Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 44 страниц)

Глава 13

Факел в руке Кирены чадил рыжим, неровным пламенем, и тени от заострённых верхушек частокола ложились на землю длинными клиньями, похожими на зубы капкана.

Я подошёл к южной стене, где между брёвнами оставались щели шириной в ладонь. Это следствие спешного ремонта после боя с Трёхпалой, когда на ровную подгонку не хватило ни рук, ни времени. Тогда я злился на эти щели, а сейчас они пригодились.

Прижался лицом к дереву и посмотрел наружу.

Десять шагов от стены. Мужчина сидел на земле, привалившись спиной к валуну, и левой рукой подпирал женщину, которая полулежала у него на плече. Женщина обеими руками прижимала к груди свёрток из серой шкуры, и из свёртка торчала маленькая голова с тёмными слипшимися волосами.

Первый взгляд хирурга, тот, который ты не выбираешь, он просто случается: мужчина истощён, но компенсирован – цвет кожи землистый, но не серый, губы сухие, потрескавшиеся, скорее всего обезвоживание второй степени, не третьей. Держится. Женщина хуже: запавшие глаза, скулы торчат, как у плохо натянутого холста, и движения замедленные, ватные, как у человека с высокой температурой, который ещё не понял, что болен. Ребёнок не шевелился.

– Кирена, – сказал я негромко, не отрываясь от щели. – С какой стороны они пришли?

– С восточной. Горт их увидел с вышки, когда уже вдоль стены шли. Еле ковыляли, и мужик нёс бабу последние сто шагов.

– Кто‑нибудь из наших трогал их?

– Я что, дура? Велела сесть и не двигаться. Они и сели.

– Правильно.

Я набрал воздуха в грудь и крикнул через стену, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как звучит голос врача в приёмном покое, когда в коридоре ждут ещё пятнадцать пациентов.

– Как тебя зовут?

Мужчина вздрогнул. Повернул голову на звук, нашёл щель, за которой я стоял. Глаза тёмные, ввалившиеся, но осмысленные – значит, сознание ясное, и нет мозговой ишемии.

– Дагон, – голос хриплый, выжатый. – Это Сэйла. Мальчишку зовут Митт.

– Откуда?

– Мшистая Развилка.

Я ждал. Он понял, что ждут продолжения, и заговорил медленно, как человек, который уже столько раз прокручивал это в голове, что слова стёрлись до голых костей.

– Вода зарыжела. Тремя днями ранее ушли козы, не вернулись. На второй день после порыжения староста запретил пить из колодца, но поздно было – все пили накануне, никто ж не знал. На четвёртый день у Старого Яна пошла кровь из носа, и не останавливалась. Потом у кузнеца. Потом у детей.

Он замолчал. Сэйла не шевелилась, ребёнок в её руках тоже.

– Дальше, – сказал я.

Дагон сглотнул, и мне был слышен этот сухой щелчок в горле, которое давно не знало достаточного количества воды.

– Синие пальцы. Сначала ногти, потом до второго сустава. Кашель с кровью – поначалу прожилками, на следующий день уже полным ртом. К седьмому дню из пятидесяти двух живых осталось двадцать. Я считал, потому что кто‑то должен был.

Он говорил это без надрыва, без слёз, как человек, который выгорел настолько, что эмоции перестали быть доступной роскошью. Я знал этот тон – слышал его в ординаторской, когда коллега ровным голосом рассказывал, как потерял на столе ребёнка с разрывом аорты, и только потом, через час, его начинало трясти.

– На девятый день решили уходить, – продолжил Дагон. – Собралось восемь. Из них четверо уже кашляли. Два дня шли на запад, к вам, потому что на восток нельзя – там, говорят, хуже. Кто садился отдохнуть, больше не вставал. Четверо легли в первый день. Ещё двое ночью – слышал, как они хрипели, а утром были холодные.

– Мальчик, – сказал я. – Когда появились первые симптомы?

Дагон посмотрел на свёрток в руках Сэйлы.

– Позавчера. Нет, вчера утром… Не помню – дни слились в кашу. Пальцы посинели первыми, он заплакал, потому что больно, а потом перестал плакать, потому что… – Дагон запнулся, – потому что устал, видать.

