Текст книги "Знахарь. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Павел Шимуро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 44 страниц)

Глава 6

Восьмая доза мха – привычная горечь, привычный ритм, который вышибает остатки сонливости из головы.

Покалывание на десятой минуте чуть слабее вечернего пика. Утренний откат. Тело работает волнами.

Допил, сполоснул горшок, съел остаток лепёшки. Вышел на крыльцо, чтобы размять плечи перед работой, и увидел процессию.

Горт шёл первым. За ним, опираясь на палку, ковыляла Гильда – грузная, с перекошенным лицом от каждого шага. Следом молодая женщина с ребёнком на руке – девочка лет трёх, ручки замотаны тряпками. За ними Корявый дед, согнутый пополам, кашляющий через каждые три шага. Ещё трое подтягивались по тропе, отставая.

Мальчишка остановился у крыльца, обернулся на шествие и развёл руками.

– Я ж говорил, полдеревни набежит.

Районная поликлиника, Шатурский район, зима девяносто третьего. Я подрабатывал терапевтом, пока хирургическое ждало оборудование. Коридор, крашенные стены, очередь из бабушек в пуховых платках. Карточки толщиной в палец, жалобы одинаковые, как под копирку: голова, колено, давление. Двадцать два пациента за смену. На столе чай, бутерброд с плавленым сыром и стетоскоп, у которого отваливалась мембрана.

Тридцать лет спустя – другой мир, другое тело и та же очередь.

Я вынес табуретку, поставил у двери. Сел.

– По одному.

Гильда протиснулась первой, оттеснив молодую мать плечом, будто это её законное право. Тяжело опустилась на камень у крыльца, вытянула ногу и зашипела.

– Вот, гляди. С утра не согнуть, к вечеру не разогнуть. Наро мазь давал, ей хоть жить можно было.

Я присел, взялся за колено – увеличено, тёплое на ощупь, кожа над суставом натянута. Попробовал согнуть – хруст, как ступка с крупной солью. Гильда дёрнулась, но не отняла ногу.

[Коленный сустав: гонартроз (хронический), II стадия]

[Выпот: минимальный]

[Рекомендация: компресс (Кровяной Мох), двигательная активность (сгибание‑разгибание, 10×2/день)]

– Мазь дам, но слушай внимательно. Утром и вечером сядешь на скамью, ногу выпрямишь и будешь сгибать‑разгибать вот так, – я показал рукой. – Десять раз – медленно, не рывком.

Гильда посмотрела на меня, как на человека, который предложил ей вылечить колено пляской.

– Наро мазь давал, – повторила она.

– Наро сорок лет тебе мазь давал, а колено лучше не стало, верно?

Она открыла рот, закрыла. Подумала.

– Ну…

– Мазь снимет боль, а движение не даст суставу закостенеть – одно без другого не работает.

Я срезал кусок Мха, размял, наложил на колено, зафиксировал тряпкой. Гильда встала, попробовала ногу. Холод Мха уже забирал воспаление. Видел, как её лицо разгладилось на доли секунды, а потом снова нахмурилось, по привычке.

– Ежели не поможет, опять приду.

– Приходи через три дня.

Она ушла, ковыляя, но чуть ровнее. Или мне показалось.

Молодая мать подсела, не дожидаясь приглашения. Девочку она прижимала к груди, как щит. Глаза красные – не спала.

– Мор это? – она спросила ещё до того, как я посмотрел на ребёнка. – Скажи мне правду, лекарь. Мор?

– Покажи руки.

Она размотала тряпки с ручек девочки – россыпь мелких красных бугорков, симметрично, на обеих руках. Без нагноения, без корок. Кожа вокруг сухая, шелушится.

[Контактный дерматит (аллергический)]

[Возбудитель: сок растения (вероятно – местный аналог молочая)]

[Прогноз: самоизлечение 3–5 дней при устранении контакта]

– Где играла в последние дни?

Мать моргнула.

– Да у ограды. Там кусты разные растут, она вечно лезет…

– Не Мор, а трава обожгла – сок попал на кожу.

Женщина уставилась на меня, потом нижняя губа задрожала, и из глаз полились слёзы. Не горе – облегчение. Самая чистая слеза из всех, что я видел за тридцать лет медицины.

В приёмном покое первой городской матери плакали точно так же, когда слышали «не менингит». Кивали, вытирали лицо подолом халата и просили повторить. «Точно не менингит?» «Точно.» «Правда?» «Правда.»

