформулировали мне бизнес-план.

Заводские смены между тем шли своим чередом – отработку никто не отменял, и через день я честно перекладывал детали из железной тары в деревянную.

Слух о фотографиях дополз до участка за два дня. Молодые с соседнего пролёта подходили в перекур, смотрели в папку и брали Брюса по полтиннику, солидно, не торгуясь, как берут нужный инструмент. Один спросил, есть ли Чак Норрис.

– Будет, – пообещал я.

Я вообще много обещал на этой неделе, и что характерно – не врал ни разу.

Петрович в торговлю не вмешивался. Он посмотрел на это дело издали, дня три думал, а потом, когда мы остались у тары вдвоём, спросил, глядя в сторону:

– А наших делаешь?

– Каких наших?

– Ну… – Петрович пошевелил пальцами, подбирая. – Из «Экипажа» которые.

Я пообещал и Петровичу. В понедельник принёс ему переснятую с открытки карточку – лётчики в форме, все трое, – и Петрович убрал её во внутренний карман спецовки с такой аккуратностью, будто это был документ. Денег я с него, понятно, не взял. Петрович в ответ, ничего не говоря, отсыпал мне в газетный кулёк гвоздей – на что-нибудь.

Гвозди, между прочим, пригодились. В этом городе вообще всё пригождалось, надо было только пожить подольше – а с этим у меня как раз был порядок.

Что до продолжения разговора с матерью, обещанного «на завтра», то оно переносилось всю неделю – по техническим причинам, как утренний сеанс при запое киномеханика. В пятницу мешал слесарь, в субботу баба Шура, в воскресенье парадка, дальше пошли мои ночные смены в ванной, потом вагоны. К четвергу стало окончательно ясно, что скандал не состоится: у скандала истёк срок годности. Мать сама это поняла и перешла к позиционной войне – вздыхала в кухне так, чтобы слышно было в комнате.

Во вторник и четверг, по наводке Юрки, я разгружал вагоны: на товарной станции разгружали муку, платили по двенадцать рублей за ночь, и бригадир Михалыч брал студентов «на подхват», потому что свои мужики к третьему часу начинали беречь спины.

Мука – это отдельная стихия. Мешок пятьдесят килограммов, кидается с подушкой на плече, пылит при любом обращении, и к утру бригада выглядит как съезд мельников. Мужики работали молча и красиво, перекуривали по часам и обсуждали в перекур два вопроса: рыбалку и «Спрут» – итальянское кино про мафию, которое летом показывали по телевизору и по которому вся станция, оказывается, до сих пор скучала.

– Вот же умеют, – говорил Михалыч, стряхивая муку с усов. – Комиссар этот. Каттани. Наш бы участковый неделю не прожил.

Я мотал на ус. Спрос разговаривал со мной отовсюду – у «Родины», на станции, в курилке. Город хотел смотреть кино и рассказывал об этом каждому, кто умел слушать.

Домой после второй ночи я шёл в шесть утра, белый целиком – волосы, брови, телогрейка. Встречная женщина с бидоном перешла на другую сторону улицы.

Мать открыла мне дверь и на секунду – на короткую, страшную секунду – замерла, глядя на мои белые волосы.

– Мука, мам, – быстро сказал я. – Это мука.

– Дурак, – выдохнула она с огромным облегчением и тут же, без паузы, набрала прежнюю высоту: – Половина шестого утра! У тебя смена сегодня! Ты когда спать собираешься?

– В семьдесят лет, – честно сказал я.

Дверь ванной закрылась за мной раньше, чем прилетел ответ.

В пятницу вечером я сел считать. Столбик на этот раз получился веселее прошлого:

Парадка и сапоги, комплектом, на благо революции – тридцать пять. Фотография как искусство – пятьдесят два. Мука – двадцать четыре. Минус химия и бумага – семь. Минус Витины личные запасы – три. Часы – в пути, спросить через неделю.

Итого: сто один рубль. Первая сотня, заработанная в этой жизни с нуля, руками, за девять дней.

Я посмотрел на неё – три четвертных, две десятки, остальное мятой мелочью – и испытал чувство, которого не испытывал очень давно. Первый миллион той жизни и на четверть меня так не радовал.

