Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 44 страниц)

Глава 3

Лежал минуту, привыкая к боли, которая меня и разбудила.

Крепатура – старый знакомый. В прошлой жизни я встречал её после субботнего тенниса, когда на волне азарта забывал, что мне пятьдесят три, а не тридцать. Утром в воскресенье ноги отказывались спускаться по лестнице, и жена подавала кофе в постель с тем выражением, которое означало: «Я же говорила».

Здесь кофе никто не подаст.

Я сел. Голова не кружилась. Сердце стучало мерно, без провалов – хороший знак.

Ноги на пол. Холод досок привычный, почти приятный. Встал, покачнулся, выпрямился. Потянулся – руки вверх, в стороны, вниз. Суставы щёлкнули, мышцы заныли, но послушались.

Очаг. Дрова. Кувшин с водой стоял у стены. Плеснул в горшок, поставил на угли. Раздул огонь щепками, подбросил два полена потолще.

Пока вода грелась, я сел за стол и вытащил мешочек с Кровяным Мхом.

Развязал, заглянул внутрь – бурые волокна, слежавшиеся, слегка влажные. Запах земли и сладковатого железа. Осталось чуть больше половины. Я зачерпнул ложкой, отмеряя одну дозу, и мысленно начал считать.

Две ложки в день на себя: утро и вечер – это расход номер один. Эссенция Мха – компонент антидота Алли, по одной дозе в сутки. Курс ещё минимум два дня, лучше три. Итого… Четыре‑пять дней, и мешок пуст.

Пыльца Солнечника – мешочек поменьше, жёлтая пудра на дне. Три дозы, по одной на каждую порцию антидота. Через три дня закончится раньше Мха.

Серебряная Лоза. Четыре стебля из шести, оставшиеся после вчерашней варки. Две дозы антидота, с натяжкой три, если резать экономнее.

Я разложил всё на столе: мешочки, стебли, склянки – скудная бухгалтерия.

В Первой городской у меня был склад на три этажа. Аптека работала круглосуточно. Если кончался цефтриаксон, я снимал трубку, и через час курьер стоял у приёмного покоя. Здесь между мной и следующей порцией сырья – полкилометра леса, в котором бродит нечто с прямыми когтями и метровым шагом.

Покупать? Караван Руфина придёт через два месяца, если вообще придёт.

Добывать самому? Южная тропа закрыта. Северный лес – незнакомая территория, без проводника не сунуться.

Выращивать.

Единственный путь, который не упирается в стену. Вот только почва мертва. Три процента субстанции – это пустыня в чистом виде.

Вода закипела. Я бросил Мох, снял с огня, подождал, пока температура упадёт до рабочих семидесяти‑восьмидесяти. Бордовый цвет расплылся, запах заполнил комнату. Третья доза.

Пил медленно, глоток за глотком. Горечь стала привычной, тело принимало отвар без протеста – ни тошноты, ни спазма в желудке.

На десятой минуте пришло покалывание – кончики пальцев, потом ступни. Тёплые мелкие уколы чуть заметнее, чем вчера утром, но слабее, чем вчера вечером, перед сном.

Не линейный рост – волна. Пик, спад, снова пик. Так работает любая адаптация – скачками, через откаты, с задержками на плато. Я видел это тысячи раз в послеоперационных палатах: день третий – пациент сидит, день четвёртый – лежит пластом, день пятый – встаёт и топает до туалета. Тело перестраивается рывками, не по прямой.

Покалывание длилось около полутора минут. Приборы молчали, Система показывала всё тот же «1 %», но тело считало по‑своему. Я доверял ему больше, чем цифрам.

Стук. Три удара, пауза.

Горт.

Я отодвинул засов. Мальчишка стоял на крыльце в рубахе, которая висела на нём как мешок, с тряпкой через плечо. Босой. Волосы мокрые, приглаженные неловко, пятернёй. Видно, что бежал от ручья, где умывался.

– Раненько ты.

– Батька сказал до завтрака прийти – я и пришёл. А завтрак у нас позже – тётка Гильда ещё каши не варила, так что…

– Заходи. Воды попей, и в сад пойдём.

Горт проскользнул внутрь, зыркнул на стол, на разложенные мешочки и стебли. Взгляд задержался на Серебряной Лозе – он вытянул шею, рассматривая белёсые бусины на срезах.

– Это из того, что дядь Варган приволок?

– Из того.