– Промой руки чистой водой и тонко смажь жиром. Чесать не давай – привяжи тряпки обратно, если нужно. Через три дня пройдёт.

Она ушла, всхлипывая, прижимая девочку к себе так, будто ту пытались отнять. На тропе обернулась и кивнула мне – я кивнул в ответ.

Мальчишка лет двенадцати протянул руку молча, с выражением мрачной покорности. Указательный палец правой кисти вывернут, торчит под углом, сустав опух.

– Куда лазил?

– На дуб. За ту стенку, где Кирена живёт.

– И?

– Соскользнул.

Межфаланговый вывих. Я взялся за палец, второй рукой за кисть. Мальчишка напрягся.

– Сейчас будет неприятно.

Короткое движение, щелчок, крик, тишина. Палец встал на место. Мальчишка вытаращил глаза, покрутил рукой – пальцы двигались.

– Два дня не дёргай.

Он убежал раньше, чем я договорил. Через три минуты уже мелькал за оградой, здоровой рукой цепляясь за нижнюю ветку.

Жена охотника Дена – тихая, невысокая, глаза в землю. Руку протянула не сразу, пришлось попросить дважды. Ожог на предплечье – кипяток из горшка. Пятно с ладонь, кожа покрасневшая, без пузырей. Первая степень.

– Когда?

– Позавчера.

– Чем мазала?

– Ничем. Думала, пройдёт.

Промыл холодной водой, наложил тонкий слой Мха, перевязал. Она поблагодарила шёпотом так тихо, что я скорее прочитал по губам. И ушла, не подняв головы.

Горт стоял рядом, привалившись к перилам. Когда женщина скрылась за поворотом, он сказал:

– Она Дена боится. Он не бьёт, но орёт, что стены ходуном. Мамка говорит, у него горло вместо кулаков.

Я запомнил.

Старуха пришла последней из тех, кто пришёл «просто так». Сидела на камне всё время приёма, наблюдала – ничего не просила. Когда я закончил с ожогом, встала, подошла, заглянула мне в лицо.

– Ты молодой, – сказала она. – Наро был старый – старым верят, а тебе ещё доказывать.

И ушла.

Я смотрел ей вслед. Она права.

Корявого оставил напоследок намеренно. Его кашель я слышал всё утро – глубокий, мокрый, с присвистом на выдохе. Такой кашель не бывает от простуды.

Он сел на табуретку тяжело, по‑стариковски. Кашлянул в тряпку. Я взял её, посмотрел на свет – не кровь, а окисленная мокрота. Хронический процесс.

– Рубаху скинь.

Он стянул через голову. Худые рёбра, впалая грудь, кожа серая, сухая. Я простучал рёбра – справа звонко, ясно. Слева внизу довольно глухо. Прижал ухо к спине: справа чисто, слева хрипы на выдохе – мелкие, потрескивающие, как если бы давил пузырчатую плёнку между пальцами.

[Лёгкие: хронический воспалительный процесс, нижняя доля левого лёгкого]

[Стадия: компенсированная (организм справляется, резервы ограничены)]

[Прогноз без лечения: декомпенсация через 4–6 недель]

[Рекомендация: противовоспалительный отвар (Горький Лист + Кровяной Мох)]

Горький Лист – Наро использовал его в трёх рецептах. Растёт у ручья, говорил Горт. Ручей закрыт.

– Кашель не пройдёт сам, – я сказал. – Тебе нужен отвар, которого у меня пока нет. Приходи через четыре дня – к тому времени разберусь.

Дед смотрел на меня. Выцветшие глаза в сетке красных прожилок. Так смотрят люди, которые слышали много обещаний и давно перестали в них верить.

– Наро тоже всё обещал, – он поднялся, натянул рубаху. – Разберусь, мол. А потом лёг и помер.

Кашлянул, сплюнул в тряпку и ушёл.

Я сидел на табуретке, пока последний звук шагов не растаял на тропе. Семь пациентов за утро. Две перевязки, один вправленный палец, два компресса, одна рекомендация «не чесать» и один диагноз, который не мог лечить, потому что трава растёт за забором, где бродит тварь.

Горт стоял рядом, ковырял ногтём перила.

– Это что, у вас каждый день так будет?

– Не каждый – раз в три дня.

– А Наро каждый день принимал.

– Наро был один. Я тоже один. Но мне нужно и лечить, и выращивать, иначе лечить будет нечем.