Прожила первая сотня четырнадцать часов. В субботу в универмаге я купил три пары индийских джинсов по тридцать четыре рубля – синих, жёстких, как кровельное железо, и унылых, как очередь, в которой я за ними стоял. На кассе выяснилось, что арифметика у судьбы с чувством юмора: ста рублей на три пары не хватило.

Рубль пришлось занять у Юрки, который был тут же, – он пошёл со мной «посмотреть, на что безработные люди деньги тратят».

– На той неделе отдам, – пообещал я.

– Да ладно, – улыбнулся Юрка. – Сочтёмся.

Так Юрка Пименов, сам того не зная, вошёл в дело с долей в один рубль.

Дома я разложил на кухонном столе три пары джинсов, поставил рядом хлорку и полюбовался натюрмортом. Выглядело это как подготовка не то к стирке века, не то к преступлению.

Мать пришла с работы, остановилась в дверях и долго смотрела – на джинсы, на банку, на меня. Я видел, как в ней борются двадцать лет ОТК, требующие немедленно провести приёмку, и что-то новое, появившееся за эту неделю.

Новое победило.

– Даже спрашивать не буду, – горько вздохнула она и ушла греметь кастрюлями.

Эксперимент я назначил на воскресенье.

Глава 6

В воскресенье мать с утра ушла к Рае – «извинюсь хоть за тебя, лоботряса», – и квартира осталась в моём распоряжении до вечера.

К эксперименту я подготовился основательно. С берега Тоймы принёс авоську гальки – штук тридцать обкатанных и чистых на вид камней с кулак размером. Дед Игнатьев ничего не спросил, но по лицу было видно: версия у него появилась, и версия смелая.

Дома я достал с антресолей выварку – цинковый бак ведра на два с половиной, в котором мать кипятила бельё, – водрузил её на плиту и выложил на табурет инструментарий: хлорную известь, бельевую верёвку, резиновые перчатки и три пары индийских джинсов, жёстких, как совесть директора Госкино.

Я точно знал, как выглядит варёнка. Я видел её тысячи раз: на танцполах, на видеосалонных стульях, на собственных ногах. Продукт я знал в лицо. Технологию продукта я знал понаслышке: варят с хлоркой, крутят с камнями, получается космос.

В той жизни, столкнувшись с такой задачей, я бы открыл телефон, набрал три слова и через десять минут имел бы инструкцию с картинками, таймингами и предупреждениями. Здесь до появления этой возможности оставалось лет девятнадцать. Я впервые понял, что это значит на практике: между «знаю, что так бывает» и «знаю, как сделать» лежала пропасть, и мост через неё предлагалось строить из собственных джинсов.

Ну, за науку всегда платили материалом, а испытания я решил проводить армейским способом.

Первую пару я скрутил жгутом вокруг трёх камней, перетянул верёвкой и опустил в бак. Хлорки сыпанул от души, двойную дозу против прикидочной – по армейской логике: если сомневаешься в результате, увеличь заряд. Довёл до кипения, накрыл крышкой и засёк полчаса.

Через десять минут я узнал о хлоре многое.

Он пошёл из-под крышки жёлто-зелёным духом, от которого заслезились глаза и пропало желание находиться в помещении. Я распахнул окно, потом второе, потом дверь на лестницу – создал, как это называлось в армии, сквозное проветривание. Из глубин той же армейской науки всплыло: намочить полотенце, дышать через него. В мокром полотенце, в перчатках и в клубах хлорного тумана я стоял над баком, помешивая варево палкой от швабры, и понимал, что со стороны это выглядит как сцена, за которую в кино дают либо «Оскар», либо срок.

Через полчаса я выудил палкой то, что было джинсами.

Верёвка держалась. Камни держались. Ткань – нет. Она расползлась по сгибам, разлохматилась бахромой, и, когда я развернул изделие на клеёнке, передо мной легли джинсы, состоящие из дыр примерно наполовину.

Я смотрел на них долго.

Самое смешное, что я держал в руках моду двадцатых годов следующего века. Рваные джинсы, дистресс, вот это всё – в той жизни такие продавались в моём торговом центре на первом этаже, за деньги, на которые здесь можно было купить «Электронику ВМ-12». Я опередил лёгкую промышленность планеты лет на тридцать пять, и единственное, чего мне не хватало, – покупателя из две тысячи двадцатого года.

