Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 44 страниц)

Они уже были здесь.

Навес, который четверо суток назад вмещал троих, теперь расширен: Гален – сам больной, но державшийся на ивовой коре, вбил дополнительные колья, а Лайна натянула между ними шкуры, создав подобие второго крыла, примыкающего к первому. Пространство под навесом выглядело как полевой госпиталь – не стерильный, не оснащённый, но организованный умело: лежанки в ряд, проход между ними, ведро с водой у входа, тряпки для компрессов на жерди.

А у стены сидели пятеро новых.

Женщина лет сорока, серолицая, с закрытыми глазами. Она привалилась спиной к частоколу и дышала так, как дышат люди на краю: короткими, поверхностными вдохами, с присвистом на выдохе. Кашель сотрясал её каждые полминуты, и после каждого приступа она сплёвывала в тряпку, и она была бурой. Пальцы обеих рук чёрные до второй фаланги.

Рядом с ней мужчина лет тридцати пяти, худой, жилистый, с ввалившимися щеками и запавшими глазами. Он сидел, обнимая девочку, которая лежала у него на коленях с закрытыми глазами: бледная, лет восьми, с русыми волосами, слипшимися от пота. Дыхание девочки едва угадывалось по еле заметному подъёму грудной клетки.

Мальчик лет девяти стоял чуть в стороне, прижимая к груди тряпичную куклу. Его ногти на обеих руках отдавали синевой, заметной даже на расстоянии.

Ещё двое – подросток и старик, сидели у дальнего столба навеса. Обессиленные, грязные, но с нормальным цветом кожи и без видимых симптомов.

Дагон уже раздавал воду. Маленькая Тара, дочь Галена, носила миски с кашей от щели в стене к лежащим, Кирена передавала еду не выходя, молча, через знакомый проём в частоколе.

Я подошёл к щели. Замкнул контур через корешок под фундаментом и включил витальное зрение на четыре секунды.

Женщина на терминальной стадии. Тромбы в обоих лёгких, геморрагические очаги в печени. Как Борн. Я мог дать ей ивовую кору, чтобы она прожила ещё два‑три дня, но вылечить её нечем. Даже полный протокол, начатый на этой стадии, имел бы шансы ниже десяти процентов.

Девочка находится на средней фазе. Тромбы в стопах и кистях, микроэмболы в предплечьях, но лёгкие чистые. Окно для лечения открыто, и если я дам ей гирудин завтра утром, после акклиматизации пиявок, у неё есть шанс.

Мальчик пока на ранней инкубации. Бурые нити в периферических венах кистей, мелкие, рыхлые, как у Ива. Три‑четыре дня до каскада.

Подросток и старик чисты.

Я разомкнул контакт и привалился к стене. Глаза слезились, в правом виске пульсировала знакомая боль – цена за каждый сеанс витального зрения.

– Дагон! – позвал я через щель.

Он подошёл мгновенно.

– Женщина серолицая. Откуда?

– Каменная Лощина, – ответил за него мужчина с девочкой на руках. Голос тусклый, севший. – Все оттуда. Я – Ормен. Моя дочь Нэлла. Мальчик – Кеттиль, сосед. Деда зовут Хальв. Парнишка – Иг, из наших, пастушонок.

– Женщина?

– Хельга. – Он помолчал. – Кашляла уже, когда вышли. Три дня назад ещё ходила, вчера перестала. Мы её вели.

– Каменная Лощина. Это на северо‑востоке?

– Три дня пути. Было три дня, когда дороги были. Теперь лозы всё заплели, шли четыре.

– Сколько вас вышло?

Ормен не ответил сразу. Его руки, обнимавшие дочь, сжались чуть крепче, и девочка шевельнулась во сне, но не проснулась.

– Двенадцать, – сказал он. – Дошли шестеро. Четверых потеряли на тропе: двое упали и не встали, один отстал ночью – может, заблудился, может… не знаю. И ещё один мальчишка, Иддов сын, упал в лозы, запутался. Мы не смогли вытащить. Лозы… они крепкие, Лекарь. Как верёвка.

Он сказал «Лекарь» так же, как говорил Дагон, как говорила Тара, как говорили все, кто приходил к этой стене, не зная моего имени, но зная, что за стеной есть кто‑то, кто может помочь.

– Слух дошёл до Каменной Лощины? – спросил я, хотя знал ответ.