Мальчишка помолчал, переваривая, потом сказал:

– А Горький Лист – это который с резными листьями, такими зубчатыми? Наро его собирал, я видел, горсти целые приносил. Только он у ручья растёт. А ручей‑то…

– Знаю.

Полдень навалился жарой. Кристаллы в кронах набрали дневную яркость, и воздух над садом сгустился. Я сел за стол и выложил перед собой то, что осталось, после чего взялся за варку.

Диски Лозы в тёплую воду, перламутровая основа. Экстракт Жнеца вошёл мягко, без конфликта. Эссенция Мха, Пыльца, кровь – последовательность привычная, как лигатура на сосуд: тысячу раз делал, тысяча первый пойдёт на автомате. Руки шли по памяти, голова крутила другое.

Хрипы Корявого. Левое лёгкое, нижняя доля. Четыре недели до декомпенсации.

Антидот сменил цвет – тёмно‑зелёный, маслянистый, без осадка. Я перелил в склянку, заткнул пробкой, обернул тряпкой. Убрал инструменты и вымыл горшок.

Последняя полноценная доза. После неё начнётся другая алхимия – на замене, на полумерах, на том, что вырастет.

У хижины Брана пахло мыльнянкой – кто‑то из соседок принёс или сам Бран раздобыл. Я постучал. Дверь открылась раньше, чем я опустил кулак.

Бран отступил, пропуская. Я увидел то, чего не ожидал.

Чисто – пол подметён, паутина в углу снята, одеяло на кровати расправлено, края заправлены под матрас. У изголовья – кувшин с водой и чистая тряпка, сложенная вчетверо. На тумбочке из перевёрнутого ведра – глиняная миска, чистая.

Бран привёл дом в порядок. Впервые с тех пор, как Алли слегла.

Она лежала на спине, глаза открыты. Взгляд яснее, чем вчера – зрачки нашли меня сразу, когда я подошёл. Прошлись по лицу, остановились. Узнавание? Привыкание. Она видела меня каждый день, и каждый день я вливал ей в рот горькую дрянь. Лицо врача запоминается быстро.

Губы шевельнулись. Голос – хриплый, сиплый, с трудом продавливающий воздух через связки, которые не работали неделю.

– Горт…

– Во дворе. Позвать?

– Нет. – Пауза, глоток воздуха. Потом тише: – Пусть… не видит.

Не хочет, чтобы сын видел её такой – парализованной, беспомощной, с голосом, который ломается на каждом слове. Материнский рефлекс, который работает, даже когда тело лежит бревном.

Я влил антидот под язык привычным движением. Проверил пульс – шестьдесят четыре, ровный, без сбоев. Откинул одеяло с ног. Укол в большой палец левой стопы – дёрнулся. Правая – пока тишина.

– Завтрашний антидот будет слабее, – повернулся к Брану. – Один ингредиент закончился. Заменю другим. Работать будет, но медленнее.

– Понял. Она меня узнала, – сказал Бран. Не вопрос, не просьба о подтверждении – факт. – Утром по имени назвала.

Голос ровный.

Я видел это в Первой городской тысячу раз. Отцы у палат реанимации, лбом к крашеной стене, повторяют «понял», когда им говорят, что ребёнок дышит сам. А потом стоят в коридоре и молча смотрят в стену, пока внутри что‑то, слишком большое для слов, ищет место, чтобы поместиться.

Я вышел. Горт ждал, сидя на порожке.

– Мамка говорила чего?

– Спрашивала про тебя.

Он замер. Губа дёрнулась. Потом шмыгнул носом деловито и громко, и спросил другим голосом, нарочито бодрым:

– В сад идём?

– В сад.

Послеполуденная работа прошла тихо. Полили грядку с Мхом – два кувшина, тонкой струёй. Тень достаточная, перегной влажный. Пересаженные куски выглядели ровно так же, как вчера: ни засохших, ни подросших. Рано – неделя нужна. Корни решают.

Кирену я навестил после сада. Она сидела на крыльце своего дома и левой рукой неловко строгала колышек. Правая лежала на колене, в повязке. Я сменил компресс: отёк спал, кожа прохладнее.

– Лучше? – спросил я, фиксируя свежий Мох.

– Терпимо, но чешется.

– Значит, заживает.

Она покрутила кистью осторожно, проверяя. Поморщилась, но не от боли, а от привычки – руки у неё были инструментами, и ощущение инструмента в ремонте её раздражало больше, чем сама боль.