Выбросить рука не поднялась. Я повесил дыры на балконную верёвку – пусть висят, укоряют.

Пока бак остывал под новую попытку, в дверь позвонили.

На пороге стоял Толик и нюхал воздух.

– Хлоркой несёт, – сообщил он. – На весь подъезд. Ты чего, морг открыл?

– Эксперимент, Толик.

– А-а, – сказал Толик с пониманием, которого у него не было, потоптался и перешёл к делу: – Слушай, а ты клопов не травишь, часом?

– Нет.

– Жалко, – огорчился Толик. – А то у Веры Степановны из второго подъезда завелись. Она уже и в санэпидемстанцию писала, ей сказали – в порядке очереди. Она как про запах твой услышала, говорит: вот, человек травит, спроси, почём берёт.

Я оценил скорость: с начала эксперимента прошло сорок минут, а у меня уже была репутация, клиентура и очередь. Стародольский рынок услуг реагировал на любой запах предложения мгновенно – об этом стоило помнить на будущее. Но не сейчас:

– Не, не травлю.

– Ну ты подумай, – не сдался Толик. – Дело-то денежное.

Из квартиры этажом ниже, через открытую на проветривание дверь, донеслось хорошо поставленное «А потолок у меня ещё не просох!» – баба Шура держала руку на пульсе, не выходя из кухни.

Я пообещал двору, что скоро закончу, и вернулся к науке.

Вторую пару я делал на противоходе от первой: хлорки – четверть дозы, кипятить – десять минут, крутить… а вот крутить я поленился как следует. Перетянул слабо, камни положил в бак отдельно, для солидности.

Результат вышел безупречно ровным. Джинсы выцвели целиком, равномерно, без единого пятнышка – в честный блёкло-голубой цвет вещи, которую добросовестно носили лет десять и стирали каждую субботу. Ни космоса, ни мрамора, ни разводов. Просто старые джинсы, только новые.

Такое в Стародольске умели делать бесплатно, временем носки.

Я разложил на клеёнке уныние, покосился на кружево на балконе, сел и стал думать. Где-то между двумя этими крайностями лежала технология, и нащупывать её мне предстояло методом деления пополам, по паре джинсов на итерацию, при цене итерации тридцать четыре рубля.

На этом месте в замке повернулся ключ.

* * *

Мать не разуваясь прошла до середины прихожей – и остановилась.

Я попытался увидеть картину её глазами. Квартира выстужена насквозь, окна настежь, октябрь гуляет по комнатам. Пахнет хлором, мокрой тканью и палёной судьбой. На балконе висят джинсы из дыр. На столе лежат джинсы из тоски. Посреди кухни – её выварка с мутной жижей, рядом камни, палка от швабры и сын в резиновых перчатках.

Пауза стояла такая, что было слышно, как внизу у бабы Шуры работает телевизор.

Я приготовился к приёмке с разгромом. Двадцать лет ОТК набрали воздуха.

И тут случилось то, чего я не планировал, но на что, видимо, втайне рассчитывал с самого начала – иначе зачем я затеял всё это на её кухне, в её выварке, не дождавшись, пока она уедет куда-нибудь на неделю.

Мать сняла пальто. Прошла на кухню, огляделась, шагнула к балкону, сняла с веревки кружевную пару, пощупала край, посмотрела ткань на просвет, на окно.

– Концентрацию какую делал? – спросила она.

Голос был не домашний. Голос был цеховой, с интонацией «предъявите техпроцесс».

– На глаз, – честно сказал я. – Двойную от разумной.

– Оно и видно. Хлор тебе волокно съел, тут не ткань уже, тут вата. – Она отложила кружево и взяла вторую пару. Этой хватило одного взгляда. – А тут ты его недодал и не крутил. Побоялся после первой.

– Поленился.

– Ещё лучше. – Она бросила уныние поверх кружева, поддёрнула рукава и заглянула в бак. – Известь хоть процеживал? Там комки, комки тебе пятнами лягут… Не процеживал. Так. Показывай, чего ты вообще добиться хочешь.