– Ещё до того, как вода испортилась. Кто‑то из торговцев рассказал, может, из Руфинова каравана. Сказали: «В Пепельном Корне лекарь есть. Лечит от Мора. Мальчишку с того света вытащил». – Ормен посмотрел на меня через щель, и в его взгляде стояла та же усталость, которая была в глазах маленькой Тары, когда она впервые подошла к стене. – Мы пошли, потому что идти больше некуда.

Я молчал. Слух разнёсся. Спасение Митта, которое для меня было медицинской процедурой, для них стало чудом. И чудо расползлось по лесу, по торговым тропам, от деревни к деревне, и привело сюда шестерых, из которых четверо больны.

– Ормен. Сейчас Дагон покажет, как устроен лагерь. Правила простые: не подходить к стене ближе четырёх шагов, пить только кипячёную воду, лекарства принимать так, как скажу я. Хельге дам кору – это не лечение, это облегчение. Нэлле помогу, но не сегодня, а завтра, когда лекарство будет готово. Кеттилю тоже.

– Хельга умрёт? – Он спросил это ровным голосом, без дрожи, как спрашивают люди, которые уже видели достаточно смертей, чтобы не бояться слова.

– Хельга очень тяжёлая. Я сделаю, что смогу, чтобы ей не было больно.

Ормен кивнул. Встал, осторожно прижимая дочь к груди, и пошёл к навесу, где Дагон уже расстилал новые лежанки.

Я передал через щель пучок ивовой коры и глиняную чашку с грибным бульоном – вчерашний остаток, хранившийся в прохладе. Дагон принял, выслушал инструкции: кору заварить и дать Хельге (паллиатив), бульон разделить на две порции для Нэллы и Кеттиля (профилактика).

Потом я отошёл от стены, сел на землю по другую сторону частокола, прислонившись спиной к брёвнам, и закрыл глаза.

Ресурсы: двадцать шесть пиявок, готовых к доению через шесть часов. Грибница, которая дозреет к завтрашнему утру. Шесть стеблей серебристой травы для экстракции. Ивовой коры на четыре‑пять отваров.

Арифметика сходилась впритык, с зазором в один‑два дня, если не придёт никто ещё. Но люди придут, потому что слух уже разлетелся, и остановить его невозможно, как невозможно остановить воду, нашедшую трещину в плотине.

…

К вечеру я сидел за столом в доме Наро, и передо мной лежал черепок с обновлённым списком. Палочка выводила символы ровно, без дрожи, хотя руки устали, а глаза слипались. Справа от черепка стоял горшок с пиявками, накрытый кожей. Слева шесть стеблей серебристой травы, развёрнутые на тряпке – влажные, пахнущие мятой и горячим железом. В нише за полкой горшок с грибницей, зеленеющий по краям.

Горт сидел на полу у входа и смотрел на меня с тем выражением, которое я научился узнавать: он ждал задания, и ожидание было для него почти физической потребностью, как голод или жажда.

– Горт.

– Тут.

– Завтра утром ты будешь доить пиявок.

Мальчишка побледнел. Его веснушки проступили на скулах отчётливее, как проступают пятна на ткани, когда она мокнет. Он открыл рот, закрыл, сглотнул.

– Я… – Он выпрямил спину, и я увидел, как его лопатки сошлись, натянув рубаху.

– Покажу сейчас. Потренируешься на пустой мембране, чтобы руки запомнили. Утром уже по‑настоящему.

– А ежели я их раздавлю? Они ж скользкие.

– Не раздавишь. Пиявка прочнее, чем кажется, тело у неё мускулистое, выдержит нажим. Главное не сжимать головной конец – это где рот.

Я достал из ниши кусок шкуры, растянул его на горшке, закрепив жилой по краю. Это мембрана, барьер, через который пиявка чувствовала тепло и кровь, но не могла укусить. На Земле для доения гирудина использовали латексные плёнки и подогретые сосуды с кровью. Здесь у меня оленья шкура, палочка с мокрой тряпкой и терпение.

– Смотри. – Я взял палочку, обмотал кончик влажной тканью и приложил к мембране с внешней стороны. – Раздражаешь головной конец. Пиявка чувствует движение и тепло, думает, что это кожа, и начинает выделять секрет. Видишь, как она присасывается к мембране? Вот этот момент ключевой. Не тянуть, не давить, просто держать палочку и ждать.

– Сколько ждать?