Я прижал ладонь к бревну частокола. Кора под пальцами шершавая, с чешуйками лишайника. Левая рука на бревне, правое колено опустил на землю, замыкая контур через грунт.

Четвёртый выдох.

Мир вспыхнул.

Витальное зрение разложило троих людей перед стеной на компоненты, как патологоанатом раскладывает органы на секционном столе, только здесь вместо скальпеля работал поток, а вместо глаз то, чему я до сих пор не мог подобрать правильного названия.

Дагон представлял собой тусклое, ровное свечение, как угли, покрытые пеплом, – истощён до предела, ресурсы на нуле, но структура цела. Ни бурых нитей, ни тёмных пятен в сосудистом русле. Чист. Либо не заразился вовсе, либо у него была лёгкая форма, которую организм задавил ещё на старте.

Я задержал внимание на женщине дольше, и то, что увидел, заставило стиснуть зубы. Периферические вены на руках, которыми она прижимала ребёнка, мерцали тонкими бурыми прожилками, как трещины на старом фарфоре, заполненные ржавчиной. Инкубационная стадия. Инфекция внутри, иммунная система ещё держит оборону, но линия фронта уже прогибается. Двое суток, может, трое, прежде чем каскад запустится в полную силу.

И Митт.

Ребёнок полыхал тусклым, неровным, мерцающим светом, как лампа с перебитым проводом. Свечение то разгоралось, то гасло, и в провалах между вспышками я видел то, от чего у меня пересохло во рту.

Бурые тромбы в пальцах рук плотные, тёмные, «старые», уже организованные. Тромбы в стопах точно такие же. Свежие, рыхлые сгустки в голенях и предплечьях, формирующиеся прямо сейчас, пока я смотрел. И в лёгочных долях слабое, но уже различимое уплотнение, как тень на рентгеновском снимке, которую неопытный врач пропустит, а опытный увидит и похолодеет.

Кровь стояла загустевшая, превратившаяся в кисель, она проталкивалась сердцем через сосуды с такой натугой, что я физически ощущал каждый удар – слабый, аритмичный, с паузами, от которых замирало моё собственное сердце.

Я разорвал контакт. Убрал руку с бревна, выпрямился.

Руки дрожали – сжал их в кулаки, пряча дрожь, потому что Кирена стояла в трёх шагах и смотрела на меня с выражением, которое не предвещало лёгкого разговора.

– Ну? – спросила она.

Я сглотнул. Пульс – сто четыре, чувствовал его в висках.

– Мужчина чист. Женщина заражена, но ещё не болеет. Ребёнок…

Я не закончил фразу не потому, что не мог, а потому что формулировка, которая просилась на язык, звучала бы приговором, произнесённым вслух перед матерью.

– Ребёнок болен. Тяжело.

Кирена перехватила топор другой рукой, как будто собиралась куда‑то идти и передумала.

– Впускать нельзя, – сказала она.

– Нельзя.

– Аскер так и сказал. – Она посмотрела через щель на Сэйлу с ребёнком, потом отвернулась. – Лекарь, я не каменная, но ежели эта зараза попадёт внутрь стен, ляжем все. Сорок семь человек, Лекарь. Дети.

– Знаю. Внутрь они не войдут, но и гнать их я не стану.

Кирена посмотрела на меня так, будто сказал что‑то на незнакомом языке.

– Дагон! – крикнул я через стену. – Можешь стоять?

– Могу, – ответил он после паузы. – Ежели будет за что держаться.

– Слушай внимательно. Тебе нужно поставить навес – два кола в землю, шкура поверх, чтобы закрыть от дождя и ветра. Прямо здесь, где сидишь, не ближе к стене. Сможешь?

Молчание в несколько секунд, и я почти слышал, как он соображает, перебирая остатки сил.

– Колья найду. Шкура на мне одна, может, хватит.

– Кирена, – повернулся я к ней. – У нас есть запасная шкура? Оленья, любая?

– Есть, – ответила она с таким выражением, будто я просил отдать последний кусок хлеба. – Одна, малая. Варган под ней лежал, пока новую не выделали.

– Перекинь через стену. Не бросай в руки, не касайся их. Просто перекинь, а он подберёт.

Кирена помедлила, но подчинилась. Ушла и вернулась через три минуты с вонючей, плохо выделанной шкурой, скатанной в рулон. Подошла к стене и перебросила через верхний край. С той стороны послышался шлепок о землю, потом шорох.