– Тарек говорил, ихнего батьку тварь порвала, а он всё одно Лозу нарезал и назад дотащил. Одной рукой, а другой копьё держал. Тарек аж весь зелёный ходил, когда рассказывал. Говорит, тварь здоровая, чуть не с оленя.

– Допил? Пошли.

Утренний свет был мягким, кристаллы в коре деревьев ещё не набрали дневной яркости, и сад лежал в зеленоватых сумерках. Я показал Горту расчищенные грядки и третью, недокопанную.

– Видишь синюху? Сизые листья, стелется по земле?

– Ага.

– Не трогай. Всё остальное дёргай. Вот лопатка.

Горт взял лопатку, примерился и воткнул в землю с таким усердием, что комья полетели на ограду. Через минуту он уже вошёл в ритм – рывок, хруст, бросок, рывок, хруст, бросок. Работал азартно, налегая всем телом, без пауз.

Я взял вторую лопатку и встал рядом, на первой грядке. Разбивал слежавшуюся корку, крошил комья, переворачивал пласты. Тридцать секунд работы, десять отдыха. Мальчишка косился на мои остановки, но молчал.

– Горт. Мать твоя сама огород вела?

– Ага. У нас за хижиной три грядки. Корнявку сажала и серый злак. Батька помогал, когда ноги не болят, а когда болят, мамка сама – она жилистая.

– Что с отцом?

– Два года назад бревно на ногу уронил. Кость‑то срослась, дед Наро вправлял, но ходит батька с тех пор тяжело. На охоту не берут. Он теперь дрова рубит да Кирене подсобляет.

Я кивнул. Перевёл взгляд на ограду сада, на камни, подогнанные без раствора.

– А Наро тут один управлялся? С садом, с огородом?

Горт выпрямился, утёр лоб тыльной стороной ладони.

– Ну, почти. Иной раз Тарека звал, когда потаскать чего тяжёлое. Или когда ямы ворошил. Ямы‑то во‑он там, за оградой, три штуки. Мы с ребятами бегали глядеть – воняло, батюшки! Дед Наро туда всякую дрянь кидал: очистки, кости, траву гнилую. И поливал чем‑то из кувшина – бурое такое, густое.

– Покажи.

Мы обогнули ограду. С северной стороны, где тень от стены ложилась на склон, в земле были вырыты три ямы, обложенные камнем. Две завалены, стенки просели, камни разъехались, содержимое высыпалось и смешалось с грунтом. Третья держалась – каменная кладка ровная, глубина по колено. Я присел на корточки и заглянул внутрь.

Тёмный слой на дне – густой, плотный, с тем жирным блеском, какой бывает у хорошего чернозёма. Запах резкий – земля, прелые листья, что‑то кислое. Живой запах. Не гниль, а распад, перешедший в стадию созревания.

Сканирование.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Компост (яма № 3)]

[Витальная субстанция: 7 %]

[Влажность: 41 %]

[Зрелость: высокая (6+ месяцев)]

[Рекомендация: пригоден для внесения в грунт. Повысит субстанцию до 5–6 % при смешивании 1:2]

Втрое выше, чем в грядках. Наро годами выстраивал этот цикл: органика в яму, время – бактерии делают работу, перегной на грядку, грядка кормит травы. Простая, надёжная система, которая работала, пока был человек, который её поддерживал.

Месяц без ухода и система начала рассыпаться. Ещё полгода, и ямы сгниют, перегной высохнет, грядки превратятся в голую глину.

Но одна яма жива. И в ней материал, которого хватит на одну грядку.

– Горт. У вас в деревне вёдра есть? Или лоханки, чем таскать?

– У Кирены корзины плетёные. Тяжёлые, для щепы. Могу попросить.

– Попроси. Нам нужно перетаскать это на грядку завтра утром.

– Это? – Горт заглянул в яму и сморщил нос. – Навоз, что ли?

– Перегной. Удобрение. Наро этим грядки кормил.

– А‑а‑а, – мальчишка кивнул с тем выражением, с каким дети принимают странности взрослых: не понимаю, но раз надо, то ладно. – Ну, я Кирену спрошу. Она не жадная, даст.

Мы вернулись в сад. Горт дочищал третью грядку, а я работал на первой, переворачивал верхний слой, дробил комья, выбирал камешки. Между делом говорил:

– Горт.

– А?

– Мох, который растёт у стены, в тени – видел?

– Красноватый такой? Мохнатый? Ну видал.