– Минуту, может, две. Когда на мембране появится капля прозрачной жидкости, сразу снимаешь её палочкой, переносишь в склянку. Одна пиявка – где‑то полторы‑две капли.

Горт придвинулся ближе, высунув кончик языка от сосредоточенности. Его глаза метались от моих рук к мембране и обратно, впитывая каждое движение.

– А ежели она не присосётся?

– Подогрей мембрану ладонью. Пиявки реагируют на тепло. Положи руку на шкуру, подержи десять секунд, потом убери и подставь палочку.

– А ежели укусит?

– Через мембрану не укусит – шкура толстая. Но если возьмёшь голой рукой, то да, укусит, и рана будет кровить долго, потому что в слюне тот самый гирудин, который не даёт крови свернуться. Поэтому только палочкой – голыми руками не трогать.

Горт кивал после каждой фразы, и его палочка для записей уже царапала черепок: «Паль‑цой не тро‑гать. Пал‑кой. Теп‑ло. Кап‑ля в скля‑нку».

Я показал ещё раз, медленнее, объясняя каждый шаг. Потом дал ему палочку и пустую мембрану, и он повторил сначала криво, с дрожащими руками, потом увереннее. На пятой попытке его движения стали плавными, и я понял, что к утру он будет готов.

– Горт. Ещё одно. Каждую порцию собирай в отдельную склянку – не смешивай. Подписывай, ставь номер. Потом я проверю качество и решу, что куда пойдёт.

– Номера я знаю! – Горт просиял. – Ты меня до двадцати научил!

– Двадцать шесть пиявок. Тебе хватит.

– А ежели какая сдохнет?

– Не доишь мёртвую – мёртвая не выделяет секрет. Просто выбрось и запиши: «сдохла».

– Понял. Номер, склянка, «сдохла» ежели что. Справлюсь, Лекарь.

– Горт.

– Ну?

– Ты молодец.

Он моргнул, покраснел до кончиков ушей и уткнулся в черепок, делая вид, что перечитывает записи. Его уши светились в полумраке дома, как два маленьких фонаря.

– Иди, – сказал я. – Утром в пять, до рассвета.

Он подскочил, подхватил черепки и юркнул за дверь. Его шаги простучали по крыльцу и стихли.

Я остался один.

Серебристую траву нужно экстрагировать, и я провёл следующие два часа над горшком с топлёным жиром, нарезая стебли на кусочки размером с ноготь, выкладывая их слоями, заливая жиром, нагревая на углях до шестидесяти градусов по внутренним ощущениям, без термометра, по тому, как жир переставал дымиться и начинал медленно кипеть мелкими пузырьками. Горячая мацерация – тот же метод, что работал в прошлый раз: шесть часов при контролируемой температуре, и масляный экстракт впитает активные вещества из мясистых листьев.

К полуночи горшок стоял на углях, накрытый черепком, и запах мяты и железа наполнял комнату, смешиваясь с запахом жира и дыма. Я проверил грибницу – периферия зеленела, центральная зона восстановилась после сбора. К утру будет готова вторая порция антибиотика.

Потом я сел на пол у стены, прижал ладони к земле и замкнул контур.

Ночной сеанс культивации был привычным ритуалом, как привычен утренний осмотр пациентов. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился на пятом вдохе, и я направил поток по знакомому маршруту: вниз по предплечьям, через запястья, в землю, вверх по позвоночнику, через грудную клетку, к сердцу. Контур замкнулся, и энергия потекла устойчивым потоком – тёплым, ровным, с лёгким покалыванием в тех местах, где каналы ещё не полностью проработаны.

Я сосредоточился на сердце. Поток шёл асимметрично – семьдесят процентов через левую руку, тридцать через правую, как практиковал последние дни, направляя основной объём энергии к фиброзному рубцу на левом желудочке. Рубец отзывался знакомым покалыванием: не болью, а ощущением границы, где живая ткань переходила в мёртвую, как переходит тёплая вода в холодную на пляже с подводными ключами.

Пограничные клетки реагировали. Я чувствовал их, как тонкую полоску ткани вокруг рубца, которая была не мёртвой, но и не вполне живой: дремлющие кардиомиоциты, способные проснуться, если дать им достаточно стимуляции. Каждый сеанс культивации будил их чуть больше, как солнечный свет будит семена под землёй.

Я отпустил контакт с землёй и считал секунды.