– Дагон, воду кипячёную получишь через щель, – сказал я. – Тряпки тоже. Не подходи к стене ближе, чем на три шага. Если нужно что‑то передать, то клади на камень у стены и отходи. Я заберу через щель палкой.

– Понял, – ответил Дагон. В его голосе не было обиды, только тяжёлая усталость. – Ты ведь лекарь, верно?

– Верно.

– Мальчишка… ты можешь?..

– Я попробую.

Это всё, что мог сказать честно.

С вышки, чуть правее, раздался негромкий скрип. Я поднял голову и увидел силуэт Аскера. Он не окликнул, не спросил, не вмешался – просто смотрел сверху, и в его молчании прочитал: «Делай. Но если ошибёшься, то будь готов принять последствия».

Я повернулся и пошёл к дому.

…

Кристалл‑медальон стоял на краю стола, и его синеватый луч падал на три предмета, выстроенных в ряд: горшок с плесенью, чашку с остатками серебристого экстракта и стопку черепков с моими записями.

Горт ушёл полчаса назад, унеся компресс для Варгана и строгое указание лечь спать, потому что завтра ему идти на водоносный маршрут. Тарек заперся в своём углу у ворот, оттуда не доносилось ни звука – парень умел засыпать за три минуты, как солдат – ещё одно качество, которому я завидовал.

Не мог спать. Перед глазами стояла картина, увиденная через витальное зрение: мерцающее свечение детского тела, рваный пульс сердца, проталкивающего загустевшую кровь через сосуды, и бурые тромбы в пальцах.

«ДВС‑синдром. Диссеминированное внутрисосудистое свёртывание».

Я произнёс это про себя, как произносят имя врага, чтобы перестать его бояться. На Земле это состояние убивало в реанимациях, оснащённых гепарином, свежезамороженной плазмой и аппаратами ИВЛ. Здесь у меня был глиняный горшок с плесенью, костяная трубка и знания, которые без инструментов стоили не больше, чем карта сокровищ без лопаты.

Но карта – это лучше, чем ничего.

Я взял чистый черепок и палочку для письма.

Каскадная реакция. При классическом ДВС‑синдроме бактериальный эндотоксин активирует тканевой фактор, запускает внешний путь коагуляции, тромбин нарастает лавинообразно. Микротромбы забивают капилляры по всему телу. Пальцы, стопы, кончик носа – периферия умирает первой, потому что сосуды там тоньше всего. Потом лёгкие, почки, мозг, а когда факторы свёртывания исчерпываются до нуля, маятник летит в другую сторону – кровотечения отовсюду: из дёсен, из носа, из‑под ногтей. «Сначала тромбоз, потом геморрагия» – так нам говорили на кафедре гематологии, и преподаватель добавлял: «Если дожили до геморрагической фазы без лечения, значит, повезло умереть медленно».

Но здесь есть отличие, и оно ключевое.

Я записал на черепке: «Мор не равно бактериальный ДВС. Мор равно аутоиммунный ДВС».

Положил палочку и уставился на написанное, пока мысль не оформилась до конца.

Кровяная субстанция Жил – некая основа культивации, та самая сила, которая текла по подземным рекам этого мира и питала корни деревьев, после чего проникала в организм с заражённой водой. Не как инфекция в привычном смысле, не как бактерия или вирус, а как чужеродный белок. Субстанция Жил родственна человеческой крови, ведь именно на этом родстве строилась вся система культивации, но родственна не значит идентична. Когда больная, воспалённая, «кричащая» субстанция попадала в кровоток через желудок и кишечник, иммунная система распознавала её как угрозу и атаковала.

Проблема заключалась в том, что после контакта с субстанцией кровь самого человека становилась «похожей» на неё. Иммунная система, запущенная на уничтожение чужого, переставала отличать чужое от своего. Начиналась аутоиммунная буря, и тело атаковало собственную кровь, активировало свёртывание, пытаясь изолировать «заражённые» клетки, и в результате тромбировало само себя.

Я нарисовал на черепке схему: кружок с надписью «Жила», стрелка вниз, кружок «Вода», стрелка, кружок «Кровь», от него две стрелки, одна к «Иммунитет», другая к «Свёртывание», и обе сходились к последнему кружку: «ДВС – Смерть».