– Колышки завтра принесу, шесть штук. Доска‑то у тебя, я видала, так стоит, к стенке прислонена. Ты её промаслить не забудь, а то за сезон труха будет.

– Чем маслить?

– Жир оленей или бараний. У Гильды спроси – она всегда лишку натопит, куда девать не знает.

– Спасибо, – сказал я.

Кирена хмыкнула и вернулась к колышку – стружка падала на ступеньку, белая, тонкая, пахнущая свежей древесиной.

Вечер упал быстро. Кристаллы перешли в синий, тени вытянулись, воздух остыл. Я разжёг очаг, подбросил два полена. Достал третий огарок свечи из четырёх. Фитиль занялся неохотно, огонёк дрожал, но держался. Завтра либо искать жир для лампы, либо работать при свете очага.

Быт – это тоже война, только с мелочами.

Сел за пластины. Двенадцатую я знал наизусть. Пятнадцатая, шестнадцатая – ранее пропущенные, с повреждёнными углами. Я поднёс шестнадцатую к свече и наклонил, чтобы свет упал на вдавленные строчки.

Система подсвечивала фрагментами, проявляя знакомые слова из потока незнакомых:

«…Горький Лист… северный склон, у старого разлома… не у ручья, там мельче и слабее… северный крепче, горечь гуще…»

Северный склон.

Не юг, не ручей – север. Тот самый, куда Варган посылал разведку три дня назад: «На севере чисто, следов нету». Наро знал две точки сбора и предпочитал северную – качество выше, горечь гуще. Гуще горечь – значит, выше концентрация действующих веществ. Старик был прав.

Я отложил пластину. Завтра у нас разведка на север с Гортом – днём, без лишнего риска. Не за тварью, а за травой. Рутина, которая требует смелости только потому, что лес не различает между тем, кто идёт за добычей, и тем, кто идёт за корешком.

Горшок на угли. Ложка Мха. Девятая доза. Бордовый цвет, привычная горечь. Пил медленно, откинувшись на табуретке, глядя на семена Солнечника, разложенные на доске у стены – шесть потенциальных кустов, которые начнут давать Пыльцу через три месяца, если выживут.

Я задул свечу. Лёг. Закрыл глаза.

Мышцы отпустили – тяжёлая, мягкая волна, от плеч к ступням. Семь пациентов, варка, визит, сад, Кирена, пластины – день, полный движения, но без кризиса. Третий такой день подряд. Тело привыкало к ритму, и сознание плыло к границе сна легко, без сопротивления.

И тогда, на выдохе, на самом дне расслабления, сердце запнулось как метроном, в котором отвалился один зубец. Доля секунды, меньше – промежуток между ударами, которого не должно быть.

Тело дёрнулось. Адреналин плеснул в кровь. Сон отлетел, как сорванная простыня. Я лежал на спине в темноте и считал.

Шестьдесят секунд. Семьдесят. Девяносто.

Ритм ровный. Шестьдесят четыре удара в минуту. Чистый, без повторов, без провалов.

Второго пропуска не было, но первый был, и я знал, что это значит – экстрасистола. Одиночная, предсердная, гемодинамически незначимая. В обычной ситуации – ничего. Фоновый шум сердца, которое устало.

В моей ситуации – это чертов сигнал.

Настой Укрепления Сердца дал мне сто сорок часов. Минус двадцать за Ретроградный анализ Жнеца. Сто двадцать. С тех пор прошло… я начал считать дни и остановился – не хотел знать точную цифру. Пока не считаешь, таймер абстрактный. Посчитал и он превращается в стук маятника.

Активные компоненты настоя выводились из организма каждый день по чуть‑чуть. Кровь фильтрует, печень расщепляет, почки сбрасывают. Так работает фармакокинетика в любом мире, будь то Земля или Виридиан. Временная заплатка на больное сердце истончалась, и то, что лежало под ней, начинало проступать.

Вчера вечером тепло от субстанции добралось до сердца. Каналы ткнулись в больную мышцу, как слепые корни в грунт. Надежда. Но надежда – это не лечение, это намёк на возможность лечения.

Мне нужен второй настой Укрепления или Тысячелистник, который вырастет через месяцы. Если я найду семена и пойму, что значит «бурое питание». Если синий лунный свет кристаллов – необходимость, а не предпочтение.