– Он мне нужен. Если найдёшь ещё где‑нибудь в деревне – скажи.

– А чего, его мало?

– Мало, и станет ещё меньше.

Горт выдернул очередной корень, тряхнул, отбросил.

– На кладбище растёт – там тенисто, и камни старые. Дед Наро оттуда собирал, я видел. Ребята смеялись, мол, дед с мертвецами разговаривает, а он ругался и гонял нас палкой.

Я запомнил. Кладбище. Тень, старые камни, влажность. Логично.

Ещё час прошёл в работе. Горт закончил третью грядку – раскрасневшийся, с чёрными полосами грязи на лбу и щеках. Отпустил его, и мальчишка убежал за завтраком, пообещав вернуться с корзиной.

Я остался один. Сел на камень у ограды – тот же, что вчера. Вытянул ноги. Мышцы гудели, но иначе, чем утром – не ноющей болью, а тёплой усталостью, рабочей.

Три грядки расчищены. Голая земля – три процента субстанции, недостаточная влажность. Но есть перегной на одну закладку, и есть место у стены, где тень и сырость – то, что нужно Мху. Если завтра внести перегной, пролить водой, заложить пересаженный Мох, то через неделю станет ясно, приживётся или нет.

На Земле я бы назвал это пилотным проектом. Здесь это единственный проект.

Я поднялся и пошёл в дом. Время варить антидот.

Процесс занял сорок минут. Серебряная Лоза, два стебля. Диски, тёплая вода, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл без конфликта, растворился мягко. Эссенция Мха, Пыльца, кровь. Привычная последовательность – руки двигались по памяти, а голова считала: осталось два стебля Лозы, две дозы Пыльцы. Завтра последняя полная варка, а послезавтра придётся решать, чем заменить.

Я перелил антидот в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты, вымыл горшок.

Дорога до хижины Брана заняла пять минут.

Дверь хижины была закрыта. Я постучал. Открыл Бран.

Выглядел он лучше, чем вчера, но бессонница ещё держала его – мешки под глазами тёмные, тяжёлые, но в плечах появилось движение. Раньше он сидел, как каменная глыба. Сейчас отступил, пропуская меня, и в этом движении была обычная человеческая суетливость: стул подвинул, тряпку со стола убрал.

– Дышит хорошо, – сказал он вместо приветствия. – Ночью ни разу не сбилась. Утром глаза открывала, на меня глядела. Моргнула.

– Что‑нибудь говорила?

– Губами шевельнула, но не разобрал.

Я подошёл к кровати. Алли лежала на спине, одеяло до подбородка. Лицо у неё живое – не восковая маска двухдневной давности, а лицо больного человека, который начал выздоравливать. Желтоватый оттенок кожи, круги под глазами, запёкшиеся губы, но щёки чуть порозовели, и дыхание шло ровно, без пауз и хрипов.

[ДИАГНОСТИКА: Пациент – Алли]

[Распространение токсина: 44 % (↓ с 46 %)]

[Скорость распространения: 0]

[Динамика: РЕГРЕСС (стабильный)]

[Нервная проводимость: частичное восстановление (левая нижняя конечность – начало)]

Тот же темп, что вчера – медленно, но стабильно. Как эрозия – незаметная, но неотвратимая.

Я достал из сумки иглу, которую нашёл вчера в ящике Наро. Откинул одеяло с ног Алли – тонкие, бледные, неподвижные. Левая стопа, правая стопа.

Кольнул большой палец на левой ноге – ничего. Кольнул сильнее, под самый ноготь.

Палец дёрнулся едва заметно. Рефлекторное сокращение разгибателя, та самая дуга, которая замыкается в спинном мозге, минуя сознание. Но чтобы она замкнулась, нерв должен провести сигнал, а значит нерв жив – повреждён, но не мёртв.

Кольнул правую стопу – ничего. Ещё раз, сильнее – ноль. Правая сторона отстаёт – токсин шёл от шеи вниз и вправо, правая нога пострадала сильнее.

– Горт, – я обернулся. Мальчишка сидел на полу у стены, обхватив колени, и смотрел на мать. – Видел?

– Чего?

– Палец на левой ноге. Я уколол, он шевельнулся.

Горт вскочил. Подбежал, уставился на материнскую стопу. Я кольнул ещё раз. Палец дёрнулся тем же слабым, рефлекторным движением.