Это объясняло, почему культиваторы болели тяжелее и умирали быстрее. У них кровь уже содержала субстанцию Жил, они годами вбирали её через настои, медитации, контакт с землёй. Чем выше Круг, тем больше субстанции в крови, тем яростнее иммунный ответ при контакте с больной версией. А бескровные – те, кто никогда не культивировал, у кого кровь была обычной человеческой, иногда переживали лёгкую форму, потому что их иммунная система не находила в крови достаточно «мишеней» для атаки.

Дагон бескровный. Ноль Кругов, ноль субстанции в крови, поэтому он чист. Сэйла, вероятно, тоже бескровная, но она дольше пила заражённую воду, и порог всё‑таки был пройден. Ребёнок мог быть чуть более восприимчив из‑за незрелого иммунитета, который реагировал острее и быстрее, чем взрослый.

Отложил черепок со схемой и взял следующий.

Экстракт серебристой травы – иммуностимулятор экосистемы, я установил это двумя днями ранее, когда мох под его воздействием выдал бурный рост. Здоровые ткани получали мощный толчок. Но если применить его к крови, в которой уже шла аутоиммунная буря, то он подхлестнёт иммунный ответ – усилит атаку тела на собственную кровь. Вместо лечения – убийство, ускоренное в разы.

Экстракт – третья ступень. Не первая, не вторая. Финальный аккорд, который звучит гармонично только после того, как буря стихла.

Я записал на черепке три слова столбиком и пронумеровал:

1. Разжижить.

2. Убить.

3. Усилить.

Нарисовал стрелки между ними одну за другой, слева направо, потому что порядок был не рекомендацией, а законом. Нарушишь последовательность, и пациент умрёт не от болезни, а от лечения.

Первая ступень – антикоагулянт.

Вторая ступень – антибиотик.

Третья ступень – стимулятор.

Три ступени. Ни одна не готова полностью.

Антикоагулянт – так пиявок нет под рукой. Антибиотик – так плесень выросла на полмиллиметра, этого хватит на одну, может, две микродозы сырого фильтрата, и то если рискнуть культурой. Стимулятор пока единственный готовый компонент, но он стоит третьим в очереди, и применять его раньше смертельно.

Я посмотрел на горшок с плесенью. Колония белела на жировой подложке – аккуратная, спокойная, с тонкими нитями мицелия, тянущимися к масляному следу экстракта. Она росла медленно, и этой медлительности хватало, когда времени было вдоволь. Сейчас времени не было.

Я мог аккуратно снять верхний слой колонии, замочить его в тёплой кипячёной воде и через шесть‑восемь часов получить «грибной бульон» – жидкость, в которую плесень выделила продукты жизнедеятельности, включая, предположительно, антибактериальные вещества. Это было грубо, непредсказуемо и опасно, потому что помимо полезных метаболитов в бульоне могли оказаться токсины. Угольная колонна частично очистит, но не полностью.

Рискнуть культурой или подождать?

Если подождать, то ребёнок умрёт через двое суток. Если рискнуть и снять слишком много, колония не восстановится, и единственный источник антибиотика на весь Пепельный Корень будет утрачен навсегда.

Я долго смотрел на горшок, и он, разумеется, ничего не отвечал.

Потом достал костяную трубку, тонкую палочку и кусок чистой ткани. Наклонился к колонии, подсвечивая кристаллом. Нашёл участок на периферии, где мицелий был плотнее всего, как раз там, где нити тянулись к экстракту. Осторожно, палочкой, снял пласт толщиной в ноготь и площадью с монету. Положил в глиняную чашку с тёплой кипячёной водой.

Колония осталась цела, утратив, может быть, пятую часть. Она восстановится за три‑четыре дня, если я не буду жадничать повторно.

Чашку накрыл тканью и поставил на полку рядом с кристаллом, чтобы тепло и свет стимулировали выделение метаболитов. К утру, через шесть‑семь часов, у меня будет сырой фильтрат. Не полноценный антибиотик, а первый приблизительный набросок, карандашный эскиз перед масляной картиной.

Я взял черепок с тремя ступенями и перечитал.

«1. Разжижить. 2. Убить. 3. Усилить.»