Или прорыв к Первому Кругу – укрепление сосудов через культивацию. Собственная кровь, загустевшая настолько, чтобы стенки артерий выдерживали нагрузку. Вот только прогресс – меньше процента. Тело работает волнами. Прорыв может занять неделю или месяц.

Ничего из этого у меня нет сейчас.

Глава 7

Проснулся от тяжести. Не боли, а от жуткой тяжести, как если бы кто‑то положил ладонь на грудину и забыл убрать. Лежал минуту, глядя в серый потолок, и считал удары – семьдесят в минуту, ровные, без провалов. Вчерашняя экстрасистола не вернулась.

Сел на кровати. Потёр грудь костяшками рефлекторно, как делал каждое утро в прошлой жизни, когда после суточного дежурства тело напоминало о себе тупой ломотой в рёбрах. Не помогло – тяжесть была глубже мышц, где‑то между перикардом и позвоночником.

Десятая доза Мха.

Я допил, сполоснул горшок и сделал то, чего не делал ни разу за последнюю неделю: вышел из дома с пустыми руками.

У хижины Брана шёл дым из щели. Я постучал. Открыл быстро, как вчера. Глянул на мои руки и привычно искал склянку – не нашёл.

Лицо мгновенно окаменело.

– Антидот кончился, – сказал ему. – Ингредиенты вышли, но ей он больше не нужен.

Бран молчал. Стоял в дверном проёме, занимая его целиком, и смотрел на меня тем взглядом, с которым пациенты встречают фразу «мы прекращаем терапию». Паника, спрессованная в неподвижность.

Он отступил, пропуская. Алли лежала на спине, одеяло до подбородка, глаза открыты. В этих глазах было то, чего я не видел ни разу за всё время лечения – раздражение. Не мутный взгляд пациентки, которую выдернули из комы, а нормальный, ясный взгляд женщины, которой надоело лежать.

Она посмотрела на меня и заговорила – не шёпотом, как вчера, а голосом – хриплым, ломким, со скрипом на согласных, но голосом:

– Горт грязный ходит, рубаха чёрная. Ты его в земле держишь?

Я на секунду замер в дверях.

Не «спасибо», не «что со мной было», не «я чуть не умерла». Женщина, которая неделю лежала между жизнью и смертью, и первая мысль о грязной рубахе сына. Материнская диагностика работала быстрее любого Сканирования. Это значило больше, чем любые цифры токсина.

– В перегное, – ответил я. – Грядки готовим.

– Пусть моется – ручей рядом. И уши пусть трёт, я с порога вижу, чёрные.

Присел на стул, который Бран пододвинул заранее, и откинул одеяло с рук. Левая кисть – сгибание, разгибание, все пять пальцев. Указательный и средний уверенно, остальные с задержкой, но слушаются. Правая – три из пяти, мизинец и безымянный висят, как чужие.

– Кисть сжимай, – я сложил её пальцы в кулак и разжал. – Десять раз утром, десять вечером. Не торопись, не рви.

– А ноги?

Я откинул одеяло ниже. Укол в большой палец левой стопы – дёрнулась слабо, но осознанно. Правая – пока тишина, даже глубокий укол прошёл мимо.

– Левая идёт. Правая отстаёт.

Алли скосила глаза на свои ноги. На лице мелькнула тень и ушла. Она не стала спрашивать «почему правая». Спросила другое:

– Когда сяду?

Деловитое раздражение – не жалоба, не мольба. Интонация женщины, у которой кастрюли немыты, бельё не стирано, двор не метён, а она лежит пластом.

– Три‑четыре дня. С опорой и без резких движений.

– Опора, – она фыркнула. – Горт принесёт палку. Наро мне такую давал, когда ногу подвернула – гладкую, с набалдашником. Ежели жива палка‑то.

– Найдём.

Она закрыла глаза не от слабости. Копила силы с расчётливостью человека, который точно знает, на что их потратит.

Бран стоял у стены. Уголки губ чуть подрагивали, и он отвернулся к окну раньше, чем я успел это заметить.

– Горту передай: пусть моется. Мать видит.

Бран кивнул, не оборачиваясь.

На тропе к дому Кирены воздух был прохладным, утренним, с запахом коры и мокрого камня. Кристаллы в коре набирали яркость неохотно, полумрак лежал на крышах домов зеленоватой дымкой.

Кирена сидела на крыльце, левой рукой строгала колышек. Стружка падала на ступеньку мягкими завитками. Правая лежала на колене, в повязке.