Горт замер. Рот приоткрылся, глаза расширились, и он перевёл взгляд на меня с таким выражением, будто я достал из воздуха живого кролика.

– Она…

– Нерв начал восстанавливаться. Недели, может месяц, но процесс пошёл.

Я обернулся к Брану. Он стоял у стены – руки вдоль тела, плечи прямые. Лицо неподвижно. Но кулаки, которые были сжаты, разжимались.

Он всё видел.

– Продолжай тряпки менять, – я убрал иглу в сумку.

– Понял.

– Горт, завтра утром в сад надо прийти до завтрака. Будем таскать перегной из ямы.

– С корзиной?

– С корзиной.

Мальчишка кивнул, шмыгнул носом и снова посмотрел на материнскую стопу, будто ждал, что палец шевельнётся ещё раз. Сам. Без укола.

Я вышел.

Тропа наверх, мимо площади, мимо амбара. Дым от костра стелился низко, цепляясь за кусты. Пахло кашей и мокрым деревом.

Дом Варгана стоял на западном краю деревни, ближе к частоколу – крепкий, приземистый, с навесом у входа, под которым сушились связки трав и вяленые полоски мяса. На крыльце сидел Варган, рядом Тарек, скрестив ноги, водил бруском по наконечнику копья.

Варган поднял голову, когда я подошёл.

– Лекарь, садись.

Я промыл его рану водой из фляги, наложил свежий Мох, перевязал чистой тряпкой. Варган шевелил пальцами – все пять работали.

– Через три дня снимешь, – сказал ему. – Мох пусть отпадёт сам. Если начнёт гноить – зови.

– Не загноит, – Варган повернул руку, осматривая повязку. – Рука чистая. Кость цела, жилы целы. Тварь полоснула неглубоко. Я увернулся, она только шкуру зацепила.

– Кожу, – поправил я машинально.

Варган хмыкнул.

– Рытого с Деном утром на север послал, – он заговорил тише, глядя не на меня, а на кристалл в коре ближайшего дерева. – Вернулись к полудню. На севере чисто – следов нету. Тварь южнее держится, у ручья и ниже.

– Пока.

Варган покосился на меня и кивнул.

– Пока. Я тоже так думаю.

Тарек перестал точить наконечник и посмотрел на отца. Четырнадцатилетний парень с синяками под глазами и взрослым выражением на лице. Рейд на Лоснящееся поле оставил на нём след – не шрамы, а то, что остаётся внутри, когда впервые видишь, как отцу распарывают руку, и понимаешь, что можешь быть следующим.

– Она жрёт? – спросил Тарек. – Ну, тварь. Жнецы‑то жрали кору. А эта?

– Мяса, – Варган ответил ровно. – На тропе нашли кости – оленьи, по размеру. Обглоданы чисто.

– Значит, хищник, – я подтвердил. – Заняла нишу Жнецов. Они ушли, кормовая база освободилась, она пришла.

– Угу. – Варган убрал нож в ножны. – Вопрос только в том, одна она или стая.

Тарек напрягся. Варган покачал головой.

– Следы одиночные – один зверь, один набор лап. Но это не значит, что завтра не придёт второй.

Он помолчал, потом добавил негромко, обращаясь ко мне:

– Южный ручей пока закрыт. Если тебе для зелий чего оттуда нужно – забудь до тех пор, пока я не разберусь, что эта тварь такое и куда она ходит.

– Мне нужны не вещи из леса. Мне нужно выращивать самому.

– Ну и ладно. – Варган встал, придерживая раненую руку. – Растить – это по‑правильному. Наро тоже так делал. Год за годом, грядка за грядкой. Не бегал по лесу, как дурак, а сажал и ждал.

Он ушёл в дом. Тарек проводил его взглядом и повернулся ко мне.

– Лекарь. А мой батька… с рукой точно всё? Не отсохнет?

– Не отсохнет – мох работает, воспаления нет. Через неделю будет почти как новая.

– А шрамы?

– Шрамы останутся.

Тарек кивнул и вернулся к копью. Вжик‑вжик‑вжик. Ровно, методично, будто точил не оружие, а собственное спокойствие.

Я встал и пошёл домой.

Солнечный свет менял оттенок – утренний зеленоватый сменился белым, дневным, ярким. В саду стало теплее. Я снял рубаху, повесил на ограду и вернулся к грядкам.

Третья грядка была чистой. Горт поработал на совесть – ни одного сорняка, только синюха осталась, расстелив сизые листья у камней. Земля перевёрнута, комья разбиты. Грубо, но честно.