Контур держал. Энергия циркулировала по каналам без внешнего источника, на инерции водоворота. Одна минута. Полторы. Две. На двух минутах покалывание в рубце усилилось, и я почувствовал, как пограничные клетки отозвались короткой вспышкой активности, как мышца, которую ударили током. Две тридцать. Две сорок пять. Три минуты ровно, и поток начал слабеть, водоворот замедлился, энергия схлынула к центру.

Три минуты – новый рекорд, на полминуты больше, чем сутки назад. Прогресс к первому Кругу Крови двадцать процентов, если мои подсчёты верны. Каждый процент давался тяжелее предыдущего, как каждый шаг на подъёме даётся тяжелее, когда склон становится круче. Но рубец реагировал, и это важнее цифр: моё сердце училось работать не на лекарстве, а на собственных ресурсах, и когда‑нибудь зависимость от тысячелистника станет меньше, а потом исчезнет совсем.

Может быть.

Я лёг на лежанку. Тело гудело, как перегруженный генератор, но голова была ясной, и перед закрытыми глазами стояла карта: два бурых языка Мора, сходящиеся к деревне с юго‑востока и юга, как челюсти капкана, который захлопывается медленно, но неотвратимо.

Я считал удары пульса.

На двести сорок третьем ударе в дверь постучали.

Я сел рывком. За окном стояла густая темнота без намёка на рассвет. Угли в очаге почти погасли, только горшок с экстрактом тускло светился красноватым отблеском.

Стук повторился – быстрый, нервный, костяшками пальцев.

– Лекарь! – голос Горта, тонкий и срывающийся. – Лекарь, вставай!

Я подошёл к двери и открыл. Горт стоял на крыльце босой, в одной рубахе, с растрёпанными волосами и расширенными зрачками.

– Что?

– С вышки Дрен кричит! – Горт сглотнул, его кадык дёрнулся вверх‑вниз. – На востоке огни! Много! Десятки! И они движутся к нам!

Я вышел на крыльцо. Ночной воздух ударил по лицу. Над частоколом, в направлении восточных ворот, маячил силуэт Дрена на вышке.

– Дрен! – крикнул ему.

– Гляди сам, Лекарь! – Его голос был хриплым, и в этой хрипоте звучало не столько тревога, сколько оторопь человека, который видит то, чего не может объяснить. – На восточном склоне, за ручьём! Огни! Факелы, должно быть! Штук тридцать, а то и поболе!

Я поднялся на вышку. Ступеньки скрипели, перила шатались, и Дрен подвинулся, освобождая место. Отсюда, с высоты четырёх метров, за верхушками частокола и кронами ближних деревьев, открывался вид на восточный склон – тёмную массу леса, уходящую к горизонту.

И на этом фоне сверкали яркие огни.

Не десятки – больше. Россыпь тёплых оранжевых точек, мерцающих между стволами, двигающихся медленно, неровно, то скрываясь за деревьями, то появляясь снова. Они тянулись цепочкой по склону, от вершины к подножию, и передние были уже близко, может, в двух километрах, может, ближе – трудно судить о расстоянии ночью.

Рядом со мной появился Тарек. Он поднялся на вышку бесшумно, и стоял, глядя на огни с тем же каменным лицом, с которым смотрел на шестилапую тварь в буковой роще.

– Сколько? – спросил он.

– Не меньше сорока факелов, – ответил Дрен. – Может, полсотни. Движутся к нам по тропе от Мшистой Развилки.

Сорок факелов. Если каждый факел – это один здоровый человек, способный его нести, то людей больше: больных, которые идут без света, детей, которых несут, стариков, которых ведут. Шестьдесят? Восемьдесят? Целая деревня или остатки нескольких, или поток, который начался с шестерых из Каменной Лощины и вырос в лавину, потому что слух бежал быстрее Мора, и каждый, кто его слышал, поворачивал к Пепельному Корню, потому что «в Корне есть лекарь».

Я стоял на вышке и смотрел, как огни ползут по склону, и перед глазами стояла арифметика – безжалостная, прозрачная, как вода в скальном источнике.

Двадцать шесть пиявок. Одна порция антибиотика к утру. Шесть стеблей серебристой травы. Семь заражённых, которые уже за стеной. И к рассвету их будет не семь.

Я стоял, слушая, как факельная река течёт к деревне, и считал удары пульса, потому что пульс – единственное, что мог контролировать в этом аду.