– Третий день, – сказал я вместо приветствия.

– Знаю, что третий. Считать умею.

Она протянула руку привычно, без паузы. Я размотал тряпку. Отёк спал на две трети: кожа нормального цвета, подвижность вернулась, при сгибании морщится, но не шипит.

– Мох можно убирать. Ещё два дня правую не нагружай.

– Два дня, – она покрутила кистью осторожно, проверяя амплитуду. – У Рытого крыша течёт. Варгану ворота перекосило, петли ржавые, одна отвалилась. У Гильды ступенька прогнила, она давеча чуть не провалилась. Два дня они, может, и подождут, а дождь не подождёт.

– Дождь подождёт, если крышу Рытому починишь через два дня, а не сегодня. А если сорвёшь жилу заново, то сама знаешь – три месяца без работы.

Она замолчала, покрутила кистью ещё раз, поморщилась и убрала руку.

– Ладно. Два дня.

Рядом на ступеньке лежало шесть колышков – ровные, гладкие, заострённые на концах. Я поднял один, повертел. Грани чистые, без заусенцев. Работа левой руки, но качество безупречное.

– Это тебе, – Кирена кивнула. – Для грядки. Вбей по краю, доску на них положишь, от земли в палец зазор – так не сгниёт.

– Спасибо.

– Не за что спасибать. Доска моя, колышки мои – если сгниёт, мне обидно будет, а не тебе.

Я убрал колышки в тряпку.

– Северный склон знаешь? Разлом, за Рытовым пнём.

Кирена прищурилась.

– А чего не знать – каменюга скальная, трещина сверху донизу. Наро туда ходил по осени, когда листья желтеют. Говорил, в камне растёт то, чего в низине нету.

– Горт туда водил?

– Горт куда хочешь отведёт. Ребятишки по лесу шастают, как белки по веткам. Только вот что, лекарь: далековато – два часа туда, два обратно. Тропа нехоженая, камни скользкие от росы по утрам. Бери палку.

– Учту.

Она вернулась к колышку. Левая рука шла уверенно, лезвие снимало стружку тонкими полосками. Я постоял ещё секунду. На языке вертелось что‑то вроде «береги себя», но промолчал. Кирена не из тех, кому говорят такие вещи – она из тех, кому говорят «доска сгниёт», и этого достаточно.

Горт нашёлся у колодца. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и тёр ухо рукавом рубахи. Увидел меня, дёрнул руку вниз, будто ничего не делал.

– Мамка велела мыться?

– Откуда знаешь?

– Батька сказал, а батька от вас узнал, а вы от мамки. – Он шмыгнул носом. – Это она вам сказала, что у меня уши грязные?

– Она сказала, что у тебя рубаха чёрная.

Горт вздохнул с таким видом, будто ему предложили переплыть реку с камнем на шее.

– Ладно, помоюсь. Потом идём?

– Потом идём. На Северный склон.

Мальчишка оживился мгновенно.

– К разлому? Там скалы! Я туда лазил года два назад, Варган потом уши крутил, но я всё равно лазил, там такие выступы…

– Не лазить – собирать Горький Лист.

– А. – Он чуть поник, потом опять оживился. – А потом можно полазить?

– Нет.

– Ну чуть‑чуть?

– Мойся.

Он убежал к ручью. Я вернулся в дом, собрал то, что нужно: нож, тряпку, пустой мешочек, фляжку с водой. Съел кусок лепёшки, запил. Тяжесть за грудиной никуда не делась, но не усилилась – фон. Как шум воды в трубах, который замечаешь, только когда прислушиваешься.

Восточная калитка. Узкий проём, заросший колючим кустарником, через который Горт проскользнул, как ящерица, раздвинув ветки одним движением. Я протиснулся следом, оставив клок рубахи на шипе.

– Тут Наро тропу чистил, – Горт обернулся. – Каждую осень ножом подрезал. С тех пор как помер, заросло. Я ж говорю – без рук и камень сточит.

Тропа на север отличалась от всех, по которым я ходил – суше, деревья реже, подлесок не стелился ковром, а пробивался пучками: жёсткая трава, низкие кусты, камни, покрытые сухим лишайником.

Горт шёл впереди босой, выбирая дорогу между корнями и выступами с механической точностью ног, которые знали каждый камень.