Я встал на первую грядку и начал проходить её заново. Лопатка входила в сухой грунт с хрустом, переворачивала пласты, обнажая белёсые нити старых корней. Работа монотонная, бездумная. Тело включалось в ритм, и голова освобождалась.

Тридцать секунд. Десять отдыха. Тридцать. Десять.

Перекопал половину первой грядки. Остановился, напился воды из кувшина. Постоял, разглядывая сад.

У западной стены, где тень ложилась густо, рос Мох – бурые подушки, цепляющиеся за камни и стыки кладки. Тот самый Кровяной Мох, из которого я варил отвар. Дикий, не посаженный – просто прижился, потому что место подходящее. Тень, влага, прохлада.

Если внести перегной из ямы в участок у стены, пролить водой и пересадить Мох с камней на грунт, получится та самая грядка – одна, маленькая, под одну культуру – начало.

Мох неприхотлив – любит тень, сырость, кислую почву. Не требует восьми процентов субстанции, ему хватит пяти‑шести. Перегной даст пять, может шесть, если разбавить правильно.

Через месяц‑два будет первый урожай. Если всё пойдёт. Если не сгниёт, не высохнет, если тело выдержит ежедневную нагрузку, если тварь с прямыми когтями не решит расширить территорию до деревни.

Много «если». Но других вариантов не было.

Я вернулся к работе. Докопал первую грядку, перешёл ко второй. Солнечные кристаллы начали желтеть – послеполуденный свет. Тело устало, но не так, как вчера – мышцы привыкали, находили ритм, экономили движения. Вчера я тыкал лопаткой сверху, сегодня подрезал, как учила Кирена. Вдвое меньше усилий при том же результате.

К закату остановился. Вторая грядка перекопана на две трети. Руки тряслись, спина ныла, мозоли горели, но ноги держали.

Дом. Дрова. Вода. Отвар.

Вечерний ритуал – ложка Мха в горячую воду, десять минут ожидания, бордовый цвет, знакомый запах. Четвёртая доза.

Пил, сидя за столом, глядя на стопку пластин Наро в углу. Тридцать четыре глиняных таблички, покрытых мелким угловатым письмом. Лингвистика на пятидесяти одном проценте – рецепты читаемы, но заметки, дневниковые записи, пометки на полях ещё ускользали. Среди них мог быть ответ на вопрос о «капризном цветке с белыми кисточками». Или рецепт удобрения – того бурого состава, которым Наро поливал компостные ямы.

Пластины – завтра. Сегодня тело просило одного.

Покалывание пришло на одиннадцатой минуте. Пальцы рук, ступни, привычные зоны. А потом новое – запястья. Лёгкое, на грани ощущения, но я не мог ошибиться: тёплые уколы прошли по внутренней стороне запястий, где пульс прощупывается ближе всего. Три‑четыре секунды и ушло.

Новая зона. Каналы не просто приоткрылись на щель, они тянулись дальше, от кончиков пальцев к запястьям. Субстанция проталкивалась глубже.

Я лёг. Мышцы отпустили разом, тяжёлой, мягкой волной. Веки закрылись сами.

Перед тем, как сознание растворилось, прокрутил в голове список – не записывая, по памяти, как раньше прокручивал послеоперационные назначения.

Перегной на грядку. Пересадить Мох к стене. Утренняя доза антидота для Алли. Пересчитать Пыльцу. Проверить пластины, удобрение, белый цветок.

Горт с корзиной.

Список был короткий, рабочий, без героизма. Список человека, который пустил корни.

Сон забрал меня быстро.

Глава 4

Горт пришёл до рассвета.

Я услышал стук и, натягивая рубаху, уже понял, что мальчишка не спал. Открыл дверь: он стоял на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, а рядом, прислонённая к перилам, стояла корзина – широкая, плотной вязки, с тёмными от дёгтя краями. Пахло стружкой и смолой.

– Кирена дала?

– Ага. Сказала, чтоб вернул без дыр. И ещё сказала, чтоб не таскал в ней дерьмо, она потом щепу в неё класть не станет.

– Скажи ей, что таскать будем не дерьмо, а перегной.

– Так и сказал. Она говорит, одна холера.

Я хмыкнул. Отошёл к столу, зачерпнул ложку Мха, бросил в горшок с тёплой водой. Пока отвар настаивался, съел полкуска вчерашней лепёшки и запил водой. Горт сидел на пороге, болтая ногами, и жевал что‑то, принесённое из дому.