Я оторопел ровно на секунду. Потом достал из ящика фотографию – переснятую из югославского журнала, с запасов моего фотопромысла: певец в джинсах правильной варки, все разводы как на срезе мрамора.

Мать изучила снимок так, как изучала образцы на комбинате, – без восторга, по существу.

– Понятно, – сказала она. – Неравномерное отбеливание по складкам. Это не кипятить надо, кипяток тебе всё сравняет или сожрёт. Это надо горячий раствор, градусов восемьдесят, и держать, а не варить. Скрутка тугая, узлами, где узел – там тёмное останется. Камни твои речные убери, они грязь дают и ржу, возьми… – она подумала, – банки стеклянные возьми, маленькие, майонезные. И резина нужна, стянуть. Верёвка расползается, вон у тебя всё поплыло.

– Резинки от бигудей подойдут?

– Подойдут, – сказала мать и осеклась, сообразив, чьи бигуди пойдут в производство. Махнула рукой: – Бери.

Дальше она гоняла меня по кухне, как молодого лаборанта: процедить, замерить, замочить предварительно – «сухая ткань тебе рывком возьмётся, пятна будут грязные», – скрутить, стянуть, держать по часам. На фразе «а гасить чем собрался?» я поплыл.

– Что гасить?

– Хлор, – терпеливо ответила мать. – В волокне. Ты его водой не выполощешь, он тебе ткань доедать будет уже на человеке. Через месяц твоя красота по швам поедет – и покупатель её тебе принесёт обратно. Вместе со старшим братом принесёт. Уксусом полоскать надо, слабым раствором, потом водой.

Вот это была школа. Про уксус не знал ни я, ни, подозреваю, половина будущих цеховиков страны – их варёнка и расползалась через месяц, и никого это не волновало, потому что торговали с рук и разбегались. А моя мать думала о том, как вещь будет жить у покупателя. Двадцать лет ОТК: качество – это не то, что сдал, а то, что не вернули.

– Мам, – спросил я. – Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?

– Понимаю, – отрезала она. – Не даю тебе сжечь третью пару. Крути давай. Узлами, я сказала, а не бантиком.

Третью пару мы делали вдвоём и по науке, и она почти получилась.

Разводы легли – настоящие, мраморные, с тёмными изломами по скрутке. Но по левой штанине расплылись два рыжих пятна: камни я убрал, а вот бак после первых опытов отмыл, как выяснилось, недостаточно, и осадок со дна свой след оставил.

Мать вертела штаны под лампой долго. Я ждал.

– Второй сорт, – вынесла она. – Рисунок есть, пятна есть. Продавать такое – себя не уважать.

– А если сказать, что так задумано?

– Андрей.

– Понял.

Вторым сортом, впрочем, пара не пропала: я примерил – село как надо, а пятна на левой штанине смотрелись почти концептуально. Так у меня появились первые в этой жизни собственные варёные джинсы, и это было по-своему честно: сапожник начал с себя.

Четвёртую пару финансировали часы.

В понедельник в комиссионке мне выдали за проданный «Полёт» двадцать восемь рублей – тридцать минус комиссия, – и заведующий в нарукавниках проводил меня словами «заходите ещё, у вас хорошо продаётся». Во вторник я взял в универмаге четвёртую пару индийских, а в среду днём – вечером у меня была смена – мы с матерью провели четвёртый техпроцесс от начала до конца.

Процедили. Замочили. Скрутили узлами, стянули бигудёвыми резинками – жёлтыми и розовыми, что придавало производству легкомысленный вид. Восемьдесят градусов по её руке – она мерила ладонью над раствором и говорила «ещё» или «хватит», как говорят «майна» и «вира». Сорок минут по будильнику. Уксус. Три воды.

Развернули над ванной.

Получилось.

Не «почти», не «второй сорт» – получилось. Мрамор лёг по обеим штанинам глубокими разводами, тёмное с белым, как грозовое небо на плёнке, ни пятна лишнего, ни дыры. Из жёсткой индийской тоски за тридцать четыре рубля вышла вещь, за которой в этом городе – я знал это точно – стояла очередь, которая просто пока не приняла физическую форму.