Под первым пунктом дописал: «Пиявки. Утром. Тарек.»

Под вторым: «Бульон из плесени. 6 часов. Угольная колонна.»

Под третьим: «Серебристый экстракт. ТОЛЬКО ПОСЛЕ 1 и 2. Убьёт, если раньше.»

Потом чуть ниже, отделив чертой, написал строчку, которая не была частью протокола, а была границей, за которой медицина кончалась и начиналась арифметика:

«Начинать лечение до третьего дня, ибо после бесполезно.»

Я положил черепок на полку, рядом с остальными записями. Потушил лучину, оставив только синеватый свет кристалла. Лёг на лежанку, не раздеваясь, закрыл глаза.

Пульс – семьдесят два, ровный, надёжный. Сердечный настой работал исправно, как маленький упрямый насос, не позволяющий моему собственному сердцу скатиться в хаос.

Сон не шёл. Перед глазами стояли синие пальцы ребёнка и голос Дагона, сухой и ровный, как песок, пересыпающийся в часах.

…

Утро пришло серым, влажным, с запахом тумана и прелой коры.

Я встал до рассвета, проверил чашку с грибным бульоном. Вода помутнела за ночь, приобрела желтоватый оттенок и слабый грибной запах – плесень работала, выделяя метаболиты в жидкость. Снял ткань, осторожно извлёк палочкой остатки мицелия со дна и пропустил бульон через угольную колонну дважды. На выходе получился почти прозрачный раствор с едва заметным мутноватым тоном. Объём где‑то треть чашки, граммов сто пятьдесят.

Концентрация антибактериальных веществ неизвестна. Токсичность тоже неизвестна. Спектр действия также остаётся неизвестен. Три «неизвестно» подряд, и каждое из них могло означать смерть пациента так же легко, как выздоровление.

Я отлил четверть в отдельную склянку для Митта. Остальное для Сэйлы, позже, когда потребуется. Если потребуется.

На грядке рядом с домом срезал веточку мха – фрагмент номер пять, который рос быстрее остальных после контакта с серебристым экстрактом. Капнул на срез три капли грибного бульона и поставил рядом с контрольным фрагментом номер шесть, на который не капал ничего.

Через час станет ясно, не токсичен ли фильтрат для живых тканей. Грубый тест, примитивный, но лучше, чем вводить ребёнку вещество, которое может оказаться ядом.

У ворот ждал Тарек – собранный, с луком за спиной и мешком через плечо.

– За пиявками? – спросил он вместо приветствия.

– За пиявками. Верховья ручья, заводь за третьим камнем. Помнишь?

– Ещё бы. Там, где вода стоит, и дно илистое. – Он помолчал. – Лекарь, берега заросли дрянью. Вчера видел: лозы подобрались к самой воде. Не те здоровые, что на юге, помельче, но липкие.

– Знаю. Будь осторожен – не лезь руками в ил, срежь палку подлиннее и шуруй ей. Пиявки сами прицепятся к свежей древесине, если ты поворошишь дно.

– Сколько нужно?

– Пять штук, если найдёшь. Живых, целых. Посади в горшок с водой и тащи обратно.

Тарек кивнул, развернулся и пошёл к воротам. На третьем шаге обернулся.

– Лекарь, мальчишка‑то живой?

– Пока да.

– Ладно, – сказал он так, будто получил не информацию, а приказ. – «Пока» меня не устраивает. Пиявки будут к полудню.

Он исчез за воротами, и Дрен закрыл за ним засов. Я постоял, глядя на серые доски ворот, потом пошёл к южной стене.

Навес выглядел убого, но стоял: два кривых кола, вбитых в землю, поверх растянутая оленья шкура, закреплённая камнями. Под ней Сэйла лежала на боку, прижимая ребёнка к груди, а Дагон сидел рядом, привалившись к валуну, и когда услышал мои шаги по ту сторону стены, повернул голову.

– Лекарь?

– Здесь. Как ночь?

– Она спала, я не спал. Мальчишка дышит, но дыхание… – Дагон подбирал слово, и я видел через щель, как он шевелит губами, пробуя формулировки. – Булькает, как вода на дне котла, когда на самом слабом огне кипит.

Влажные хрипы в нижних долях. Жидкость в лёгких, либо отёк, либо геморрагический компонент – кровь просачивается в альвеолы через повреждённые капилляры. Я сжал кулаки, ногти впились в ладони, и это помогло удержать голос ровным.