– Мамка утром пальцами шевельнула, – сказал он между жевками.

Я обернулся.

– На какой руке?

– На левой. Вот так. – Горт сжал и разжал пальцы, показывая. – Я подошёл, а она лежит и пальцами дёргает. Сама. Я батьку позвал, а он глянул и вышел.

– Куда вышел?

– За дверь. Стоял у стены долго. Я потом выглянул, а он… ну. Стоит и стоит. Лицом к брёвнам. Потом вернулся и давай мамке одеяло поправлять. Ничего не сказал.

Я кивнул. Моторный ответ левой руки – значит, проводимость восстанавливается быстрее, чем рассчитывал. Антидот 2.0 работает не просто на подавление токсина, а на реверс повреждений. Серебряная Лоза оказалась мощнее, чем предполагала Система. Или организм Алли крепче, чем выглядит.

Отвар остыл до рабочей температуры. Я выпил, считая секунды. На восьмой минуте – покалывание в пальцах – слабее, чем вчера вечером. Утренний откат. Нормально.

– Пошли.

Мы обогнули дом. Кристаллы в коре деревьев набирали свет медленно, утренний полумрак лежал на саду зелёной пеленой. Роса блестела на камнях ограды, на сизых листьях синюхи, на бурых подушках Мха у стены.

Третья яма была за оградой, в десяти шагах по склону. Камни кладки потемнели от сырости. Я перегнулся через край, заглянул внутрь.

Тёмный слой на дне – маслянистый, плотный, с жирным блеском. Вчера я только смотрел, а сегодня нужно залезть.

Я спустил ноги, опёрся на руки и соскользнул вниз. Перегной принял меня мягко, как мокрая губка. По колено, потом по пояс. Тепло ударило в ноги – не жар, а живое тепло бактериального разложения. На Земле внутри качественного компоста температура держится на уровне шестидесяти градусов. Здесь было прохладнее, но тело ощущало работу: миллиарды организмов, которые превращали мёртвую органику в пищу для растений. Год за годом, слой за слоем.

Наро понимал это не терминами, не графиками, но понимал суть, что жизнь строится из распада. Что каждая очистка, каждая кость, каждый подгнивший лист возвращается в цикл. Старый врач, который видел, как из мусора рождается лекарство.

Я зачерпнул руками первую порцию. Перегной шёл тяжело, комками, налипая на пальцы. Текстура не грязи, а рабочего материала – жирный, зернистый, с вкраплениями полуразложившихся волокон. Запах резкий, кислый, но не гнилой.

– Горт. Корзину.

Мальчишка подтащил корзину к краю ямы. Я кидал перегной наверх горстями, а он ровнял и утрамбовывал. Корзина заполнялась медленно – материал плотный, литая масса, не рыхлая земля.

– Тяжёлая будет, – Горт попробовал приподнять за ручки. Корзина качнулась, но не сдвинулась. – Ого.

– Неси к грядке – той, что у стены. Знаешь, где?

– Ну да. Где Мох растёт.

Он ухватился за ручки, потянул. Корзина оторвалась от земли, Горт шагнул и его повело вбок. Ноги заскользили, спина выгнулась дугой, руки побелели от напряжения. Корзина весила, на глаз, килограммов двадцать пять. Мальчишка весил немногим больше.

– Стой. – Я вылез из ямы, отряхивая руки. Подошёл, взялся за одну ручку. – Смотри. Не тащи на вытянутых – прижми к бедру, вот так. Центр тяжести ниже, ноги работают, а не поясница.

Горт прижал корзину к бедру и попробовал шагнуть – кривовато, с перекосом, но пошёл. Через пять шагов выправился.

– А, вона как…

– Так. Ноги шире, шаг короче. Спину прямо.

Он дошёл до грядки, опустил корзину и обернулся с таким лицом, будто ему вручили орден. Мелочь – как правильно нести тяжёлое. Но здесь, где каждый навык передавался из рук в руки, а рук становилось всё меньше, даже мелочь имела цену.

– Возвращайся, – я кивнул на яму. – Ещё четыре ходки.

Следующий час прошёл в поту и хрусте. Яма, корзина, грядка. Яма, корзина, грядка. На третьем рейсе Горт приноровился, прижимал корзину к бедру автоматически, шагал уверенно, только пыхтел.