– Тут Рытого батька ходил на охоту давно, ещё до того, как ногу сломал. Говорил, на севере олени крупнее, шкура толще. Мясо жёстче, но его больше. Только ходить далёко, а Варган запретил одним.

– Почему?

– За скалами лощина. Варган говорит, там зверьё водится, которое к нам не лезет. И мы к нему не лезем. Такое… ну, вроде как уговор. Они тут, мы тут.

Негласное перемирие. Экологический баланс, построенный не на силе, а на расстоянии. Деревня существовала, потому что не вторгалась. Хрупкое равновесие, которое мог нарушить один неосторожный шаг.

Через сорок минут рельеф сменился. Земля стала каменистой, тропа сузилась, запетляла между валунами. Горт лез уверенно, перескакивая с камня на камень. Я шёл медленнее. На каждом шаге ногу ставил аккуратно, проверяя опору, прежде чем перенести вес.

На третьем повороте серпантина я остановился.

Не мышцы, не ноги – сердце.

Одышка. Не удушье, не спазм, а просто нехватка воздуха на выдохе, как если бы лёгкие сократились на десять процентов. Пульс – восемьдесят два. Нормально для нагрузки. Ощущение, правда, ненормальное. Тяжесть за грудиной раздулась, набухла, заняла всё пространство от ключиц до диафрагмы.

В прошлой жизни: нитроглицерин под язык, ЭКГ, кардиолог.

Здесь: прислониться к валуну, выровнять дыхание, подождать.

Горт обернулся сверху.

– Чего встали, лекарь?

– Дыхание перевожу. Лезь, я догоню.

Мальчишка кивнул и полез выше. Я стоял, упираясь лопатками в камень, и считал удары – через минуту пульс сполз до семидесяти пяти. Одышка ушла.

Действие настоя ослабевало нелинейно. Неделю назад его хватало на полный контроль. При нагрузке резерв заканчивался, и больное сердце мальчишки проступало сквозь «заплатку», как влага сквозь штукатурку.

Культивация – единственный выход, но каналы не расширяются, субстанция не проталкивается дальше предплечий. Нужен рывок. Рывок – это нагрузка. Нагрузку сердце может не выдержать.

Замкнутый круг – чтобы вылечиться, нужно стать сильнее, а чтобы стать сильнее, необходимо здоровое сердце.

Я оттолкнулся от камня и пошёл дальше медленнее. Шаг короче. Дыхание через нос, выдох через рот, полминуты ходьбы, десять секунд стоя. Ритм, который диктовался не мышцами, а тем, что сидело за рёбрами.

Разлом открылся за поворотом – серая стена камня, расколотая вертикальной трещиной шириной в два шага. Скальный выступ, выпирающий из склона, как ребро. Трещина шла сверху вниз метров на восемь, заросшая по краям Мхом, папоротником и кустистой мелочью.

Горт сидел на краю, свесив ноги, и грыз сухую ветку.

– Вона оно. Батька говорил, тут тряхнуло когда‑то, давно‑предавно. Скалу расколотило, а внутри всё позеленело. Наро сюда ходил точно. Видите, камушки сдвинуты? Как на той тропке к Солнечнику. Его почерк.

Я присел у трещины и заглянул внутрь – полумрак, влажность. Запах земли и горечи, резкий, плотный, забивающий ноздри. И ковёр тёмно‑зелёных листьев на каменных уступах. Зубчатые, резные, с жирным блеском на верхней стороне. Десятки кустов, цепляющихся за щели в камне, за каждую трещину и выбоину.

Горький Лист. Много – больше, чем я рассчитывал. Трещина создавала идеальный микроклимат: тень от стенок, влага от конденсата, защита от ветра. Растения выглядели сочными, здоровыми, жирными.

Сорвал лист, размял. Запах ударил так, что глаза заслезились. На языке появиась кислота – обжигающая, концентрированная, держалась секунд двадцать и ушла, оставив терпкое онемение. Концентрация горечи вдвое выше, чем у ручейных экземпляров. Наро не зря ходил два часа.

– Спускайся ко мне – будешь принимать.

Горт скатился по камню, как по горке. Встал рядом, вытер руки о штаны.

Я работал аккуратно. С каждого куста три‑четыре верхних листа, нижние оставлял, молодые не трогал. Срезал ножом у черенка, чтобы не рвать стебель. Горт складывал в тряпку, расправляя, чтобы не мялись.

– А зачем нижние оставляете?