– Сэйла пила воду, которую я передал?

– Да, всю. Просила ещё.

– Получит. Дагон, послушай. Сейчас я передам тебе через щель чашку с лекарством – горькая жидкость, мутноватая. Ребёнку давать с пальца по капле, медленно. Две капли и пауза, ждёшь десять ударов сердца. Ещё две и снова пауза. Если ребёнок начнёт кашлять сильнее или вырвет, остановись и скажи мне.

– Понял.

– Сэйле не давать. Ей пока не нужно, и лекарства мало.

Я взял склянку с грибным бульоном, обернул тряпкой и протиснул через щель в частоколе. Пальцы Дагона появились с другой стороны – грязные, с обломанными ногтями, но твёрдые. Он принял склянку аккуратно, как берут новорождённого.

– Погоди, – сказал, когда он уже повернулся к навесу. – Покажи мне его руки. Подними шкуру, чтобы я видел пальцы.

Дагон наклонился к Сэйле, осторожно отвернул край шкуры. Маленькая рука свесилась из‑под покрова. Я прижался лицом к щели.

Пальцы синие до второй фаланги, как и вчера. Ногтевые ложа почти чёрные. Кожа на тыльной стороне ладони бледная, с мраморным рисунком, чередование белых и синеватых пятен – признак нарушенной микроциркуляции.

Я прижал ладонь к бревну частокола и замкнул контур.

Четвёртый выдох. Мир вспыхнул, но иначе, чем вчера, потому что сейчас я смотрел не сквозь стену, а через щель между брёвнами, и расстояние до ребёнка составляло чуть больше двух метров. Каналы загудели под нагрузкой, правый канал в предплечье – вчерашний рекордсмен на двенадцать секунд, натянулся, как трос лебёдки.

Я толкнул поток дальше – не внутрь себя, а наружу, через ладонь, в бревно, сквозь древесину, и дальше, по воздуху, по тем двум метрам пустоты, которые разделяли меня и синие пальцы.

Каналы горели. Правое предплечье пульсировало горячей болью, как нарыв, который вот‑вот вскроется. Двенадцать секунд. Тринадцать. Четырнадцать.

Картина проявилась на пятнадцатой секунде – рваная, неустойчивая, как сигнал старого телевизора с помехами, но я увидел достаточно.

Тромбы в пальцах оставались без изменений – «старые», плотные. Тромбы в голенях продвинулись к коленям. Свежие формировались в предплечьях, ближе к локтям. Каскад шёл от периферии к центру методично, неумолимо, как линия фронта, откатывающаяся к столице. Когда тромбы доберутся до лёгочной артерии, тромбоэмболия, и никакой грибной бульон уже не поможет.

Шестнадцать секунд. Семнадцать. Восемнадцать.

На восемнадцатой канал дрогнул – я почувствовал, как поток срывается, теряет когерентность, рассыпается, и оборвал контакт, прежде чем начались судороги.

Выпрямился, после чего прижал правую руку к бедру, пряча тремор. Пульс – сто восемь. Дышал через нос медленно, заставляя сердце успокоиться.

Восемнадцать секунд. Шесть дней назад было семь. Стресс и необходимость расширили каналы, как экстренная нагрузка расширяет коронарные артерии у спортсмена в разгаре гонки. Тело адаптировалось, когда ему не оставляли другого выбора.

– Лекарь? – голос Дагона из‑за стены. – Ты в порядке?

– В порядке. Давай ребёнку лекарство, как я сказал. Две капли, пауза, две капли.

– Делаю.

Я отошёл от стены и сел на бревно у колодца. Закрыл глаза. За веками плыли бурые пятна тромбов, и я пересчитывал их, как пересчитывают монеты перед важной покупкой, зная, что не хватает.

У ребёнка были сутки. Может, двое, если организм упрётся. Грибной бульон, даже если сработает, не остановит каскад свёртывания – он может ослабить инфекционный триггер, замедлить аутоиммунную реакцию, выиграть время, но тромбы, которые уже сформировались, никуда не денутся. Для их растворения нужен антикоагулянт. Нужны пиявки. Или…

Я открыл глаза.

Ивовая кора!