На четвёртом рейсе я полез за перегноем и почувствовал покалывание. Не после отдыха, не на выдохе – во время нагрузки. Пальцы, ладони, запястья. Тёплые уколы, почти приятные, пока мышцы работали, пока кровь толкалась в жилах быстрее обычного.

Не остановился. Зачерпнул ещё горсть, бросил в корзину. Покалывание держалось секунд десять и ушло, но я запомнил. Тело реагирует на кровоток, на ускорение – субстанция из Мха, которая уже циркулирует в крови, проталкивается в закрытые каналы давлением пульса. Логично. Просто. И объясняет, почему культивация крови привязана к физической нагрузке.

Пятая ходка была последняя. Яма обеднела, но не опустела: я оставил слой на дне, сантиметров пятнадцать, чтобы бактерии продолжали работу. Если подкармливать яму новой органикой, то через два месяца будет новая порция. Цикл.

У грядки росла тёмная куча. Я присел, разровнял руками, распределяя перегной ровным слоем. Толщина с ладонь – достаточно, чтобы Мох укоренился, но не настолько глубоко, чтобы корни утонули.

Горт стоял рядом, вытирая лицо подолом рубахи.

– Чего дальше?

– Вода – два кувшина.

Он убежал. Я остался один у грядки, и на секунду позволил себе просто смотреть. Тёмная полоса перегноя вдоль стены – метра два в длину, полметра в ширину.

Горт притащил воду. Я пролил грядку медленно, тонкой струёй, давая влаге впитаться. Перегной потемнел, набух, осел.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Грядка (западная, обработанная)]

[Витальная субстанция: 5.4 %]

[Влажность: 38 %]

[Рекомендация: пригоден для неприхотливых видов (Кровяной Мох, Синюха)]

Не восемь – не порог для Серебряного Папоротника или Солнечника, но Мху хватит. Мох цепляется за камни и голую глину. Пять процентов для него – роскошь.

– Горт, после обеда пойдём за Мхом.

– Куда?

– На кладбище.

Мальчишка моргнул, потом пожал плечами.

– Ладно. Только тётке Гильде не говорите – она скажет, что мертвецов тревожим.

…

Антидот для Алли я сварил за полчаса. Руки помнили порядок: диски Лозы, тёплая вода, перламутровая основа. Экстракт. Эссенция. Пыльца. Кровь. Привычная последовательность, которая три дня назад вызывала дрожь, а теперь шла на автомате. Как кетгутовый шов – первый раз пальцы деревенеют, на пятидесятый думаешь о завтрашнем обходе.

Отнёс склянку к Брану – тот встретил молча, как обычно, но отступил быстрее, пропуская в дверь, и стул пододвинул сам, а раньше я его двигал.

Алли дышала ровно. Щёки порозовели ещё больше, губы влажные – Бран догадался смачивать их тряпкой. Я влил антидот сублингвально, подождал, проверил пульс – ровный, шестьдесят восемь ударов.

– Она пальцами шевелила, – сказал Бран. Голос ровный, но он смотрел не на меня, а на руку жены. – Утром. Сама.

– Знаю, Горт рассказал.

Бран кивнул. Помолчал. Потом:

– Долго ещё?

– Токсин – два‑три дня. Ноги – месяц или дольше.

– Ходить будет?

– Будет.

Он снова кивнул. Развернулся к стене, поправил тряпку на перевёрнутом ведре, которое служило тумбочкой. Разговор окончен. Бран не из тех, кто говорит «спасибо». Он из тех, кто молча стоит лицом к брёвнам, пока внутри что‑то отпускает пружину.

…

После полудня мы пошли на кладбище.

Горт вёл. За северной стеной частокола, мимо колодца, по тропе, которую протоптали десятилетиями. Сто шагов, может чуть больше. Тропа вильнула за куст и упёрлась в три дерева.

Старые – стволы в два обхвата, кора изрезана трещинами, кроны сплелись так плотно, что внизу царил полумрак. Зеленоватый свет кристаллов едва пробивался сквозь сцепленные ветви, ложился пятнами на камни и холмики.

Двадцать могил. Обложены камнями – плоскими, округлыми, подогнанными друг к другу без раствора. На большинстве – имена, выбитые грубо, рублеными штрихами. Некоторые буквы стёрлись, пальцем не прочтёшь, другие свежие.

Самый дальний холмик – без камня. Просто насыпь, просевшая за месяц, поросшая по краям чем‑то мелким и сизым. Синюха даже здесь цеплялась за грунт.