– Чтобы куст выжил. Снимешь всё, и он засохнет. Оставишь низ, так за месяц отрастёт.

– Как с Мхом? На кладбище вы тоже не весь брали.

– Как с Мхом.

Горт помолчал, укладывая очередной лист.

– Наро так же делал. Я помню, он снимал верхушки, а низ не трогал. Ребята смеялись, мол, жадничает дед, а он говорил: «Жадничает тот, кто берёт всё, а умный берёт половину и приходит дважды».

Полчаса работы. Сорок шесть листьев в тряпке. Руки горчили так, что я чувствовал запах даже после того, как обтёр их о штаны.

На обратном пути Горт болтал – привычная болтовня мальчишки, который не умеет молчать дольше минуты.

– А вы откуда, лекарь? Ну, по правде.

Я не сбился с шага.

– Издалека.

– Ну это понятно. А откуда? С Каменного Узла? Или дальше?

– Дальше.

– Из столицы?

– Нет.

Он помолчал, переваривая. Перепрыгнул корень, подождал меня.

– Батька говорит, вы не похожи на местных – говорите не так. Слова длинные, будто думаете над каждым. И руки у вас не рабочие. Ну, не такие, как у него. Тонкие.

– Были другие, стали тонкие – болезнь.

– Как у деда Наро?

– Похоже.

Горт кивнул с тем серьёзным выражением, с каким дети принимают ответы, которые ответами не являются. Он знал, что я не говорю правду. Но знал также, что взрослые иногда молчат не от злости, а от усталости, и перестал спрашивать.

Шли ещё минут десять. Деревья сомкнулись, свет ушёл, знакомый зеленоватый полумрак лёг на тропу. Горт перешёл на другую тему, будто переключил рычаг.

– Тётка Гильда грит, вы ей колено вылечили. Не вылечили по правде, но полегчало, говорит. Утром встала и не охнула первый раз за год.

– Компресс и упражнения – ничего особенного.

– Ну. А она всей деревне растрепала, что новый лекарь лучше Наро. Только тихо, чтобы тётка Элис не услыхала – она ж обиженная ходит, нос кверху. Мамка говорит, Элис завидует, потому что сама лечить не умела, а хотела.

Я промолчал.

– А Корявый дед всё кашляет, – продолжал Горт. – Вчера ночью так хрипел, что Рытый через стенку стучал, мол, угомонись, людям спать надо. А Корявый в ответ ещё пуще разошёлся. Говорит, я, мол, не нарочно – рёбра трещат.

– Завтра ему отвар отнесу. Сегодня сварю.

Горт глянул через плечо.

– А поможет?

– Замедлит. Не вылечит, но дышать будет легче.

Мальчишка помолчал. Потом тише:

– Наро тоже так говорил. «Замедлю, мол, а там поглядим». Батька говорит, Наро половину деревни на этом «поглядим» вытянул.

Мы вышли к частоколу. Восточная калитка, узкий проём, кустарник. Горт юркнул первым, придержал ветку. Я протиснулся, добавив к утренней царапине вторую.

Дома разложил добычу.

Сорок шесть листьев Горького Листа – тёмно‑зелёные, влажные, горький запах заполнил комнату и не уходил. Горечь лезла в ноздри, оседала на языке, пропитывала воздух, как дым.

Первая партия – двадцать листьев в один слой на тряпке, у окна, на сквозняке. Сушка – два дня до ломкости. Запас на месяц для Корявого.

Вторую партию на варку. Рецепт с двенадцатой пластины Наро простой, как все его базовые решения: Горький Лист плюс Кровяной Мох, кипячение двадцать минут, процедить. Я поставил горшок на угли, бросил четыре листа и ложку Мха. Вода потемнела, запах загустел, горечь с земляным привкусом, как чёрный чай, заваренный тройной дозой.

Двадцать минут. Процедил через тряпку. Тёмная жидкость, почти чёрная, с маслянистым блеском на поверхности.

Систему не вызывал – не хотел цифр. Макнул палец, лизнул. Горечь обожгла и ушла, оставив терпкое послевкусие и лёгкое онемение нёба. Рабочий отвар. Не шедевр, но инструмент.

Перелил в склянку. Заткнул, убрал. Завтра Корявому.

Проверил Синюху – корни на тряпке побелели, подсохли по краям, центр ещё мягкий. День, максимум полтора до кондиции. Послезавтра первая варка антидота‑суррогата. Алли он уже не нужен, но лучше иметь запас.