Салициловая кислота содержится в коре ивы белой. На Земле – некий предшественник аспирина, ацетилсалициловой кислоты. Отвар из коры использовали тысячи лет, задолго до Байера и его лаборатории: Гиппократ, Диоскорид, средневековые монахи. Не антикоагулянт в строгом смысле, скорее антиагрегант, подавляющий слипание тромбоцитов. Слабее гепарина, слабее гирудина, но доступный, простой и, что важнее всего, растущий у каждого ручья на планете, включая этот.

Я встал с бревна и пошёл к воротам.

Горт перехватил меня на полпути. Он шёл от грядки, и по его лицу было понятно, что новости есть.

– Лекарь! Мох‑пятёрка, тот, на который ты капнул утром, он зеленее стал! Прямо на глазах, как будто его водой полили! А шестёрка, на которую ничего не капал, такая же, как была!

Грибной бульон не токсичен для живых тканей, по крайней мере, при наружном контакте. Косвенное подтверждение – не доказательство, но лучше, чем ничего.

– Хорошо. Горт, ты сегодня на водоносный маршрут?

– Ага, с Рыжим, с мальцом Дреновым. Уходим через час.

– Перед уходом спустись к ручью. Там, где он загибается к западу, растут ивы – невысокие, с серой корой и узкими листьями. Знаешь?

Горт наморщил лоб.

– Это которые над водой нависают? С ветками до земли?

– Они. Срежь мне кору с двух‑трёх веток, толщиной в палец, длиной с локоть. Молодую, с тонких ветвей, не со ствола. Можешь?

– А чего не мочь? – он уже лез в карман за ножом. – Только зачем тебе? Ива‑то ни от чего не помогает, горькая, как желчь, скотина и та не жрёт.

– Горькая, именно это мне и нужно.

Горт пожал плечами, развернулся и потрусил к воротам. Смотрел ему в спину, и где‑то на задворках сознания появилось странное, неприятное чувство, ведь теперь я живу в мире, в котором дети становятся лаборантами, не спрашивая разрешения, потому что альтернатива – становиться покойниками.

Мальчишка вернулся через двадцать минут. Пять полосок коры, аккуратно срезанных, серых снаружи и зеленоватых изнутри, с терпким горьким запахом, от которого сводило скулы. Я понюхал – тот самый, знакомый с университетских лет, когда на кафедре фармакогнозии профессор Клемешов давал нам пробовать отвар коры на язык, а потом спрашивал: «Ну что, горько? Представьте, что это ваш единственный жаропонижающий. Цените парацетамол, господа».

– Спасибо, Горт. Иди на маршрут, не задерживайся.

– А ты чего будешь варить?

– Лекарство. Иди.

– Из ивы? Лекарство из ивы? – Горт стоял, вытаращив глаза, и я видел, как в его голове сталкиваются два факта: «ива – бесполезная горечь» и «Лекарь не делает бесполезных вещей». Второй победил. – Ладно, пошёл. Вечером расскажешь.

Он убежал.

Я вернулся в лабораторию, очистил кору от наружного слоя, измельчил ножом на кусочки размером с ноготь. Положил в чашку, залил кипячёной водой и поставил на угли. Нужен не кипяток – градусов шестьдесят‑семьдесят, чтобы извлечь салицин, не разрушив его. Аналог щадящей мацерации, которую использовал для серебристой травы.

Через два часа вода окрасилась в бурый цвет, запах стал густым и горьким, язык от пробной капли онемел на кончике. Я процедил отвар через ткань, потом через угольную колонну – жидкость чуть осветлилась, стала янтарной, но горечь осталась.

Салицин в организме гидролизуется до салициловой кислоты, которая ингибирует циклооксигеназу и подавляет агрегацию тромбоцитов. Эффект слабее, чем у чистой ацетилсалициловой кислоты, но для ребёнка с ДВС‑синдромом, у которого тромбоциты слипаются в комки быстрее, чем кровь успевает течь, даже слабый антиагрегант – разница между «ещё один день» и «конец».

Я разделил отвар на две части. Одну для Митта – маленькую, с палец объёмом. Вторую убрал в склянку.

У южной стены меня ждал Дагон.

– Лекарь, – позвал он, услышав шаги. – Он выпил, не выблевал, но не просыпается.

– Дыхание?