Горт остановился у этой насыпи. Руки вдоль тела, голова опущена.

– Дед Наро. Батька камень обещал, да руки не дошли. – Он шмыгнул носом. – Наро бы понял – он не обидчивый был. Говорил: камень для живых, мёртвым без разницы.

Присел на корточки рядом и положил ладонь на землю – холодная, влажная, плотная. Земля, в которой лежал человек, чей дом я занял, чьим ножом резал Лозу, чьи рецепты расшифровывал по ночам.

Мы не были знакомы. Скорбь – не то слово. Другое чувство – ближе к тому, что я испытывал, когда читал статьи Пирогова или Бильрота: люди, которых ты не знал, но чью работу продолжаешь – профессиональная преемственность.

Сорок лет он тянул деревню один. Варил настои, лечил лихорадку, принимал роды, вправлял кости. И умер от того, от чего лечил других – Кровяной Мор. Три дня.

– Он быстро? – спросил я.

Горт поднял голову.

– Чего?

– Наро. Быстро ушёл?

– Три дня лежал, на второй день кровь изо рта пошла, на третий затих. Мамка сказала, не мучился, но она всегда так говорит, даже когда неправда.

Три дня. Кровяной Мор кристаллизует кровь изнутри. Сосуды лопаются, органы отказывают один за другим. Быстро – это не значит легко. Это значит, что организм не успевает бороться.

Я поднялся.

Мох на камнях. Начал осматривать могилы, обходя их по кругу. Бурые подушки на плоских камнях, в трещинах, в стыках между плитами. Гуще, чем у стены дома. Темнее. Сочнее.

Сканирование.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох (дикий, кладбищенский)]

[Витальная субстанция: 5.8 %]

[Влажность: 44 %]

[Качество: выше среднего (стабильная среда, органическое питание)]

Выше, чем в перегное и на стене дома. Причина лежала под камнями, и понимание было холодным, клиническим: тела, пропитанные витальной субстанцией даже минимально, даже у Бескровных, разлагаясь, возвращают её в почву. Фосфор, кальций, азот – органический цикл, который работает одинаково что на Земле, что в Виридиане. С одной поправкой: здесь к минералам добавляется субстанция Кровяных Жил.

Кладбищенская земля плодороднее.

Я достал нож и присел у ближайшего камня, поддел край Мха. Пласт отделился легко, корневая подушка была неглубокой – сантиметра три. Снял верхний слой, оставив нижний, прижатый к камню. Через две‑три недели нарастёт заново. Если не трогать основу, цикл бесконечен.

– Горт. Корзину сюда.

Мальчишка подтащил. Я срезал Мох с трёх камней, укладывая куски в корзину лицевой стороной вверх.

– А зачем вам столько? – Горт заглядывал через плечо. – Дед Наро тоже собирал, но по чуть‑чуть – щепотку сюда, щепотку туда.

– Мох – основа. Из него делают отвары, мази, стабилизаторы. Без Мха алхимик как плотник без гвоздей.

Горт кивнул медленно, примеряя аналогию.

– Тётка Кирена говорит, гвозди – это роскошь. Она на шипах работает деревянных.

Я улыбнулся, но Горт не заметил – он уже полез на камень за следующим куском. Улыбка была настоящей, и причина её не имела отношения к Мху или гвоздям. Так разговаривали медсёстры в ночную смену, когда хирург выходил из операционной: бытовое, тёплое, заземляющее. Про кашу в столовой, про сломанный лифт, про чью‑то кошку. Жизнь, которая продолжается, пока ты борешься со смертью.

Мы собрали двенадцать кусков – достаточно, чтобы засадить грядку у стены.

Горт поднял корзину, прижал к бедру и пошёл к тропе. Я задержался и посмотрел на могилу Наро.

– Постараюсь не угробить то, что ты построил, – сказал я негромко.

Могила, разумеется, не ответила. Синюха на её краю качнулась от ветра, и я пошёл за Гортом.

…

На обед – каша с мелко нарезанным вяленым мясом. Принёс Горт от тётки Гильды, в глиняной миске, накрытой тряпкой. Ел за столом, обжигаясь, потому что голод к полудню стал невыносимым. Тело требовало топлива – шесть часов физической работы, два рейса на кладбище и обратно, плюс утренняя яма. Мышцы переваривали нагрузку и просили ещё.