Мы повесили её на верёвку в кухне и сели смотреть, как ходят под лампочкой разводы. Со стороны, наверное, это выглядело странно: взрослый мужик и женщина в кофте молча смотрят на штаны.

– И сколько, говоришь, за такое у спекулянтов? – спросила мать, не отводя глаз.

– Сто пятьдесят. Двести, если с наглостью.

Мать посчитала. Я видел, как она посчитала: себестоимость, выход, минус брак, – у неё это происходило само, помимо воли, как у меня с очередями.

– Мля, – тихо выругалась она.

За всю мою жизнь – за обе моих жизни – я слышал от неё это слово третий раз. Первые два касались правительства, в 91-м и 93-м.

– Вот и я примерно так же подумал, – согласился я.

В пятницу завод кончился.

Кончался он через обходной лист – бумажку, с которой предстояло обойти пять инстанций и собрать подписи людей, которым я ничего не должен, что они и подтвердят печатью.

В заводской библиотеке, о существовании которой я узнал из обходного, пожилая библиотекарша долго искала мой формуляр в картотеке.

– Вы у нас ничего не брали, – сказала она наконец с лёгким недоумением.

– Ни разу.

– Идеальный читатель, – вздохнула она и расписалась.

В инструменталке я сдал спецовку и номерок. Кладовщица осмотрела спецовку с пристрастием – спецовка была казённая, а казённое на этом заводе любили сильнее личного – и нашла её состояние удовлетворительным. В кассе мне отсчитали расчёт: шестьдесят один рубль сорок копеек, полмесяца плюс компенсация за отпуск, которого у меня не было и уже не будет.

Последней в обходном стояла Раиса Павловна.

Она сверила подписи, шлёпнула печать и выдала мне трудовую книжку – серую, тощую, с двумя строчками: принят, уволен. Вся производственная биография Фомина А. В. умещалась теперь в один разворот и читалась, по её же науке, как «летун».

– Раиса Павловна. Я тогда некрасиво поступил. Вы поручились, а я… В общем, извините.

Она посмотрела на меня поверх очков. Долго.

– Мать твоя приходила уже, – сказала она. – С тортом. Сидели тут, торт ели, тебя ругали. Хорошо посидели.

– Теперь я. Без торта.

– Без торта оно честнее. – Она убрала мою папку в шкаф, к сотням таких же. – Ладно, Фомин. Живи. Только далеко не уезжай – мне же интересно, чем кончится.

Вечером я отработал последнюю смену. Мы с Петровичем перекладывали детали из железной тары в деревянную – в последний раз для меня и в тысячный для него – и говорили о чём угодно, кроме этого. В полночь я пробил табель, и до проходной мы дошли вместе.

– Ну, – сказал Петрович и переложил пустую авоську из руки в руку.

– Заходи, если чего, – сказал я. – Скоро позову. Будет куда.

– Это ты про кино своё?

– Про него.

Петрович кивнул – не «посмотрим», а именно кивнул, как расписался.

– «Экипаж» чтоб был, – сказал он и пошёл к остановке.

Завод кончился без оркестра, в полночь, у вертушки. Мне понравилось, как он кончился.

Дома, несмотря на первый час ночи, горел свет: мать сидела на кухне, а на столе перед ней лежала наша мраморная пара – разложенная, разглаженная, как образец на комиссии.

Судя по всему, эти два дня она молчала не просто так. Она считала.

– Сел, – скомандовала она. – Значит, так. В универмаге по тридцать четыре брать будешь – никакой хлорки не напасёшься. Пойдёшь к товароведу. Спросишь индийский неликвид – у них с лета партия висит, которую они списать не могут, я в очереди слышала. Уценённые, по восемнадцать, а партией возьмёшь – может, и по пятнадцать отдадут, им квартал закрывать.

Я посмотрел на мать с уважением, которого не всегда удостаивался мой коммерческий директор.

– И бак, – добавила она, поднимаясь, – купишь себе отдельный. Мой чтоб к субботе был отмыт. В моём – бельё.

Дверь за ней закрылась.

Я остался на кухне с первой удачной парой, запахом уксуса, трудовой книжкой в кармане и полным ощущением, что только что подписал с ОТК комбината искусственных кож договор о совместной деятельности.

Условия меня устраивали.