– Булькает, но реже. Кажется.

Кажется – вообще не диагноз, но «реже» могло означать, что грибной бульон начал действовать: снизил бактериальную нагрузку, ослабил триггер аутоиммунной реакции, и организм чуть расслабил хватку. Или же «реже» означало, что дыхательный центр угасает, и лёгкие просто перестают сопротивляться.

– Дагон, сейчас передам вторую чашку. Горькая, как желчь. Давай ему так же: с пальца, по капле. Это другое лекарство – оно для крови, чтобы не густела.

– Понял.

Я протолкнул чашку через щель. Дагоновы пальцы приняли её с той же аккуратностью, что и первую.

– Лекарь, – сказал он, не отходя от стены. Голос стал тише, будто он боялся, что Сэйла услышит. – Я видел, как люди умирают от Мора. Шесть дней смотрел. Знаю, как выглядит конец. Мальчишка… он близко.

– Знаю.

– Сэйла не знает – думает, спит просто. Крепко спит, мол, устал с дороги. Я не стал говорить.

– Правильно.

– Лекарь, – Дагон помолчал, и когда заговорил снова, в голосе появилась трещина – первая за всё время, единственная, которую он себе позволил: – Он не мой. Мальчишка. Не мой сын. Родители его умерли на пятый день. Сэйла подобрала, потому что бросить не смогла. Мы даже не знаем, сколько ему лет – может, четыре, может, пять. Он ни разу не назвал нас по имени. Просто молчал и держался за руку. Понимаешь?

Я понимал. На Земле таких детей привозили в приёмный покой с чужими взрослыми, которые нашли их на вокзалах, в подъездах, на автобусных остановках. Держались за руку и молчали, потому что в мире, который выбил из‑под тебя всё, чужая рука – это единственное, что можно схватить.

– Дагон, давай ему лекарство и не позволяй Сэйле вставать. Она тоже больна, только ещё не чувствует. Я скажу ей сам, когда придёт время.

Тишина по ту сторону стены. Потом:

– Она догадывается. Женщины всегда догадываются раньше, чем мужики.

Он отошёл к навесу.

Я стоял у частокола, прижимаясь лбом к дереву. Кора пахла дождём и смолой, и этот запах был единственным нормальным, человеческим, земным ощущением в мире, где земля болела, вода убивала, и дети умирали от того, что их собственная кровь превращалась во врага.

Шаги за спиной – негромкие, уверенные, тяжёлые.

Аскер подошёл и встал рядом, не глядя на меня, а глядя поверх частокола туда, где за навесом начинался лес.

– Женщина заразна, – сказал он.

– Да. Пока у неё нет открытых ран и она не кашляет кровью, риск для окружающих минимален.

– Минимален – это не ноль.

– Аскер, в медицине ноль не бывает. Ты можешь подавиться куском мяса за ужином, и риск этого не ноль, но ты всё равно ешь.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

– Сорок семь человек за стеной. Трое снаружи. Ежели зараза проникнет внутрь, я потеряю деревню. Ежели выгоню их, – он кивнул в сторону навеса, – потеряю тебя, потому что ты не простишь, и работать будешь вполсилы, даже если сам этого не заметишь.

Я промолчал, потому что он прав в обоих случаях.

– Карантин остаётся, – сказал Аскер. – Никто не входит, никто не выходит. Ты лечишь через стену. Если женщина начнёт кашлять кровью, сразу скажешь мне, и мы решим.

– Решим что?

Аскер не ответил. Развернулся и пошёл к дому грузно, неторопливо, как человек, который несёт на плечах вес, невидимый остальным, и давно привык не жаловаться.

Я остался у стены.

К полудню вернулся Тарек. Я услышал его шаги ещё до того, как увидел: быстрые, рваные, не его обычная мягкая поступь охотника, а торопливый шаг человека, который несёт плохую новость и хочет избавиться от неё поскорее.

Он вошёл в ворота, и я увидел его лицо – грязное, исцарапанное, с полосой засохшей крови на правой скуле.

– Пиявок нет, – сказал он прежде, чем я успел спросить. – Ручей обмелел наполовину. Берега заросли лозами, от них вся рожа в царапинах. Заводь за третьим камнем высохла, на дне ил и дохлая рыба – живого там ничего не осталось.